– Малаховка наша когда-то была, можно сказать, местом ссылки, – докладывал Алексей Журба дорогим гостям. – Я разыскал в архивах, что здесь пребывала знаменитая Мария Спиридонова. В царской России к чему только её не приговаривали за террор – к смертной казни, к бессрочной каторге. А большевики простили и отправили под надзор ВЧК в Малаховку. Но и отсюда она через пару лет сбежала… А в 80-х в Малаховку сам себя сослал знаменитый методолог Щедровицкий, которого выгнали из КПСС за связь с диссидентами и который славил Горбачёва за развал СССР. Он, кстати, за этим столом сиживал, мы с ним приятельствовали, оба в здешнем инфизкульте работали.

Кедровых, с которыми породнились через Алёну, в доме Журбы встретили душевно, учинив званый обед. Но родственные связи – само собой, а у старших вдобавок возник обоюдный интерес по части общения, оказалось, они не раз пересекались, хотя и косвенно. Журба вспоминал Глаголева, работавшего в МОСТе с Бобковым, и историю русского американца, лауреата Нобелевки Василия Леонтьева. Кедров рассказывал, как в ЦК КПСС подбирали людей для пражского журнала «Проблемы мира и социализма», где отбывал срок Журба, знавший Лациса, Карякина и прочих прорабов перестройки, рушивших СССР. Да и Щедровицкого, радевшего за развал СССР, прекрасно помнил.

– Как историк не устаю поражаться новым свойствам времени, – размышлял Журба. – Смотрите, Кондрат Егорович. В СССР 80-х молодёжь прекрасно знала имена громких личностей послевоенных и даже довоенных лет, они часто мелькали в кино, по телевидению.

– Отец, ты же сам говорил, что имя Сталина при Хрущёве вычеркнули из памяти целого поколения, – не согласился Ферапонт.

– Сталина вычеркивали из истории дважды: при Хрущёве и при Ельцине. Школьники 60-х вообще не слышали о Сталине, а 90-х – что-то слышали о жестоком тиране. Это особый случай, о нём и разговор особый. Я о другом. Кто учился в 80-х, знали имена известных персонажей советской эпохи. А сегодня молодёжь знать не знает, кто такие Лацис, Карякин, Заславская. Двадцать лет назад эти медийные личности гремели, а ныне напрочь забыты.

На сей раз не согласилась Алёна:

– Алексей Семёныч, дело в обилии инфы, в ней и утонули ЛОМы прошлого десятилетия. По себе знаю, каждый день слышу новые имена, которые забываю через неделю. Пять лет вижу по ТВ знаменитость, а исчезла она с экрана, ещё через пять лет её и не вспомню. На слуху – на виду кто-то другой.

Кондрат слушал с интересом. Верно, почему так быстро исчезли из ментального обихода герои перестройки? Молодёжь их не забыла – она о них и не слышала. Персонажи, пришедшие на смену, затмили предшественников, не осознавая, что сами тоже станут «сменными декорациями».

Но думал Кедров о другом, о житейском. Ферапонт с Алёной пригласили стариков поглядеть, как они обустроились в Малаховке, и познакомить со старшим Журбой. Клан Кедровых разрастался. Вроде бы случайный Ферапонт оказался таким, что лучше не бывает, и вот они с Зиной гостюют у молодых в Малаховке. На дворе всё в снегу, январит, вьюжит, а здесь тепло, уютно, душевно. Дом не ломится от достатка, но полон счастья. Так и сказала хлопотливая хозяйка Зоя Ильинична, счастливая, что стала бабушкой.

Ульяна не раз приглашала старших Кедровых на Люсиновскую – то отведать блинов на Масленицу, то на куличи в раннюю Пасху, а порой и просто на свои кулинарные изыски. Кондрат отнекивался: к нам приезжайте – какая разница, кто у кого? Да и сюда, в Малаховку, он приехал по настоянию Алёны, гордившейся героическим дедом, и считал визит обязаловкой. Но вышло иначе, и на старости лет он понял, как это приятно – по-домашнему трапезничать в кругу людей, близких и по родству, и по убеждениям. Подумал: «Надо бы собраться вот так, по-семейному, и у Дмитрия. Зимой. Летом-то они в Батурино».

Только подумал, а Ферапонт про Батурино и вспомнил. Звонил Терентий, говорит, приезжал глава района, собрал народ и сказал, что будут реанимировать школу, старое здание переиначивать, это дешевле и быстрее.

– Для кого школу? – удивился Кедров. – Если мне не изменяет склероз, из коренных жителей в Батурино только старичьё вроде меня. Молодого подроста нет.

