Состояние душевного комфорта, с которым он ехал из Ярославля, по пути укрепилось приятными мыслями иного рода: от ботика Петра автобус катил в Батурино асфальтом – не дорога, а хайвей!

Не покинуло оно Меланина и в отчем доме.

Мать, несмотря на преклонный возраст, по-прежнему вела кухонное хозяйство. Терентий, перевалив за семьдесят, продолжал шастать по лесам, но нравом остыл, уже не собачился по каждому политическому поводу. В Батурино у него завелись новые знакомые, с которыми он отводил душу в разговорах «соответствующего уровня», о чём поторопился оповестить брата на первом семейном обеде.

Торопливость имела значение в том смысле, что Терентий, утолив аскетизм таёжных лет радостями деревенского житья-бытья, клял своё теперешнее существование за отсутствие собеседников – не с кем толковать на темы, выходящие за рамки бытовых заморочек. Словно припев к песне, звучавшей в его сознании, часто мурлыкал приговорку: «С кем языками чесать, в наличии, а мысли причесать не с кем».

Арсений приехал не оповещая, но привёз добротные съестные припасы, которые требовали лишь разогрева. Было ещё по-сентябрьски тепло, и Меланины втроём приспособились в беседочке. Мать хозяйничала на столе, Терентий вверх-вниз сновал по крыльцу, подтаскивая тарелки.

Когда подняли и выпили «С приездом!», он, не закусывая, пустился в разъяснения, очень уж хотелось поделиться новостью.

– Завод батуринский на полном ходу, ты в курсе. Но не ведаешь, что Розальев нанял управляющим отличного мужика, москвича, который здесь койку снимал, а потом дом купил. И знаешь, кем этот мужик оказался? Бывший директор таёжного совхоза на Оби! Представляешь?.. Для меня это удача, мы с ним одного поля ягоды, с полуслова друг друга понимаем. А в том ещё дело, что после тайги он двадцать лет в Минсельхозе трубил, на всё, что кругом деется, свой взгляд имеет, вот мы с ним и собачимся, коленями на горох друг друга ставим. В умственном смысле.

Мать прервала:

– У него весь пар на нового приятеля уходит. Потому в доме не взрывается, он же раньше, как увидит по телевизору, что не по душе, в голос орал. Я так думаю, с тобой, Арся, не будет лаяться, как прежде.

Терентий и вправду стал спокойнее. Не полез в угрюмые рассуждения о нынешней жизни, как бывало, а продолжил о деревенских новостях.

– Он, этот Матвей, через жену родня Кедровым, которые рядом, на Алёшином бугре. А жена – ух, баба! Лучше мужа всё соображает. Когда приезжает, мы с ней по-матерному объясняемся. Шучу, шучу… Для меня «по-матерному» – это высшая степень интереса. Да! Помнишь Ферапонта из Малаховки, с которым мы на Ваганьково были? Он через бабку тоже Меланиным оказался, из наших. Так он женился вроде бы на их дочери. У Кедровых всё перепутано, я разобраться не могу, кто кем кому приходится.

Потом говорили о новой дороге, об автобусных удобствах – два рейса в день, о нормальном, «человеческом» магазине, который, наконец, сподобились открыть. О том, что в Батурино много наезжих, покупающих выморочные дома; а теперь, с асфальтом, спрос подскочит, и что будет, никому неведомо. Выговорившись, Терентий подвёл итог осведомительной беседы:

– Короче, так: голоден не бываю, в доме не мёрзну, во что одеться, имею. Жить можно.

И лишь потом спросил, каким ветром Арсения сюда занесло.

Рассказ о форуме получился долгим. Арсений начистоту говорил о сомнениях относительно драки за царский трон в Кремле, ему хотелось своё кукарекать. Ничего крамольного в его суждениях не было, но в Ярославле он пребывал в кругу людей, не готовых выслушивать чужие мнения, и накапливал мысли впрок. Их обилие создавало в сознании внутреннее давление, и теперь, в семейном кругу, он фонтанировал.

– Почему я в настроении? Да потому, Теря, что мне абсолютно ясно, кто будет следующим президентом. Путин вернётся, как пить дать. Как бы его ни пятнали, мне он по душе. А хоккейная авиакатастрофа в канун медведевского форума это Знак Божий! Именно она в людской памяти останется, а не камлания в пользу того, кто милицию в полицию перекрестил. За это я на Медведева особо зуб точу. И эта десталинизация, которую его советник вкинул… Зачем? Чего старые споры бередить?

