Дождя не было, однако нудная морось мешала садовым хлопотам. Да, теперь уже только садовым, потому что огородных не стало, на месте былых грядок аккуратно подстриженный газон с потешной фигуркой гнома. Такая погода – хороший повод подняться на крышу, где под большим зонтом ждут удобное кресло и стол с компьютером.

Ульяна обожала своё рабочее место. С крыши открывались сумасшедшей красоты русские виды, здесь дышалось легко, здесь было тихо, спокойно, благостно. Вот уж вправду, мечтать не вредно, вредно не мечтать. Она мечтала, и всё получилось, как задумано: двухэтажный дом с плоской крышей, залитой битумом. А над битумом – не на, именно над! – настелили половую доску, но не впритык, со щелями, через которые уходит вода. Складной зонт, принадлежность уличных кафе, надёжно прикрутили к временному полу и раскрывали по погоде. Под ним можно не только работать и в дождь и в жаркое солнце, но и посидеть с Димой за чашечкой кофе, покайфовать. Этот микроскопический уголок вселенной был причалом для её души.

Работу она нашла с трудом. По возрасту – в разгаре седьмой десяток – журналистика уже не с руки, речь о редакторской стезе. Послала резюме в издательство – большой опыт оценили, обещали ответ через неделю. Но оказалось, ставка уже занята. Послала в другое, и всё повторилось один в один. Когда такой же облом случился в третий раз, Дмитрий принялся через знакомых доискиваться, в чём дело, и выяснил, что Ульяна не в чести из-за её «патриотических настроений», на этот счёт есть какой-то банк данных со стоп-листами. При Советах кадры подбирали по анкетам, сегодня по мировоззрению, и строже, чем раньше.

Наконец её взяли в издательство «Вече», на удалёнку, и с работой наладилось. В свободное от домашней суеты время она сидит на крыше у компьютера и счастлива. Иногда не спится, и ночью тоже поднимается наверх, включает настольную лампу. Кстати, в ясное полнолуние отсюда открывается чарующий, волшебный, сказочный вид. Его нельзя передать словами, но от него невозможно оторвать глаз. В такие ночи они с Димой поднимаются на крышу и в обнимку молча восторгаются подлунным миром, безмерно радуясь, что поселились на Алёшином бугре.

У младшего, Тимофея, студенческая практика в сельской больнице на Кубани. Ульяна хотела, чтобы его прислали в Батурино, под бок к маме, но парень отказался: уже не «маменькин». Старшему, Роме, всей семьёй наскребли на квартиру, да и родной отец академик Краснопевцев подсобил. От Ромы у неё два внучонка, которых он изредка привозит сюда; недавно обмолвился, что на двух они с Надей не остановятся, жена у него нашей породы.

Но, если откровенно, Ульяне больше по душе Сима, Серафима, жена Никиты. Милаха, болтушка-хохотушка, всё у неё либо прекрасно, либо напрасно. Смеётся, что жёны генералов выходят замуж за лейтенантов, вот и она так. А что Никита пока в майорах, это частности быта. Но в Батурино приезжает нечасто, отшучивается, что в гости без бутылки не пойдёшь, а если есть бутылка – зачем в гости? О таких хорошо Чехов писал: «Дурачиться любила, но дурой не была». В Симе, с её негромким рассыпчатым смехом, Ульяна угадывала что-то близкое, своё.

По-крупному настроение у Ульяны хорошее – в семье порядок, для женщины это главное; всё сделано во благовремении. Безтревожность личного бытия, душевное спокойствие, обретённое после долгих лет жизнестроительства, здесь, на крыше своего дома, откуда сквозь морось проглядывают необъятные русские дали, настраивало Ульяну на философский лад. Где-то она вычитала сентенцию: «Пессимизм – это настроение, а оптимизм – это воля к жизни». Но теперь фраза не казалась труизмом, на личном опыте она постигла её мудрость: оптимизм выручал в тяжкие безденежные 90-е, да и сейчас вера в завтрашний день уберегает от уныния.

Потому что в её доме порядок, а жить-то противно.

