Спустя почти двадцать лет Кондрат Кедров снова сел в насиженное кресло у стола-секретера, у окна, из которого виден шпиль высотки МИД на Смоленке. Почти двадцать лет назад он уступил домашний кабинет усыновлённому внуку Никитке и теперь вернулся на законное место. Двадцать лет назад он сам перетаскивал массивное кресло из кабинета в гостиную, но сейчас ему не под силу такие тяжести. Зато кресло с лёгкостью ворочал возмужавший Никита.

Когда-то прочитал в газете, кажется, «Литературной», заметку о писателе: получил новую квартиру и… перестал писать. Тревога была серьёзной, и пришлось звать психологов. А они поставили любопытный диагноз. Оказывается, из окон старой квартиры была видна башенка, глядя на которую писатель «ловил вдохновение»; а окна новой квартиры в упор смотрят на соседнюю многоэтажку, и он, потеряв «ориентир», не может собраться с мыслями. Ту забавную заметку Кедров запомнил, ибо сам испытал нечто подобное. Ему хорошо думалось, когда он вперял «невидящий взор» в шпиль, венчавший здание МИД. Теперь, когда он снова перед глазами, ему хорошо вспоминалось.

Через пару лет он, ЕБЖ – оговорка «если буду жив» въелась с военных лет, – отметит 90-летний юбилей. Самое время подводить итоги, чем Кондрат и увлёкся, заняв привычное место за письменным столом и каракулями делая на листе бумаги только ему известные пометки. Начал с синодика эпох, канувших в историю на его долгом веку, полном жертв и геройств. Когда-то они с Мартыном подсчитали, через какие этапы довелось пройти, и гадали за рюмкой коньяка, что дальше. В страшном сне не могло привидеться, что в Лету канет сама страна. Для Кондрата гибель СССР была таким потрясением, что померкло всё прежнее, не забылось, а именно померкло. После 91-го он говорил, что ему, не покидая отчего дома, довелось жить в двух разных странах. Теперь, по прошествии лет, он мог сказать, что прожил две полноценные жизни, и обе завершил победой.

В первой жизни он, простой сибирский парень, стал Героем войны, а потом, живя в согласии с совестью, дорос до высоких партийных званий. Но советская жизнь уже не вызывала душевного отклика, представая перед мысленным взором лишь круговертью, калейдоскопом событий, не позволяя ни в одно из них углубиться.

Иное дело вторая жизнь, начавшаяся с краха всего и вся, – не только по части семейного благополучия, но и в смысле душевного опустошения. Для него это было трагическое время гнетущей печали, душевных терзаний и чёрных вестей. На стыке эпох он ощущал себя лишним человеком, инвалидом с ампутированным смыслом жизни.

Новая страна тоже была инвалидом. Омытая водами многих морей, но без торговых портов. С самыми длинными в мире, но настежь распахнутыми границами, через которые утекали несметные богатства, – смешно, прибалты стали главными поставщиками цветных металлов, контрабандой уворованных у России. Страна жила в мучительном ожидании, когда истечёт регламент ядерных ракет и мировой гегемон начнёт говорить с ней языком обуздания.

В те осатанелые годы, тоскливо и бездельно слоняясь по арбатским переулкам, Кондрат угадывал ужасающую перспективу: ярмо зависимости уже накинуто, Россия сдана в аренду западным монополиям, её готовят к закланию по схеме разделки говяжьей туши. Его одолевали покойницкие настроения, в сознании мелькала мысль о Юлии Друниной, прошедшей фронт и не пожелавшей видеть катастрофу СССР. Однажды зимой, в Барвихе, на лечебном маршруте он увидел на голой берёзе ворону; был сильный ветер, и она истово балансировала на пляшущих ветвях. Этот образ шаткости застрял в памяти, и Кондрат в то бесноватое время часто вспоминал его.