Терентий слушал молча и угрюмо, но, против обыкновения, не прерывал. Когда Арсений стал повторяться, его неожиданно остановила мать:

– Скажи, разница между ними в чём? Ты одному поёшь, другого бранишь, а почему, я не разумею.

Арсений растерялся от прямого вопроса, а тут ещё Терентий добавил:

– Мать права, но не с того краю зашла. Чем кто плох, а кто хорош, я соображаю, ты скажи, кто чем нам завтра аукнется? Ну, вернётся Путин, и что?

Зная Терентия, по его ехидному тону Арсений понял, что брат уже заготовил возражения и ищет удобную позицию для атаки. Но и на вопрос матери ответить было не так-то просто. Действительно, в чём разница?

Вообще говоря, Арсений эти различия понимал прекрасно. Не занимаясь политикой, находясь в стороне от идейных склок, не участвуя в спорах о либеральном настоящем и совковом прошлом, он исходил из правды жизни, которую хорошо знал. Знал не только на личном опыте, но главное – через десятки страховых случаев, каждый из которых отражал некую грань общего бытия. А динамика пропорций различных страховых случаев, как и настроений страхователей, подсказывала, куда катится страна. Впервые Меланин ощутил прямую связь своего бизнеса с образом жизни людей, когда ввели обязательную автостраховку. Помнил он и перелом, случившийся в нулевых, когда его бизнес, скукожившийся в 90-е, пошёл вверх. В последние годы особых колебаний не замечалось, однако страхователи… Когда у человека крупная неприятность, он не особо сдержан насчёт порядка в стране, идёт взадир с властями, зачастую вылазят такие оценки, что диву даёшься.

И различия между Медведевым и Путиным, как говорится, сидели у него в печёнках, он осознавал их без дополнительного анализа. Либеральная гвардия президента, собравшаяся в Ярославле, не вызывала симпатий, Меланин кожей ощущал, что все эти Кудрины, Дворковичи и прочие идейные потомки Гайдара тащат страну в никуда. Вдобавок стоящие в стороне от политики нередко судят о ней по громким «побочным» именам, которые в особом фаворе у власти, а отношение к этим именам у каждого своё. Между тем Арсения чуть ли не колотило от наглого «Веника» с «Эха Москвы», от антисталиниста Сванидзе. Да и такие, как Юргенс, которого он хорошо понял в дни форума, сеяли в душе сомнения. Шли бы они все параболой… С категоричностью, свойственной Дилетантам Профанычам, каковым Арсений числил себя, он полагал, что Путин, вернувшись в Кремль, уберёт всю эту гниль, и перед Россией откроются перспективы.

Но как эти сложные умственные выкладки простыми словами изложить матери, а тем более Терентию, этому тигру от полемики, который уже изготовился к прыжку?.. Предвидя возражения брата, кратко сказал только о ярославском уроке:

– Вернётся Путин, выгонит тех, кто сейчас против него, и новые люди двинут страну вперёд.

При этих словах брови Терентия подскочили. Никогда раньше не было такого, чтобы он молчал. Молчал, о чём-то напряжённо задумавшись. Долго, томительно долго. Наконец, налил по напёрстку, сказал:

– Выпьем без тоста.

В этот момент перед Арсением вдруг предстал тот философствующий Терентий, с которым они сто лет назад сидели в дешёвой кафешке на Гороховой. И тут же вспомнилось, как сломался вернувшийся из тайги Теря после поездки в Питер; для Арсения тогдашняя перемена в брате была загадочной, казалось, его озлобление каким-то боком связано с тайной той поездки. Но что за тайна?

А Терентий и впрямь преобразился. Только что он со скептической полуулыбкой выслушивал политические банальности, прямиком доставленные из Ярославля, но сейчас, опрокинув напёрсток, задумчиво барабанил пальцами по столу, сосредотачиваясь для ответа явно не полемического свойства. При полемике не выжидают, возражают с ходу, зачастую не дослушивая, перебивая.

Наконец заговорил, да так, что Арсений поразился, – Терентий будто его мысли читал. Да и по строю речи, медленному, почти без простецких словечек, отчасти высокопарному, это был другой человек.

– Я тебя понял. Ты знаешь жизнь широко, ибо имеешь дело со страховыми случаями, и соответственно с людьми разных убеждений, статусов, возрастов, национальностей. Такая у тебя профессия, что поневоле тралишь умозрения честной публики, изучаешь общественное мнение. И пришёл к выводу: коли вернётся в Кремль Путин, он сменит команду и дела пойдут на лад. Наверняка так считают большинство тех, с кем ты по страховым случаям пересекаешься. Так говорю?