Они с Дмитрием охотно приняли курс Путина на возрождение державной мощи. Хорошо помнили, как Гайдар в Магадане кричал: «Если дорого жить, уезжайте», а на вопрос, почему уборщица получает больше профессора, отвечал: «Значит, она более востребована». Помнили, как он надрывался: «Никакая микроэлектроника нам не нужна, Бог дал нам нефть и газ… Крым нам не нужен, БАМ бессмысленен». С этой лютой гайдаровщиной правых радикалов от экономики в нулевых сражался Путин.

Но почему духовную сферу он без борьбы оставил в руках либералов – полностью?

По мнению Димы, Путин мудро решил не открывать второй фронт: драка с левыми радикалами от искусства, умалявшими традиционную культуру, в переходное время была сложной, опасной. Но минуло 20 лет, и ничего не изменилось. По-прежнему в моде пришлая пошлость, осмеяние, а то и поругание святынь, отбросы западного масскульта. Атмосфера – точно по Райкину: эпоха поганая, погода дрянная, настроение мерзейшее. Всё кругом плохо, мяса полно, да хамона с пармезаном нет, на шопинг в Милан не слетаешь… Неужто Путин не понимает, что духовная монополия либералов, обесчестивших прошлое, не даёт превратить явный арифметический перевес его сторонников в политический?

Из-за этой монополии общество лопнуло надвое, и отверженные, лишённые публичности сплотились. Ульяна, прошедшая через идейные баталии перестройки, была поражена, узнав об альянсе ярого антикоммуниста Проханова с лидером компартии Зюгановым. Их уродливая смычка, пусть временная, стала симптомом общей распри. Случайно ли некий известный философ – тоже из отверженных – в надцатые годы провозгласил, что России в любом случае уготована смерть, быстрая от рук либеральной митинговщины или медленная в руках Путина.

В общем, жуть стала веселее, только и всего.

Хотя Кедровых драка напрямую не затрагивала, – поиск работы это мелочи быта, – кричащий конфликт портил настроение. Люди политически грамотные, они понимали глубинную суть различий и свели её к предельно ясной корневой формуле: одни рады, что им повезло родиться в России, а другие жалуются, что их угораздило родиться в России.

Вот она, соль драки.

Справа из-за густых елей проглядывал конёк крыши нового дома Вари и Матвея. Вековые ели, посаженные здесь неизвестно зачем и бог весть когда, закрывали обзор, но рубить их рука не поднималась. Эту тему обсуждали на расширенном семейном совете, и Матвей, выслушав доводы доморощенных зодчих, архитектурные прожекты отодвинул в сторону:

– Нет, дамы-господа, друзья-товарищи, негоже корчевать прошлое. Ваш дом поставили на прежнем фундаменте, и смотрите, как прочно встал. И наши красавицы мохнатые – словно оберег, пусть внуков радуют. Так оно надёжнее будет.

Для владельца завода Матвей оказался находкой. Глубоко влез в дело, завод на ходу и, по прикидкам управляющего, скоро начнёт давать хорошую прибыль.

Но выяснилось, что старался Матвей не ради денег.

Ульяна задумчиво смотрела в подёрнутую дождевой дымкой даль и думала о том, что да, не мечтать вредно. Здесь, на крыше, под огромным зонтом, было уютно и душевно. Однако дом-то не достроен… И она жила надеждой, что придёт время, когда над плоской крышей поднимется просторный третий этаж с панорамными окнами. Но вспомнилась ещё одна сентенция – о том, что надежда – это хороший завтрак, однако плохой ужин. Между тем по возрасту они уже полдничают, земную жизнь пройдя наполовину. Как говорит Дима, окрепли духом, словно кирпичи после обжига, живут по философии «три Н» – Нет Ничего Невозможного. И вдруг возникла угроза, с которой не справиться. Как ни странно, мечтательный верхний этаж именно через тревогу был связан в ее сознании с заводскими проблемами Матвея. Не напрямую, не денежно, но ощутимо они влияли на планы достройки дома.

Это началось давно – когда Розальев на развалинах старого коровника соорудил заводик по утилизации мусора. Но в обезлюдевшем селе на грязный сортировочный конвейер рабочих не сыщешь, и хозяин назвал мигрантов. Грамотный на сей счёт Терентий шумел, что Розальев нарушает закон. Пусть бы они приезжали сюда каждый день; а живут в заводских бытовках, что запрещено, власть должна принять меры. Но, видимо, издержки, связанные с непринятием мер, не были чрезмерными, и заводик работал круглосуточно: одна смена в цеху, другая спит за стенкой.

