Мартына хоронили на Троекуровском.

Стояла поздняя осень. Дождя не было, однако сырость напоминала о себе всюду – под ногами, в воздухе, на остатках пожухлой, повисшей листвы и, конечно, сумрачным серым небом.

В последние годы Кедров с Глебом Мартыновым не пересекался, полувековая спайка сошла на нет, и не по его вине. Он много раз звонил Мартыну, предлагая встретиться в питейном заведении на выбор, приглашал в гости, рвался навестить. Но Глеб, ссылаясь на самочувствие, отнекивался. Потом и вовсе перестал отвечать на звонки. Но однажды ответила Наташа, Кондрату удалось разговорить её, и он понял, почему Глеб отлынивает от встреч.

По её словам, зять с дочерью уже много лет «шляются» по заграницам, сначала дипломатничал на Филиппинах, затем в Индонезии, сейчас в Малайзии. До седьмого класса дети учились в посольских школах, а в 90-е их пристроили в новый, с языковым уклоном, подмосковный пансионат. Внуков Глеб не видел месяцами, лишь изредка они заглядывали к деду с бабкой, чтобы поздравить с праздником. Потом наступила студенческая инязовская пора, и они совсем пропали. В одну из недолгих побывок дочери на родине Мартын вынужден был прибегнуть к крайнему способу вразумления, пригрозив начудить в наследственных делах; в результате молодёжь начала иногда позванивать. И дед с бабкой знали, что после Иняза, который внук и внучка окончили с разницей в год, они подались в коммерцию. Но, похоже, не очень удачно. От этих дедовских передряг в Глебе случилась поломка. Он впал в тоску, посчитал остаток дней, отмеренных судьбой, тусклыми, и начал угасать. Само собой, при таком душевном расстройстве не хотел встречаться с Кондратом, которого уже в двух поколениях боготворили отпрыски. Стыдно было и за внуков и за себя, под натиском домашних обстоятельств проигравшего последний бой, не сумевшего вырастить достойную смену. Судьба и на печи достанет… С должности замдиректора НИИ он по возрасту ушёл, оставшись консультантом.

– Вот такие кислые у нас пироги, – подвела грустный итог Наташа.

О смерти Мартынова Дмитрию сказал Рома. Его родной отец академик Краснопевцев, несколько лет назад возглавлявший ракетный НИИ, знал о тесной дружбе Глеба Сергеевича с Кедровым и просил через отчима передать печальную весть, сообщить о времени, о месте похорон. И в назначенный час Дмитрий на свеженькой, недавно купленной «Ладе» доставил Кондрата на Троекуровское.

Отпевали Глеба в тесной церквушке напротив кладбища. Провожающих набралось достаточно; помимо институтских, приехали ветераны с завода, где Мартынов четверть века был директором. После литии гроб в лимузине-катафалке перевезли на кладбище, четверо чинных кладбищенских гробоносцев поднесли его к вырытой могиле, рядом с которой топтались солдаты с АК, и установили под переносным шатром. Похороны взял на себя Институт, и первым выступал Краснопевцев. Кондрат удивился, сколь точно и ёмко он сказал Глебу последнее «прости», поблагодарствовал ему в душе. Затем говорили другие институтские, а ещё заводчане – тоже искренне. Но никого из сановных лиц не было, и это резануло: Герой войны, директор крупнейшего ракетного завода был достоин бо́льших почестей; но государство от него отмежевалось. Нет слов, только выражения…

Когда гроб опустили в могилу, выстроилась очередь бросить прощальную горсть земли. Первыми подошли средних лет женщина и два сопровождающих. Кондрат понял, что это дочь, внук и внучка, и невольно сопоставил их со своими. В чём различия, он ухватить не мог, однако различия, несомненно, были – не во внешнем виде, а… нет, непонятно, в чём, но были, были.

Солдаты уже стояли наизготовку, целя автоматами в небо. И по команде взводного дали троекратный салют в честь Героя Советского Союза Глеба Сергеевича Мартынова.

Когда прощание завершилось, всех пригласили на поминки в здешний банкетный зал. Но Кондрат никого из собравшихся не знал, и его никто здесь не знал. Дмитрию по понятным причинам тоже не хотелось садиться за стол, где главным будет Краснопевцев. Он предложил:

– Отец, проводить Глеба Сергеевича мы должны непременно, обязаны. И давай-ка поедем в ресторан Дома литераторов. Он клубный, но Алёна там всех знает, у неё туда пропуск, и она дала мне клубную карточку. Я однажды был – спокойно, тихо, народу немного. Там и помянем твоего фронтового друга.