Арсений кивнул.

– Я с тобой в одном согласен, а в другом считаю тебя примитивным наивцем. Тоже верю, что при Путине… Ну, лада, пожалуй, не будет, однако же он, конечно, потащит Россию к улучшениям, мы же знаем, из какой глубокой скважины между задними полушариями он её вытащил. А вот по смене команды… – Умолк, снова задумался. – Не в том дело, что властные команды легко менять только в условиях государственных потрясений, а в остальных случаях весьма затруднительно. В том, Арсений, дело, что замену взять негде. Нас с тобой, что ли, назначить? Ты ответишь: ну как же! Подрастает новое поколение толковых, из них и готовь смену. Да, подрастает, да, толковых. Но учит-то их кто? Всё те же чубайсовские Мау? Эх, Арсений, ты книжки заумные не изучал, а я в тайге вдоволь их начитался, для умственных бдений была бездна свободного времени.

Опять задумался, опять барабанил пальцами. Видимо, что-то для себя решив, заговорил на повышенных тонах:

– Я же в самом кубле был! Деревенский парень, плебей, лесной человек, я от Питера очумел, ядовитых наущений взахлёб хлебнул и до народников столетней давности себя возвысил, ради блага всеобщего на крайности был готов. Ты должен понять, о чём я… В те годы они из меня героя лепили, а я не осознавал, что меня пестуют… Просто так, по мелочам из Гатчины в тайгу не дёргаются, уже с поличным накрыли, на волоске висел. А они мою таёжную самоволку подвигом сочли, я у них своим был и остался. Когда прибывал в отпуск, они меня уж как чествовали.

Это «они» резало ухо, Арсений с трудом сдерживался, чтобы не спросить.

– За четверть века ссылки, хотя стал инвалидом интеллектуального труда, поумнел во сто крат, а их так и не понял… Вернулся сюда, за хозяйство взялся. Мать, помнишь, как я загорелся хлопотами домашними? С утра до ночи стучал-копал.

Мать охотно кивнула:

– Как не помнить! Дом решил подновить, перво-наперво крыльцо нарядно покрасил.

Терентий глянул на обшарпанное крыльцо, поморщился.

– А сейчас, видишь, запустил… И решил, на свою беду, навестить Питер. Ты, Арся, не представляешь, какую они мне встречу закатили. Разве что чепчики в воздух не бросали. И с ходу предложили подыскать хлебную должность. От них у меня сознание, словно под анестезией. Ну, по старой памяти и клюнул, бросил Батурино, подался в Питер, в три дня смотался. – Тяжело вздохнул. – Однако же таёжное заточение даром не прошло, уже не восторженный студент, ради народного счастья на подвиг уже не готов, хватило извилин присмотреться-прислушаться. А я для них свой из своих, они передо мной не скрытничают, какие планы строят, о том при мне говорят. В тайге четверти века оказалось мало, чтобы жизнь до конца понять, а тут трёх недель хватило, чтобы цельное представление о них составить…

Налил ещё наперсточек, но пить не стал, просто взял паузу.

Арсений молчал. Ему показалось, разговор переходит в стадию исповеди, и он опасался спугнуть брата. Однако Терентий продолжал учить уму-разуму.

– Аз есмь грешный, считаю себя образованным русским человеком деревенского происхождения и многое понимаю, ибо в тайге на звёзды смотрел и здесь смотрю, не уткнулся в смартфон, как всё прогрессивное человечество. И почему в 90-х чернили историю Советов, мне ясно: революционный синдром, победители топчут поверженных. Но почему избиение прошлого продолжается, понять не мог. Реставрацией не пахнет, чего без продыху пинать былое? Да, этого не понимал, пока не окунулся в их среду. А они, Арсений, советских коммуняк простофилями считают, мол, расслабились, будущим не озаботились. Их ошибку повторять не намерены. Не о себе пекутся, у них всё есть. Теперь новая задача: так растить смену, чтобы не вызрел внутри власти новый Путин. – Улыбнулся. – История любит парадоксы. Шеф КГБ Андропов возвысил Горбачёва, который развалил Советы. А Ельцин поднял Путина, бывшего кагэбэшника… С Путиным они ничего сделать не могут, ты говоришь, за него сам Боженька. Надеялись скинуть на выборах – не удастся. Вот и придётся ждать, когда чужак Путин сам иссякнет. А как ждать? Да очень просто: в струнку перед ним тянуться, славить его всемерно и подсовывать ему своих выученников. Мстят прошлому, чтобы получить выгоду в будущем, чтобы на почве славной русской истории не поднялись истинные государственники. Твой Путин наверняка понимает, кто в стойле хрюкает и у кого под павлиньим хвостом куриная гузка, но убрать их не сможет. В лямке, как бурлак на Волге, будет воз тащить. И тоже ждать. Ждать крупных событий, на которых поднимаются новые кадры. Настаёт время ожиданий, на большее не надейся.