– Именно! Я об этом и спросил. А оказывается, депутация новосёлов – в Батурино их зовут дачниками, а они и есть дачники, все с московскими квартирами – ездила в Переславль, хлопотала о школе. Понимаете, Кондрат Егорович, дома теперь строят тёплые, зимние, комфортные, и люди хотят жить в Батурино круглый год, работая на удалёнке; она сейчас в моде, кстати, в Малаховке тоже. А где детям учиться?

– Деда, когда папа построит дом, вот увидишь, они с Ульяной тоже в Батурино переедут, если Тимоше будет где учиться. А мама вообще ждёт не дождётся пенсии, чтобы туда перебраться… Московские квартиры можно сдавать, тоже денежка.

– Кому сдавать? – с хитрецой спросил старший Журба.

Алёна пропустила подвох, ответила, не задумываясь:

– Ну, мало ли кому. В Москве приезжих много.

– А не слишком ли много? Как бы не получилось, что москвичи по деревням разъедутся, а их место приезжие займут. В Малаховке понаехавших уже пруд пруди.

– Отец, в Батурино проблема похлеще. У Матвея на заводе рабочие только из таджиков. Правда, пока всё спокойно.

– Именно что пока! – воскликнула Алёна. – Я с Матвеем чаще тебя общаюсь, он в жуткой тревоге, был случай бытовой агрессии. Говорит, что уже «белый ключ», вот-вот закипит.

– Что такое «белый ключ»?

– Деда, а ты не знаешь? Вот что значит не хозяйствовать на кухне. Вода перед кипением становится белой от пузырьков.

Ферапонт, ни к кому не обращаясь, словно подумал вслух:

– В Батурино только этого ещё не хватало…

– Чего этого, Фера?

– Забот с мигрантами… Каминг-ауты там уже были. Ты, отец, не представляешь, какой это кошмар. Я в тот день в Батурино пребывал, у Терентия опять неполадки с отоплением. И тех ещё прелестей нагляделся…

Алёна поддержала:

– Он та-акое рассказывал! Ужас ужасный!

Кондрат не понял, о чём речь, но допытываться не стал. Его захватила болезненная проблема мигрантов, которую он частенько крутил в голове, обдумывая методы её решения, но трезво оценивая свои варианты, понимая, что это фантазии далёкого от реальной жизни диванного эксперта.

Но вскоре вновь услышал о загадочном ужасе ужасном.

На Масленицу Ульяна, как обычно, собралась печь блины и дежурно пригласила свёкра в гости, не рассчитывая на согласие. Однако на сей раз, к её вящему удивлению, он откликнулся, и она готовилась к праздничной трапезе по-настоящему. А если Ульяна за что возьмётся, никогда не получится как надо – всегда с избытком против нормы. В итоге угощений набралось столько, что сам собой возник вопрос: не устроить ли званый обед?

Впрочем, идею подбросил Дмитрий. Он загрустил по поводу того, что они давно не общались с Лидией Ивановной, – когда старый дом снесли, она перестала приезжать в Батурино. Возможно, посчитала обременение, наложенное при продаже, исчерпанным, к тому же Кедровы её уже не приглашали – из-за разрухи на фазенде. И Дмитрий предложил:

– Уля, наверное, Лидия Ивановна на нас в обиде… Не позвать ли её на блины вместе с моими предками? Не знаю, найдёт ли общий язык с отцом, но обоим будет интересно, это наверняка.

Лидия Ивановна была рада звонку, а уж когда услышала о приглашении на блины, и вовсе растаяла. Не скрывала чувств:

– С огромнейшим удовольствием. Я, откровенно говоря, решила, что вы обо мне забыли, наш с вами контракт формально себя исчерпал, этических претензий нет. Буду, обязательно буду!

В итоге получилось застолье на шестерых, включая Рому, который пошёл по стопам отца и был младшим научным в его институте.

Настала уже широкая Масленица, и стол Ульяна накрыла от души. Когда, рассыпаясь в комплиментах хозяйке, вдоволь распробовали блинов со сметаной, сыром и красной рыбой, начались воспоминания. Кондрат Егорович с умилением баял, как на Масленицу в санях, запряжённых мухортой кобылой Зорькой, с вскриками «На санях кататься, в блинах валяться!» возил ребятишек по Сухому логу дед Василий – между прочим, под звон колокольчика «Дар Валдая», вот так-то. Лидия Ивановна помнила, что в Батурино строго держались распорядка масленичной недели, расписанной по дням, – от встречи и заигрыша до Прощёного воскресенья; всей деревней вторнично катались с горок, в четверг прыгали через костры, а уж чучело сжигали всегда сообща. И сам собой возник вопрос: а сейчас-то как в Батурино народные праздники празднуют?