В «Арт-кафе» – так назывался ресторан – они устроились в укромном уголке за столиком на двоих, заказав для поминальных тостов кувшин морса местного приготовления. Народу было мало, «омерзительная заливная рыба» была вкусной, официантки были приветливые, было уютно.

Кондрат говорил о великих заслугах Мартына долго и проникновенно. Сказал, что именно его завод клепал изделия для знаменитого «Щита Родины» – первые шахтные, баллистические ракеты, которые свели к нулю превосходство америкосов в 50–60-х годах. Сказал, как негодовал и сокрушался Глеб, когда Горбачёв в качестве «жеста доброй воли» велел порезать «его», Глеба, новейшие ракеты средней дальности, и мы стали безответными перед угрозой из Европы. Мог бы ещё кое-что добавить о роли, какую сыграл Мартын по части нашей обороны. Но решил не витать в сферах высокой политики и, выпив за вечную память и «спи спокойно», спустился на грешную землю.

Сначала рассказал о беде, постигшей Мартына с внуками. Вспомнил, как жгуче завидовал Глеб, когда он, Кондрат, по стечению жизненных обстоятельств усыновил Никитку, получив возможность лично взяться за его воспитание.

– Тот разговор у меня перед глазами и в ушах стоит. Помню, ехал от него из Бескудников… Он свою шикарную четырёхкомнатную в сталинке отдал дочери – внукам, мальчику и девочке, нужны разные комнаты. А с Наташей перебрался в кооперативную двушку у чёрта на куличках.

– Да я же тебя туда подвозил, с подарками, – подсказал Дмитрий. – Ты только-только начал в МОСТе работать, с Бобковым. Забыл?

– В моём возрасте пока вспомнишь, что забыл, забудешь, о чём вспомнил… Но обратно я добирался на такси. Слегка выпил, в мыслях лёгкость необыкновенная. И знаешь, о чём думал? Душа пела, что Никитка успел родиться в СССР! Для меня это было знаком, зароком на будущее. Верил, что через этот символический факт Россия снова станет великой державой. Тебе ведь вдомёк, что я личное всегда примеряю к судьбе страны. Вот и думал: если сумею вырастить Никитку, как надо, тогда и в России дела на лад пойдут. Ну, с Никитой получилось. Дай Бог дождаться, чтобы в стране повернулось, как надо.

Выпили за исполнение мечтаний, и Кондрат снова заговорил о Мартыне.

– Он мне много интересного рассказывал. Ему ведь приходилось заниматься имитацией ракетных комплексов, ложные цели для врага стряпать. Это, говорил, целая наука – сбить противника с толку. Трассы падения ракетных ступеней тоже маскировали. А ещё ангары с раздвижными крышами под лес, болото, кустарник, складки местности…

Вдруг вспомнилось совсем иное.

– О-о, я тебе сейчас такое расскажу… Это же теория невероятности! Про Ульяну-то мне первым сказал именно Мартын. Удивлён? Поскольку ни я, ни он Прагу в 45-м не брали, то однажды решили взять ресторан «Прага». Выпиваем потихоньку, и я стал жаловаться на тебя: невестка на сносях, а сын то ли случаем, то ли всерьёз спутался с какой-то не в меру шустрой бабёнкой, которая замужем за членкорром Академии, а ей, видать, всё неймётся. Глеб спрашивает: а зовут как? Какая, говорю, разница? Кажется, Ульяна. А он приборы в сторону и – ракетным залпом: «Я её знаю». Я чуть вилку не проглотил… Ну и поведал, что Краснопевцев вместе с ней приезжал на Клязьму. И сказал, что, по его мнению, женщина эта непростая, с глубиной, цену себе знает. Вот так, мой дорогой. Поминая Мартына, как о том случае не вспомнить. Он вообще-то прозорливец был, к тому же обладал редким даром сомневаться в прописных истинах… – Снова пригубили. – В ракетных делах без прозорливости нельзя. Глеб говорил, что это оружие не просто дальнобойное, но и долговременное, за ним на десятилетия вперёд требуется пригляд. А вот за внуками не приглядел, прошляпил…

Пожевали в задумчивости. Паузу прервал Дмитрий:

– Мы с тобой давненько вот так вдвоём не сидели. А меня очень твои мнения интересуют.