Тут уж Арсений не выдержал:

– Ты твердишь: они, они… Кто они-то?

– Как кто? Те, которые при власти, они самые. Западнюки, с которыми я начинал бузотёрить, их клика теперь правит… Ты говоришь, Юргенс ставит на Медведева. Я за новостями слежу, знаю, что многие из властных фаворитов открыто против Путина, напрямую, не стесняются. Но увидишь, останутся на своих местах и будут осанну ему петь… Мы с тобой десятилетия вот так, по-братски, не разговаривали. И уж коли на то пошло…

Опрокинул давно налитый напёрсток, закусил тёшей. Говорить начал медленно, с расстановкой, каждая фраза – словно с абзаца. Но без эмоций, чувствовалось, не импровизирует, выкладывает думаное-передуманное.

– Они останутся на своих местах и тайком, иногда сговариваясь, но чаще каждый сам по себе, будут тормозить страну. Они будут талдычить о её успехах, но исподтишка пускать слухи о неизбежном кризисе. Они будут славить Путина, негласно взращивая недоверие к нему. Они будут надрывно преодолевать трудности, закулисно созданные ими самими. Прикрываясь «объективными причинами», будут бездействовать в критических случаях, украдкой усугубляя беду. На словах они будут истово радеть о благополучии народа, но создавать поводы для возмущений, подогревая внутренние распри. Они будут кричать о светлом будущем, исподволь стремясь сделать его беспросветным. Они будут восхвалять патриотизм, но отравлять ядом двойной морали духовные недра народа. Они будут ратовать за обновление кадров, но готовить молодых управленцев по своим лекалам, оберегая свою «юрисдикцию» на командные высоты в управлении, в культуре, в СМИ. Они будут много глаголить о социальных лифтах, но сохранят компрадорскую элиту, взращённую Западом. Ложных кумиров они сделают лидерами общественного мнения.

Терентий перевёл дух.

– Они как смертельная радиация, которую не видно и не слышно… У них была потрясающая «дольче вита» в 90-х, и они мечтают вернуть золотое время. Да, они будут ждать своего часа, ибо им приказано выжить. – Сделал долгую паузу. – У Сталина после войны были фронтовики, которыми он заменил прежний чиновный слой. У Путина такого резерва нет, и он ждёт событий государственного масштаба, которые откроют путь во власть новым людям. История подсказывает, что такие события не исключены. Тогда Россия и рванёт вперёд. – Улыбнулся. – Для рывка вперёд нужен пинок под зад… Но пока ситуация патовая. И кто знает, сколь долго она продлится.

Долго сидели молча. Потом мать обратилась к Арсению:

– Я человек простой, но сельсоветом командовала и понимаю, что к чему. Теря сейчас нам пророчество дал, а старый ворон зря не каркнет. Я не доживу, но ты, Арся, своими глазами всё увидишь. Поклонишься ему за меня, если сбудется.

Однако Терентий, оказывается, точку не поставил. В той же неторопливой манере продолжил:

– Но большая политика – не домино, где игру можно закончить «рыбой». Это шахматы, и после пата всё равно грядёт эндшпиль… – Умолк, словно что-то вспоминая. – Кстати, странно повторяется история. В диссиде было два крыла: в святом деле избавления от КПССного ига одни уповали на помощь Запада, а другие думали управиться своими силами. Кто в тот раз главную лепту внёс, мне судить трудно, да это неважно. И у нынешних тоже два фланга. Но не равных: меньшая часть рассчитывает на себя, бо́льшая молится на Запад. И если эндшпиль разыграют не в пользу Путина, вопрос о долях взноса будет иметь значение. Ты знаешь, я любую власть ненавижу, но в Россию верю, без неё мне не жить. И что-то стал опасаться, как бы в итоге они – ты уже понял, кого я обозначаю местоимением, – не сдали Россию. С них станется…