Тут и всплыл «ужас ужасный».

– Какие праздники! – воскликнула Ульяна. – Нет сейчас в Батурино никаких народных гуляний! Другие ныне пошли шествия, отвратительные, антинародные.

Старшие Кедровы и Лидия Ивановна, не понимавшие, по какому поводу кипятится Ульяна, вцепились мёртвой хваткой: а ну-ка, докладай, и немедля. Подробностев давай!

– В другой раз, – пыталась отвертеться Уля. – Не хочу вам аппетит портить.

Но старшее поколение было неумолимо: сказывай, посвяти в новые тайны Батурино. Без разгадки твоих ужасов блины в рот не лезут.

Впрочем, едва Ульяна обозначила тему, шутки кончились.

В день инаугурации президента Путина, одновременно с бузой на Болотной, батуринские инаколюбящие вышли на коллективный каминг-аут.

О том, что в селе ещё в разнузданные 90-е обосновалась колония радужных, было известно: в глухой деревне, подальше от осуждающих взглядов, несколько скрытых геев купили дом, где тайно предавались незаконным в ту пору прелюбодеяниям. Деревенские поговаривали, у них чуть ли не до свального греха доходило. Когда однополым дали послабление по юридической части, они стали шумно шататься по деревенским улицам, благо приструнить их некому. Но постепенно Батурино оживало, в какой-то год радужным дали отпор, и они спрятались за забором до неба. Построили на месте старого дома роскошный особняк с автостоянкой, разукрасив его во все цвета радуги, и стал он их притоном.

Слушая Ульяну, Кедров вспомнил давний день, когда они с Филиппом пешочком шли от Зубовской к Старому Арбату и на Пречистинке увидели расфуфыренного голубого господина с сильно вихляющей походкой, напоказ, с вызовом козырявшего своей особостью. Да, уже в те годы Ульяна жаловалась на шабаш батуринских геев. Но те разговоры сошли на нет, Кондрат о них забыл.

И вдруг тема вылезла снова. Крупным планом! По словам Ульяны, тайный притон со временем превратился в легальную «базу расслабления», тропа к которой расширилась вместе с асфальтовым просёлком. Начались новые причуды. Сторожем наняли живущего о забор бывшего колхозного тракториста Васю Забровина, но велели ему отрастить густую бороду, нарядиться Львом Толстым и гостей встречать подпоясавшись да с посохом. От Васи и утекают шокирующие подробности бытования гомосеков, чему хозяева не препятствуют. Даже легонько поощряют его болтливость. Поэтому известно, что гости приезжают на всё более дорогих машинах, что среди них появились начальствующие личности, и был случай, когда кто-то прибыл с охраной.

Потом Вася известил, что в голубом доме – так окрестили радужный замок – появилось то, что при Советах называли наглядной агитацией: плакаты с лозунгами «Лучше явно, чем скрытно», «Гей – это звучит гордо!» И ему объяснили: когда хотели запретить геев, петицию в их защиту подписал сам Лев Толстой, – потому его Толстым и обряжают. И вообще, голубые больше не хотят прятаться, и он часто слышит, что они говорят об «идее открытости».

– Понимаете ли, в чём дело, – разъяснил Дмитрий, – мы с Улей этой темы не касались, она для нас не существовала. Голубой дом на другой околице, от нас неблизко, мы об этой публике позабыли. А когда они на гей-парад вышли… После него Уля и собрала этот кейс.

– Гей-парад? – изумился Кондрат. – Это же запрещено.

– Нет, Кондрат Егорович, законом не запрещено. Другое дело, что в Москве опасаются уличных драк, не разрешают. Помните, казаки им наподдали? А в деревне-то, они думали, кто против выйдет? Квартальных надзирателей нет, полиция далеко, а во-вторых, за парад гордости ничего предъявить нельзя. Потом я по-журналистски с этим разбиралась, и выходит, если бы они вышли с флагами и лозунгами, не оскорбляя общественные вкусы ни видом, ни поведением, то – имеют право на шествие не политического свойства.

– А они оскорбили? – Лидия Ивановна подстрекала Ульяну сказать о подробностях происшествия.