– О чём?

– О событиях.

– Каких?

– Текущих.

Кондрат понял, что беспокоит сына. Его тоже тревожили сборища на Болотной и на Сахарова, где разнузданные толпы безнаказанно громили власть. Пока словесно – оскорблениями, требованиями, угрозами. Но он помнил, с чего начинался перестроечный погром. А главное, слишком хорошо понимал, что уличные негодования не случаются сами по себе. Снова, как в прошлую митинговую пору, тысячи агентов влияния, руководимых из одного центра, получили команду «Фас!» и нагнетают раздор, подогревая брожение умов. Они всюду, эти агенты, зачастую не понимающие ни своего «статуса», ни своей роли, наивно считающие, будто исходят из интересов «обчества». Конечно, те, кто в недрах власти или в СМИ, прекрасно осознают суть поставленной задачи. Но те, кого продвинули на хлебные должности на местах, в медицине, на транспорте, в жилкомхозе, они заняты подспудным разжиганием недовольства якобы «из принципу». Речь о мелочах: здесь автобусы не ходят по расписанию, там лифты не чинят, мусор не вывозят, снег не убирают, воду отключили, в жилконтору не дозвонишься – и всегда по «объективным» причинам. Но миллионы таких подстрекающих мелочей создают фон жизни, располагающий к восприятию «болотных» лозунгов. Хитро придумано! Кондрат помнил, как Сталин после войны срезал слой управленцев, поставив на их место фронтовиков. Агентов влияния в те годы не было, однако тыловые штафирки не особо утруждались, вот Сталин их и убрал. Увы, сейчас власть на такие подвиги не способна, да и заменить управленцев некем. Между прочим, неспроста в 90-е убрали в тень фронтовиков-афганцев. Профессиональный кадровик понимал, как власть должна была распорядиться этим мощным кадровым резервом и почему она этого не сделала. Для показухи вытащили генерала Громова, а остальных – в забвение. Эх, Русь, три копейки стоил гусь…

О команде «Фас!», которую наверняка дали агентам влияния, Кедров сказал сыну кратко, пунктиром. Как и о политике: на горизонте маячат президентские выборы, но о властном тандеме Медведева – Путина, о котором сутками жужжали в 2008-м, теперь ни звука. Спросил:

– А ты что по этому поводу думаешь?

Однако Дмитрий на глубину не пошёл, отделался невнятным замечанием, но добавил:

– Отец, не то это место, чтобы нам политические темы обсуждать. Мало ли…

Кедрову осторожность сына сказала о многом. Дмитрий варится в политологических кругах, и значит, там, в предпольях власти, становится скользко, возникли зоны умолчания, за лишнее слово могут взять за хобот. Борьба за власть вступила в новую фазу, тандем распался окончательно.

Сменил тему:

– Ты говоришь, Алёна здесь всех знает. А как она вообще-то?

– Я за неё рад. Ферапонт оказался золотым мужиком, не только на все руки мастер, но голова светлая, мы с ним недавно сидели вдвоём и обсуждали то, о чём здесь говорить незачем. В Малаховке сидели, у них дома. И он здравые мысли высказывал. Отец его – профессиональный историк, Ферапонт, видимо, от него ума-разума набрался, как я от тебя. Кстати, надо бы вас со старшим Журбой свести, вам будет о чём поговорить. Он косвенно и с Филиппом Денисовичем соприкасался. – Засмеялся. – И, знаешь, шутки шутками, а у них любовь с первого взгляда. Помнишь, мы на Ваганьковском Меланиных встретили, у соседнего захоронения с высоким надгробием? И Алёна повела их парня показать, где взять воды. Помнишь? И всё! С того раза они друг друга и приметили. Ферапонт неспроста в Батурино закатился. И сейчас Алёна, она же на язык бойкая, говорит, что ей повезло, таких мужиков по талонам выдают, а Ферапонт ей даром, за ведро воды достался. Хорошо, говорит, сделанный человек. Потому и родила без запинки, без семейной притирки. И счастлива.

– А помнишь, у неё Трофимыч был? С ним что?

– Она посмеивается. Говорит, узнала поближе, послала подальше. Но они не рассорились, у них своя литературная тусовка, там и общаются. Я так понимаю, что прошлое быльём поросло, взаимных претензий нет. Нормальные отношения.