Но прошла четверть века, и всё круто переменилось. Страна в новом географическом обличье обрела державную устойчивость. Построены порты, закрыты границы, есть новейшая «Булава», гарантирующая ядерный паритет. В ЦК Кедров был приобщён к государственной тайне и знал, почему срочно возводили воспетую в стихах Братскую ГЭС, – рядом, в Ангарске, строили громадный центрифужный комбинат для добычи обогащённого урана. Сегодня его рассекретили, и Кондрат вычитал, что там со скоростью 1500 оборотов в секунду крутится уже пятое поколение центрифуг и есть задел на девятое. Человек государственного мышления, Кедров держал в уме всю толщу русской истории и понимал, что житейские несварения, тяготы быта, а иногда и окаянщина, от которых страдает народ, – это неизбежная плата за возрождение тысячелетней державы.

Но разве его вторая жизнь не идёт по тому же сценарию – от полной безнадёги к вере в завтрашний день? Обосновавшись за письменным столом, он нашёл в секретере блокнот с логотипом «ЦК КПСС», оставшийся от былых времён, и записывал вести текущих дней: «Из Усть-Луги ушёл первый танкер в 100 тысяч тонн, на Магнитке пущен стан–5000…» Листал, и настроение поднималось, фантомные боли от пущенной в распыл советской мощи утихали.

Однако кое-что смущало. У Кондрата было много свободного времени, он с помощью Алёны освоил интернет и часами сидел в фэйсбуке. Сетевое глумление и улюлюканье вкупе со свирепым негативом, заполнившим прессу и ТВ, тревожило. Он помнил перестройку, когда десятки тысяч агентов влияния взбаламутили страну разнузданной критикой всего и вся, и ничуть не сомневался, что теперешний вал чернухи и катастрофизма тоже не самостийный, а заказной.

И только ли агенты влияния? О чём говорить, если вот он, на письменном столе, «Акт о российской демократии за 2002 год», принятый Конгрессом США. Этот документик по старой памяти Кондрату презентовал бывший главред «Известий» Ефимов, – вместе с пузырьком корвалола, знал, что понадобится. Текст нудятина, но какие цифры! За 10 лет американцы создали в России 65 тысяч неправительственных организаций! А кто платит, тот заказывает музыку…

Помнил Кедров и другое.

Путин во время визита в США говорил об «информационном сопротивлении» американских СМИ, искажающих позицию России. А Кондрат с институтских лет знал: термин возник в эпоху противодействия прессы «новому курсу» Рузвельта после биржевого краха 1929 года, когда газеты Моргана и Рокфеллера изгалялись над президентом. И понимал, что информационное сопротивление политике Путина в России столь же сильно, как было во времена Рузвельта в Америке. «Почта и телеграф» захвачены явными или скрытыми недругами России.

Он с ужасом слушал по ТВ засланного медиастервятника «канадско-подданного» Шустера, который вопил: «В России паника! Рубль падает! Россия живёт в ощущении грядущей катастрофы!» В итоге спрос на доллары рос и, чтобы погасить панику, ЦБ терял ещё полмиллиарда «зелёных». Кондрат не раз слышал провокационные вбросы, недоумевая: как такое возможно?

Знаменитое «Па-ча-му?» Мартына в последнее время не раз звучало в ушах Кедрова. Слишком уж мрачила душу, не соответствовала новой, державной поступи России походная музыка; ритмы и мотивы духовной жизни угрожали сбить шаг. Поневоле думалось, что эта музыка тоже заказная. Вот же, чёрным по белому написано в «Акте»: финансировать НПО «при сохранении за США регулирующих и контролирующих функций».

Впрочем, тревоги по части походной какофонии не заслоняли внятную перспективу. И этот оптимизм плотно стыковался с душевным ликованием: завершена личная миссия, которую двадцать лет он считал главным делом своей второй жизни.

Кондрат вспоминал давний день, когда нежданно-негаданно стали явью его тайные мечтания: Варя, от которой ушёл Дмитрий, просила усыновить внука. Вспоминал, как среди забот, тревог, сомнений того времени он был счастлив, с молодым задором бегал по магазинчикам, покупая малышу свежую молочку. И недоумевал задним числом, каким образом им с Зиной удалось вытянуть Никитку на мизерную пенсию.