– Да в том-то и дело! Для храбрости выпили, некоторые крепко, и вот представьте: орущая и визжащая орава – там ведь и геи, и лесбиянки, и трансгендеры, и небинарные личности всех мастей, говорят, даже хастлеры есть, проститутки-мужчины… И эта бесноватая орава шляется по узким батуринским улочкам, впритык к домам. Шоу фриков! Необузданное веселье под музыку, в похабных одеяниях, кое-кто почти без одеяний. Мужики в балетных пачках! Женщины в трико, с причиндалами да в мини-бикини. Смотреть противно. Да ещё невербальный язык в ход пускают… жесты непристойные. Такая у них новая гордость – это на одном из плакатов написано. Скажите, ну как эти ладушки-гадушки воспринять?

Кедров возмутился:

– И никакой политики! В день инаугурации президента, одновременно с бузой на Болотной – и никакой политики!

– Кондрат Егорович, да ведь ЛБГТ как таковое сегодня и есть политика. Гендерная идентичность, самоощущение отдельно взятого человека – это одно, а когда они сбиваются в стаю, это со-овсем другое. Я этот вопрос изучала в историческом плане, потому и хочу знать о деталях скандала.

– Лидия Ивановна, да мне добавить нечего. Да! Как же я забыла! Впереди колонны гарцевала лесбиянка на мотоцикле! Не причёска, а клок пакли, седалище безразмерное, с радужным флагом. Живая горгулья! Ну и одета, вернее, раздета соответственно. Зажигала под музыку, мото с динамиком… А ещё, потом мне сказали, в Голубой дом приезжал знаменитый Игорь Кон. А я когда в «Науке и жизни» работала, знала, что этот Кон написал шумную книгу «Однополая любовь». И другую, ещё скандальнее, – «Мальчик – отец мужчины». Представляете, куда полез? Детей воспитывать…

Ну уж по поводу воспитания детей высказаться, конечно, должен был каждый, и за столом, перебивая друг друга, возмущались минут пять. Наконец бразды правления взяла Лидия Ивановна:

– Скучно, господа… А знаете, шумные вы мои, что философ Кант, который в совершенстве владел искусством застольной беседы, считал самым плодотворным вариантом, когда за столом шесть человек. Этому параметру мы с вами соответствуем. Второе условие Канта – в беседе не должно быть долгих пауз. И здесь мы с вами вполне; блины остывают, а мы без умолку тарахтим. Но у Канта есть третье условие – в беседе не надо перескакивать с темы на тему… Давайте, в антракте, для перебивки, я расскажу, как раньше в Батурино за обман наказывали, а потом продолжим по Канту. Он, кстати, был выдающимся педантом.

Дело было истинно деревенское, и рассказывала Лидия Ивановна нарочито деревенским говором, как бы артистически. А суть в том, что плотник Гришка Меланин подрядился изготовить кому-то новый оконный переплёт. Дело сделал, а ему не заплатили. Приходит на другой день, говорит: хозяин, я дело не доделал, надо переплёт подправить. Подправил и ушёл. А недели через две хозяин начал жаловаться, что в доме нельзя жить: жуткий запах, а почему – не понять. Ну, люди-то знали эти плотницкие проделки, кто-то и подсказал: снова зови Гришку. Позвал, а Гришка говорит: сперва за ту работу заплати да за эту надбавь. Деньги получил и в пять минут порядок навел. Когда он переплёт якобы подправлял, в подоконник дохлую курицу замуровал, чтобы наказать за обман.

– Шутки шутками, а плотницкие рассказы, по Василию Белову известно, всегда со смыслом, – закончила Лидия Ивановна.

Навалились на блины, которые усердно подкладывала Ульяна, и Кедров вернул разговор в прежнее русло:

– Да-а, не всегда Масленица со сметаной, иногда и с солёным огурцом… Понимаете, Лидия Ивановна, в этой теме я не искушён, а по части воспитательных процедур вполне… Но Кант для меня авторитет.

Лидия Ивановна отложила приборы.

– Я изучала историю вопроса и, не вдаваясь в детали, по-крупному скажу так: эта публика начинала с борьбы за свои права, затем стала драться за квоты, а теперь диктует правила жизни, стремясь отклонение сделать нормой, легализовать однополые браки. И рвётся в лидеры, что особенно заметно в спорте, где в атаку пошли трансгендеры. Агрессия появилась… Это в мировом масштабе. В России у них было отставание. Но когда отменили статью 121 советского УК, гендерные активисты перевозбудились от новых возможностей – теперь они в законе! Нарастили денежную массу, постельных безумств им уже мало, нужен кайф от публичных заявлений о своей особости, интимный стыд побоку, можно гордиться срамом открыто, неистово и с размахом… И у эксцесса в Батурино в пандан с Болотной отчётливый идейный подтекст. Вроде бы частность, местный масштаб, зёрнышко на пшеничном поле. Но если рассмотреть его по квадрату Декарта, то есть с четырёх сторон, нетрудно понять, что при удаче на Болотной он стал бы основой всесветного пиара.