В школьные годы Ульяны повальным увлечением её одноклассников была фотография, и она знала, как печатают фотки. Отснятый кадр переносили с негатива на фотобумагу, опускали её в проявитель, и происходило нечто загадочное: постепенно возникали неясные очертания, а потом как бы ниоткуда являлась отчётливая картинка. История с мигрантами, в воображении Ульяны, развивалась по схожей схеме – проблема тоже проявила себя постепенно.

Сначала возникло лёгкое беспокойство от бурного общения кого-то из батуринских с подвыпившими «жентельменами» – по их навязчивой «просьбе». Потом пошли кривотолки касаемо кровавой междоусобной драки приезжих, после чего пришлось вызывать полицию и скорую помощь. Затем поползли слухи о стычках в магазине – с оскорблениями. А когда Батурино очухалось, когда «Пятёрочка» уже соперничала с «Магнитом» и отпала надобность возить продукты из Переславля, рабочие Розальева начали выписывать в Россию семьи. И стучались в калитки: «Сдай пристройка. Тарельки, вильки моя, деньги твоя».

На улочках появились женщины в хиджабах, нередко с детьми. Ульяна помнила, что именно после хиджабов местные осознали серьёзность проблемы. И дело не в мусульманском наряде – возник жгучий вопрос: что дальше, куда катится жизнь? И словно в ответ, появилось в Батурино кишлачное скопище времянок за околицей, где селились мигранты и куда местные нос боялись сунуть. Ожидая учеников со слабым русским, забеспокоились в батуринской школе, в обиход вошло новое понятие – диаспоральные связи. Жизнь взбаламутилась, люди растерялись.

Матвей беспомощно разводил руками: местных рабочих – раз-два и обчёлся, но не закрывать же завод. Да и на каких основаниях? Розальев на арендованной земле оборудовал бытовки, к нему теперь претензий нет. Конфузливо, нелепо, не по делу оправдывался:

– Я трёх женщин на работу взял, уборка, стирка, готовка. Когда только мужчины – армия, тюрьма, – неизбежна борьба за влияние, за ресурсы, в общем, напряжёнка. С женщинами комфортнее.

Он чувствовал, что всеобщее недовольство обращено на управляющего заводом, – Розальев далеко, а он здешний, вот и стал притчей во языцех. Да и за садовым столом на фазенде Кедровых без словесных перепалок на этот счёт уже не обходилось.

Однажды Ульяна мимоходом, без умысла упомянула, что заходил Терентий и, среди прочего, жаловался на баламутов, которых привечает Матвей, народ недоволен.

Матвей вспылил:

– Да плевать мне, доволен народ или недоволен, что меня дефективным менеджером кличут! Я сам мучаюсь, это главное. Ну уйду с завода, и что? Розальев от этой темы отмахивается… Э-эх, дамы-господа, друзья-товарищи… В том-то и дело, что проблему могу решить только я. – Повторил с нажимом: – Только я! Вот и бьюсь, ночами не сплю. Варя подтвердит.

Эту вспыльчивость пропустили мимо ушей, восприняв в качестве оправдания. Никто не понял, почему только Матвей может избавить Батурино от мигрантов, и допытываться не стали. Но примерно через месяц Варя объявила, что трубит общий сбор и готовит знатный обед – есть повод.

Как обычно, все собрались у Кедровых, и Матвей, таинственно молчавший два первых тоста, торжественно произнёс:

– А теперь поднимем бокал за… – Сделал короткую паузу. – За Розальева! – Опять умолк, позволив обществу недоумённо почесать в затылках. И выпалил: – Который принял мой план по расширению завода!

На этот раз общество не выдержало, разразилось возмущёнными восклицаниями и отказалось принять такой тост.

Матвей терпеливо дождался, когда утихнут протесты, и скупо разъяснил:

– Производительность завода возрастёт почти вдвое за счёт автоматики. А наладчики в Батурино и свои найдутся. Я знал, что замка без ключей не бывает.