Вспоминал и незабываемое гостевание у Мартына в Бескудниках, когда Глеб с воплями «Па-ча-му?» обласкал матом новоявленных господ от власти и пэрэдовых светлоликих властителей душ, поборников содомского разврата. В тот раз Кондрат сетовал, что в нашей элите случилась мутация, а генетический сбой – дело наследственное, от нынешних политических даунов доброго семени не жди. Всё пропало на веки веков! Но Глеб не согласился, мудрейшую мысль вбросил: так мы же с тобой, бившиеся за Родину, ещё живы, и мы, поколение подвига, обязаны оставить в потомках свой, непорченый набор хромосом.

А ещё Глеб, посвятивший жизнь ракетному делу, напророчил: такая громадина, такая историческая махина, как Россия, может державно возродиться только через войну.

Помнится, в лёгком подпитии он возвращался в Староконюшенный на такси и думал о том, что Никитка, на счастье, родился в СССР, под занавес. Эта сугубо семейного свойства случайность в сознании Кондрата приобретала символическое значение – в Никитке нет генетического сбоя. И дед клялся себе и товарищам по оружию, что вырастит внука в своих традициях.

Почти двадцать лет назад поклялся…

А Никита рос молодцом. Наслушавшись рассказов деда, начитавшись книжек, которые подсовывал Кондрат, насмотревшись победных фильмов, он сызмальства мечтал стать военным и упросил отдать его в пятый класс Первого кадетского корпуса на Тимирязевке. С тех пор на Староконюшенном Никита пребывал лишь по выходным, с детства привыкая к военному быту.

Потом был полицейский колледж на Сходне.

Тот разговор с внуком запомнился. Никита жаловался: тяжело даются математика и физика, природа наделила интересом к гуманитарным наукам. И потому хотел бы он уже с 10-го класса постигать юридические тонкости. Кондрат порадовался не выбору, какой предпочёл внук, – ещё сто раз передумает! – а тому, как Никита обсуждал своё будущее. По-взрослому, без мнимостей и фантазий. Полицейский колледж, куда ломилась молодёжь, избрал не по моде: выяснил, что там есть группа с нужным уклоном.

Кондрат сказал:

– Что ж, парень, давай, двигай. Но денег на учёбу нет, бейся, чтобы пройти «по бюджету».

Ну, он и пробился, с блеском сдав экзамены.

Закончил колледж с одной четвёркой по математике. И что дальше? Работа в полиции, куда ловчили приятели, не влекла, так и сказал деду: «Ты же знаешь, не для того учился». И выбрал то, о чём Кондрат мог только мечтать, – пограничный корпус имени генерала армии Матросова.

День, когда внук впервые заявился домой в военной форме, стал для Кондрата праздничным. Внешне он, как обычно, эмоций не проявлял, повелев тщательно следить за выправкой, но в душе ликовал. И в награду – непонятно кому, Никите или себе? – обещал, что он, Герой Советского Союза, готов выступить перед будущими пограничниками.

А ещё через год были месячные абитуриентские сборы – строжайшая проверка претендентов по всем статьям. От знаний до физподготовки, от семейной анкеты до сведений о родственниках в третьем колене – как-никак, система ФСБ, у неё свои правила. И 1 сентября Никита принял присягу, став курсантом пограничного училища в Голицыно.

Начиная с колледжа Кондрат опекал внука неотступно. Раз в неделю требовал подробного отчёта о плюсах и минусах прожитых дней, причём, что считать плюсом, а что минусом, решал сам Никита. Это был любопытный «финт», который Кондрат отработал за десятилетия кадровой службы в ЦК. По ответу на внезапный вопрос об оценке собственных действий можно дополнить представление о человеке. Некоторых такой вопрос вообще ставил в тупик. Применительно к внуку метод был полезен для наставлений по части самооценки.