Равнодушных за столом не было, снова пошли шумные дебаты, ибо у каждого были примеры на сей счёт. Плеснула бензинчика и Ульяна:

– Противно всё это… – Засмеялась. – Я почему смеюсь? После публичного демарша они стали вести себя вызывающе. Помню, прихожу в магазин, в небольшой очереди стоит мужчина, я на него внимания не обратила. И вдруг он по мобильнику, явно на публику, с вызовом громко кому-то говорит: «Пра-ативный, уха-ади… Вазелин в кармане». Знает ведь, что их так передразнивают, и нагло суёт всем в нос свой каминг-аут… А я сейчас тоже начала с «противно». – Снова засмеялась.

Дмитрий повернулся к Роме:

– У тебя что, блинов полон рот? Ты пока ни слова не молвил. Выступи-ка перед нами от имени молодого поколения. Как у вас на этот счёт?

Рома равнодушно пожал плечами.

– Да никак. Открытых геев в институте нет, тема не звучит. А вот в интернете… Мне один педик написал: «Ти секси пассив?» Судя по «ти», иностранец. На инфопомойке чего только нет… А однажды видел транса на шпильках, около «Метрополя» – невообразимо! Вот и все мои познания на этот счёт.

Теперь рассмеялся Кондрат Егорович:

– Молодёжь не знает, а когда-то у гостиницы «Метрополь» была плешка проституток. Вопрос посчитали серьёзным, им занимался лично первый секретарь МГК Егорычев. Волны и до ЦК докатились.

– А твоё поколение не знает, что теперь там плешка гендерных страдальцев, – поддел отца Дмитрий.

– Если глубже смотреть, у нас другая проблема, – продолжил Рома. – Живём-то онлайн, прямых общений меньше. Ну и знакомств, соответственно. А сайты знакомств, они для ущербных, ни один нормальный парень в них не заглядывает. Все в институтском котле варятся, и в этом свои проблемы. Иногда сложные…

– Ну и разговорчики пошли! – засмеялась Ульяна. – А блины остывают, пойду-ка подогрею.

Но Лидия Ивановна её остановила:

– Ульяна, подождите… Помните, я вам говорила об этнокультурных основах истории? О красных и чёрных сотнях?

– Конечно.

– Так вот, как ни странно, вопрос, который мы обсуждаем, тоже связан с соперничеством допетровской Руси и петровской России. Именно петербуржцы привнесли в российскую жизнь гомосексуализм. Гусары увлекались пьянством, а кавалергарды вот этим самым. А к началу ХХ века он стал поветрием в среде леворадикальной интеллигенции, которая слилась с большевиками. Неспроста Блок писал, что при новой власти футуризм превратился в официальное искусство. А у футуристов педерастия была чуть ли не повальной. Известно, «Серебряный век» этим особо славился, да и литература на сей счёт была богатая. А у красных сотен гомосеки вызывали жгучую неприязнь, на уровне ненависти. И открылся новый фронт в вековом противостоянии допетровской и петровской России. У нас об этом никогда не писали, но в ходе Второй гражданской, о которой я говорила, этот фактор имел заметное значение, не случайно с футуризмом и нудистами было очень быстро покончено… Для допетровской морали вопросы пола вообще болезненны, известен Астраханский бунт, когда вышел указ женщинам брить лобки… Ненависть к инаколюбящим залегает в русском сознании глубже, чем извороты политической истории. Потомки красносотенцев на дух не переносят нынешних гомосеков; кстати, в основном-то ЛБГТ – выходцы из леворадикальных кругов. То, о чём говорю, как бы отрыжка былой этнокультурной схватки… А может быть, её следующий раунд, время покажет.

За столом повисла тишина, сказанное было глубоким, его требовалось переварить.

Для Кондрата разъяснения Лидии Ивановны стали откровением. Он впервые общался с ней, впервые слышал об этно-культурной системе, о каких-то красных сотнях, противостоящих каким-то петербуржцам. А уж вторая Гражданская война и вовсе сбивала с мысли, порождая немало колких вопросов. И в то же время он нутром чуял, что за словами Лидии Ивановны стоит негласная, неозвученная правда жизни. По происхождению он был потомком допетровцев и, видимо, в обход сознания слышал в её словах голос далёких предков.