– А моя правнучка?

– Они решили до четырёх лет её тебе не показывать. Вернее, наоборот, ей тебя не показывать. До четырёх детская память события не удерживает. А они хотят, чтобы первая встреча с великим прадедом осталась у неё в памяти на всю жизнь. Грамотно мыслят.

– Та-ак… Что мы ещё с тобой не обсудили? Как Матвей?

– В Батурино он теперь первый парень. Завод раскочегарил, хозяйственный двор появился, а с ним и возможность кому-то в чём-то подсобить, то экскаватором, то грузовиком. В деревне это ценят. Свой участок облагородил лучше некуда, но на новый дом пока не замахивается, Варя говорит, их устраивает то, что купили. Само собой, Матвей нам помогает. Но ты видел, мы дальше стен не продвинулись, во времянке ютимся.

Дмитрий изредка привозил отца в Батурино, и Кондрат был в курсе строительных подвигов сына. Но, как обычно, новый дом его интересовал не сам по себе, он считал стройку на Алёшином бугре символом возрождения Батурино, а то и всей России, – так уж были устроены мозги этого человека. И то, что стройка притормозилась, Кондрат связывал с общими переменами в стране. Он чувствовал, что его настроения вновь не созвучны времени, и понимал, что предвыборная ситуация в верхах зависла. Такие ситуации Кондрат называл «случай в Бологом». Бологое – станция на полпути из Москвы в Питер. И пассажир, проснувшийся среди ночи, не всегда мог понять, куда едет. Да и вагон, не ровен час, могут перецепить, разумеется, в переносном смысле. Конфигурация момента – в ЦК эта сентенция была крылатой – менялась, благостные диванные озарения уже не посещали Кондрата. Его оптимизм угасал постепенно, но неумолимо, события на Болотной, в детали которых он не вдавался, подсказывали, что разладом в верхах уже не попахивает – от него разит. Возникшая политическая суматоха угрожала унынием, и он не знал, сумеет ли на старости лет найти силы для противления нынешнему торможению. Спросил:

– А по-крупному, в Батурино есть закавыки или жизнь налаживается?

Дмитрий ответил не сразу. Сложив руки замком на груди, задумался, потом хлебнул морса.

– Появились, на мой взгляд, три серьёзные проблемы, глубинные, и важен сам факт их появления. Пока они повседневную жизнь вроде бы не затрагивают, и хотя простой люд о них наслышан, он ими не озабочен. Люди не понимают, что эти угрозы отражают процессы, идущие в государстве.

– Ну-ка, ну-ка…

– Ну, с чего начать?.. Начну с того, что в Батурино зашевелилась гендерная публика. Они ещё в глухую батуринскую пору шалманом купили участок, снесли дом и возвели хоромы в своём стиле. Стали на улицах безобразить. Но когда пьяный кучер передал поводья Путину, утихли, нетрадиционные оргии проводили за высоким забором. А года два назад радужная рать снова отважилась себя миру казать, эпатаж этой скверны нарастает. Это раз… Дальше – проблема кадров. Батуринские на заводе бухгалтерят и технику обслуживают, а рабочие – сплошь мигранты. Сплошь! В нарушение правил живут на заводе, Розальев для них ночлежку оборудовал. Ну и случаи уже были… Сам понимаешь, что может произойти, если они в Батурино семьи привезут. Анклав компактного проживания кишлачного типа… Это два. А третье… О третьем мало кто знает, но угроза серьёзная. Матвей сказал, что в Батурино наведался некий бармалей из олигархов, который положил глаз на завод. Может, и не олигарх, но уж точно из тех, кто в деньгах по уши и пятна от чёрной икры коньяком «Хеннесси» выводит. И расписал Матвей последствия возможного поглощения. Среди прочего, о нетронутой природе придётся забыть, загадят вдрызг. Батуринские, когда узнают, будут против продажи завода, да кто бы их спрашивал… Вот так-то, отец.

Кондрату оставалось только поморщиться. Говорить было не о чем.

На этой грустной ноте они подозвали официантку, чтобы рассчитаться, и она спросила, есть ли клубная карточка. Дмитрий с недоумением пожал плечами. Но оказалось, в клубном ресторане гостям с карточкой дают 30-процентную скидку. Кондрат покачал головой:

– Ну и Алёна! Умеет устраиваться.