Вот так, неделя за неделей, он шагал рядом с Никитой по нехоженому полю новой России, а вернее сказать, жил Никитой, ибо отчёты внука наполняли смыслом и его жизнь. Колледж, пограничный корпус, училище…

Внук, а по документам сын, окончил училище с красным дипломом. И настал день, когда перед дедом предстал прапорщик Никита Кедров в фуражке с зелёным околышем, направленный для прохождения военной службы в подразделение паспортного контроля аэропорта Шереметьево.

Так Никита, стоя навытяжку, взяв под козырёк, и доложил деду, по семейной традиции прибыв на Староконюшенный с тортом. Это были высокие минуты! Растроганный Кондрат не удержался, обнял внука и впервые в жизни пустил слезу. Старческую, понятно, скупую.

В то радостное чаепитие Никита объявил, что переезжает на съёмную квартиру, и перетащил громоздкое кресло из гостиной в кабинет.

И вот теперь, сидя за письменным столом, «погрузившись в себя», выводя на листе бумаги непонятные узоры, – привычка далёких служилых лет, – Кондрат отдыхал душой от трудов непростой жизни, перебирая в памяти первые шаги Никиты, выбравшего офицерскую судьбу. Это была его, Кондрата Кедрова, великая победа, одержанная во второй жизни, начавшейся трагически. И о ней он доложит Глебу Мартынову, когда встретятся они в поднебесных высях: исполнено заповеданное, успел передать гены победителей поколению внуков, которым рулить будущим России.

Да, на душе легко, свободно. Он сделал всё, что должен в этом бренном мире, и вправе предаваться размышлениям на темы, которые считал беззаботными, – в том смысле, что они не соприкасались с насущной злобой дня. Эти темы постучались в сознание недавно, когда начала налаживаться жизнь – и страны, и клана Кедровых. При множестве текущих житейских передряг Кондрат стал подмечать благие свойства новых времён, и праздные размышления вышли на передний план. Он предавался беспечным раздумьям, которые вовлекали «в дело» его огромный багаж знаний, политического опыта, пониманий и жизненной выучки.

Он хорошо знал историю и однажды задумал сопоставить разные периоды российской жизни не по Марксу, чья «пятичленка» в СССР была альфой и омегой диалектики, а без политики, – поставил в один ряд царей и секретарей. Расчертил таблицу с графами по экономике, культуре, религии и прочими параметрами государственного бытия, слева обозначил годы царствий и стал дотошно её заполнять. Два дня пыхтел над трендами истории, пришлось и в энциклопедию заглядывать. Но когда закончил труд…

Он не верил своим глазам, обомлел! Ему так ясно выявилась логика российского развития, что дух перехватило. Чтобы успокоиться, долго всматривался в шпиль мидовской высотки, мысленно переваривая своё открытие, и потом чётко сформулировал то, о чём криком кричала таблица.

Ну конечно! В национальной, не политической системе координат историческое движение России идёт по двум линиям. Одна из них обозначена явственно: это Ленин – Хрущёв – Ельцин. Периоды их властвования имеют схожие черты, памятны умалением национальных традиций, оскудением духовной жизни, небрежением к коренным интересам России и, как следствие, экономическим упадком. Героями тех лет становились интернационалисты или общечеловеки, что одно и то же. Независимо от побуждений и расчётов, эти вожди вели государственный корабль на рифы.

Но так же явственно в таблице проступала другая линия исторического движения, когда во главу угла ставили коренные российские интересы, в почёте была национальная культура, уважали русскую старину. Когда возрастала державная мощь и образцом для подражания становились радетели Отечества. Судя по таблице, эта линия ведёт от Александра III к Сталину.

Открытие, сделанное за письменным столом, привело Кондрата в смятение. Элегическое настроение, с которым он взялся за досужее дело – поворошить историю, покопаться в анналах, – испарилось, уступив место глубокому раздумью. Задумчиво глядя на шпиль высотки, он понял: вопрос столь серьёзен, что надо включить мозги по-настоящему.

А думалось ему лучше всего во время прогулок. Это, впрочем, известно, многие об этом писали: неспешная ходьба по знакомым маршрутам ускоряет бег мыслей.