Когда улеглись страсти, Варя объяснила, что Матвей давно задумал отказаться от мигрантов, резко сократив штат рабочих. А способ, то есть ключ – избавиться от грязной сортировки мусора. И после долгих изысканий по подсказке московских спецов нашёл новейшую конвейерную ленту. Как ни странно, уговорить Розальева раскошелиться оказалось делом несложным, по расчётам затраты окупятся лет за пять. Оборудование закуплено, скоро доставят, и начнётся монтаж.

– Но! – прервал Матвей, назидательно подняв указательный палец. – Никому ни-ни. В таких делах только и жди непредвиденного… Ничего, сдюжим, на всё воля Божья. Как говорит Жирик, трезвыми мы не сдадимся, а пьяными нас хрен возьмёшь.

После той вдохновляющей новости они с Дмитрием поздним вечером забрались сюда, на крышу, и, вспоминая перестроечные идейные битвы, прикидывали, какие силы стоят за этой тревожной проблемой. Дмитрий вспомнил о нашумевшем в начале нулевых проекте «Антропоток», авторы которого мечтали о смешении рас и предлагали завезти в Россию 70 миллионов мигрантов из Китая и Средней Азии.

Взгрустнул:

– А ведь они, авторы, по сей день на плаву… Мигранты, дорогая моя, это не проблема, а этническое оружие, и помощнее ядерного… Любое лекарство – яд, если использовать в слоновых дозах. Всё в мире зависит от дозы, кстати, в духовном мире тоже. Но это другой разговор. И с мигрантами без чувства меры не обойтись. А мы границы раскрыли, и никому не жмёт… Кош келинидзер!

– Что-что?

– «Добро пожаловать» по-киргизски. Меня разговорчивый таксист научил, объяснил, что перед праздниками бросает машину и идёт в курьеры-доставщики. Заработок выше. В такси, говорит, киргизов много. Похоже, без них и впрямь не обойтись. Это к вопросу о дозе…

Было безветренно и тихо, в морось птицы не скликают сородичей. Экран компьютера давно погас, и наступил час тысяча и одной мысли – так она называла душевный покой в уютном кресле над Алёшиным бугром, откуда видна её ойкумена.

Она всегда была стильной женщиной, понимала в моде, в белье, в косметике, в причёсках. Дешёвые аналоги люксовых брендов не признавала. В юности увлекалась пластинками «на рёбрах» – шлягерами, записанными на рентгеновских снимках, вдоволь нахлебалась гламура. Но, видимо, от природы дано ей было знать то, что к другим приходит с жизненным опытом, и иногда поздно: не во все запертые двери надо стучаться и не во все открытые двери можно входить. Это врождённое чувство меры оберегло от столичных гостиных, где в махровое советское время, не опасаясь акустиков из КГБ, гужевались снобы и куда её приглашали. Впрочем, в значении мужского взгляда ни одна женщина не ошибается… А в смутные, обольстительные годы перестройки, когда карякины бузили с размахом, то же чувство помогло сделать выбор, который в итоге привёл сюда, в новый дом на Алёшином бугре, откуда видно, сколь широка страна моя родная, и где она счастлива. Два года назад они с Димой ездили в Питер, и она по-журналистски поймала сравнение: из «Сапсана» грязные надписи на заборах неразличимы. Её жизнь тоже мчалась стремительно, она не замечала пакостей бытия, принесённых нашествием демократии, не увлекалась обличением сытых, пресыщенных и ненасытных, а без устали строила свой дом – в широком смысле, не только на батуринской фазенде. Был лишь один случай, когда она потеряла самообладание, пришла в тихое бешенство. Случай мелкий, частный, но она учуяла за ним катастрофу страны и оказалась права: в Москве перестройщики снесли беззащитный памятник Павлику Морозову, с чего и началась вакханалия идейного разброда.

Откинувшись в кресле, Ульяна думала о том, что Дима мудро сказал о дозе. Верно, всё в мире зависит от дозы, всеобщий «закон дозы» почище закона тяготения, он всего на свете касается, от лекарств до материнской любви… Тимошу она отпускать не хотела, он впервые ускакал далеко от дома, и правильно сделал, хватит за материнскую юбку держаться. Молодец, чего уж там… Кстати, именно после спора с сыном, которого отговаривала от дальней поездки, Ульяна впервые почувствовала свой возраст. Не физически, в том смысле, что за плечами всё больше прошлого, а впереди всё меньше будущего. Пока был жив Кондрат Егорович, они с Димой были следующим поколением, перенимая уроки прошлого, – по своему выбору. А сейчас дети и внуки через них постигают навыки понимания жизни, они, старшие, теперь одобряют и ободряют идущих следом, как говаривал Кондрат Егорович, держат строй.

Рома идёт по жизни ровно, не прыгая через ступени, но и не спотыкаясь: закончил институт, отслужил срочную, стал младшим научным, защитил кандидатскую. Всё как положено: двое детей, собака, кредит в банке. Кстати, в армии служил по специальности – в ракетных стратегических, охранял особые грузы. Рассказывал, как по сельским дорогам из бетонных плит они сопровождали в Козельскую ракетную дивизию спецмашину с боеголовкой – на ней супер-яркие красные прожектора-мигалки. А памятным тот рейс стал потому, что в день отдыха их повезли в Оптину пустынь, она рядом.

Ни Ульяна, ни Дмитрий, хотя крещёные, – Диму крестили тайком – особого рвения по части религии не проявляли, детство выпало на атеистические хрущёвские годы, когда рушили пятиглавые храмы, возведённые Александром III. Рому она крестила по настоянию Краснопевцева; по его словам, все, кто связан с ракетами, к церкви относятся с пиететом. Кстати, Кондрат Егорович, ссылаясь на фронтового друга Мартынова, тоже об этом говорил. И Рома первым в семье стал набожным, обряды соблюдает, хотя не слишком строго, носит освящённый нательный крестик с распятием, водит дружбу с протоиереем Крутицкого подворья отцом Сергием.

О том, что в Батурино восстановили храм и там начались церковные службы, Ульяна знала. Но это событие, которого многие ждали, прошло мимо Кедровых. Как раз в те дни в Батурино случился большой пожар, он-то и привлёк внимание.

Пожар все называли сенсационным, потому что среди ночи вдруг вспыхнул расписной терем инаколюбящих. Оказалось, не случайно, не без причины: на следующий день в полицию заявился сторож, которого владельцы терема наняли для охраны и обряжали Львом Толстым, и сказал, что пришёл с повинной. Поджог он устроил, будучи выпивши, но не сокрушается и готов страдать за криминал, который злодейством не считает и учинил намеренно. Терентий в красках рассказывал о происшествии, взбаламутившем Батурино, он знал сторожа, бывшего совхозного тракториста, говорил, что мужик – не забулдыга, наверняка не по пьяни гомосеков поджёг, а со смыслом; видимо, насмотрелся их богохульств и греховных пиров, душа не выдержала, соскочил с нерва. По рассказам Терентия, батуринские ездили в Переславль на суд, выгораживали сторожа за праведную прошлую жизнь, и срок ему дали небольшой.

Да, Ульяна помнила всё это, но только сейчас, подумав о набожности старшего сына, сопоставила два события: притон гомиков сгорел чуть ли не накануне освещения батуринской церкви. Мысленно улыбнулась прозрению, раньше за ней таких умонастроений не наблюдалось. И неожиданно для себя решила, что надо обязательно пойти в церковь, поставить свечи за живущих и ушедших, свечное благочестие зачтётся. И вообще… Ей есть о чём молиться… Эту мысль пометила нотабене.

Лежавший на столе мобильник просигналил об эсэмэске. Сообщение прислала Лидия Ивановна: подтверждает, что будет в Батурино на следующей неделе, и значит, пирушка состоится. В институте она в ранге консультанта – возраст! Свободного времени больше, они общаются чаще. В новом доме Кедровы отвели ей гостевую комнатку, и она приезжает с ночлегом. Как всегда, они трапезничают за садовым столом, и Лидия Ивановна с дежурной шуткой о том, что намерена просить у Ульяны гастрономического убежища, излагает свою точку зрения на текущие события. А на сей раз Кедровы предложили отметить её день рождения, она сейчас совсем одинока.

«Надо бы порасспросить её относительно тех, кто радуется, что родился в России, и тех, кого угораздило в России родиться, – подумала Ульяна. – Как наши дни выглядят на фоне вековых противостояний петербуржцев и красных сотен?»