Был ранний вечер, после часа пик машин поубавилось. Прохожих в арбатских переулках всегда немного, а после рабочего дня они и вовсе редкость – местных мало, к тому же у большинства загородные дома. Кондрат, заложив руки за спину, медленно вышагивал по знакомым улочкам, избегая тех, где уже вспахали асфальт, чтобы класть тротуарную плитку. В Калошином вспомнил дом, в котором жил Валерий Петрович Манзеев, замзав строительного отдела. Среди цековских он славился двумя присловьями. По поводу Запада говорил: «Не знаю, кто победит – мы их или они себя». А ещё многомудрым комментарием к метеосводкам: «Погода в нас самих, а за окном времена года». В аппарате ЦК многих за глаза величали по их «коронным» фразам, наверное, что-то числилось и за Кедровым.

«А про погоду в нас самих Манзеев верно изобрёл, – думал Кедров. – С утра во мне был штиль, а сейчас как бы шторм не разыгрался». Вернулся мыслью к историческим изысканиям и вспомнил о квадрате Декарта, про который сказала Лидия Ивановна. Вот что значит посмотреть на вопрос с четырёх сторон – новые смыслы открываются. А он всю жизнь сложные проблемы лишь с одной стороны разглядывал. За Декартом весьма кстати вылез хрестоматийный Гегель со своим кротом истории, который роет медленно, но хорошо. Эх, вернуться бы в прошлое с сегодняшним умом! Мысленно улыбнулся: самое время начать с чистого листа, когда в тетради страниц не осталось.

А погода продолжала портиться. Размышляя о двух линиях движения России, поставив в один смысловой ряд хрущёвскую слякоть и нынешний бал сатаны – одной задницы половинки, – Кедров от вчерашнего дня, от царей-секретарей обратился ко дню сегодняшнему. По какому из двух путей идёт Россия сейчас?

Президента Медведева он ставил в ряд лидеров, которые вели страну по первому пути. Дотошно вникать в суть его правления Кондрат не считал нужным, ибо давно выставил оценку. Он много десятилетий был приближен к верховной власти, знал её пыльное закулисье, умел читать между строк и понимал, какие поступки вождей пагубно сказываются на их реноме. Речь не о политике, а именно о поступках «просто так», не продиктованных обстоятельствами. Такие случаи выявляют истинное мировоззрение лидера, становятся маркерами, что и позволяло Кедрову оценить, по какой из двух линий ведёт страну лидер.

За Медведевым числился такой случай.

Он пригласил в президентскую резиденцию модную английскую поп-группу, которой восхищался в дни молодости. Тех музыкантов не звала к себе даже английская королева, а президент России радушно принял под телекамерами. Для Кондрата тот случай и стал маркером, определившим место Медведева в череде российских правителей.

Путин поступил ровным счётом наоборот. Он принял президента США Обаму в нарочито русском стиле – под балалайку и за самоваром, который сапогом раздувал мужик в красной косовортке. Конечно, антураж был выбран не «просто так», вершилась большая политика. Но для Кедрова событийная логика говорила о том, что принято называть образом мыслей.

Впрочем, Путин в те годы был премьер-министром, а это, как говорят в Одессе, две большие разницы. Кондрат не мог выкинуть из головы гнилую мыслишку о том, что Путин ввиду выборов «играл» на публику. И готов ли он, Кедров, по первым двум президентским срокам поставить Путина в один ряд с Александром III и Сталиным, при которых возрастала державная мощь России? Сумеет ли Путин ответить на вызовы своего времени?

В тот вечер он долго прогуливался по арбатским переулкам, вернувшись домой с забавным мнением о себе любимом. Только-только обрёл свободу предаваться досужим размышлениям на вольные темы – и сразу подступила новая гражданская забота. Он знал себя: теперь будет тревожно думать о двух русских линиях, оценивая этой мерой кремлёвские деяния.

Наверное, душевное радение за Отечество ему на роду написано.