Известно, беда настигает неожиданно и всегда в самый неурочный час. Впрочем и к счастью, случившееся не было настоящей бедой, по людским меркам числилось лишь по разряду неприятностей, правда, крупных. Но лично для Ульяны происшедшее было трагическим.

Выйдя на крыльцо утром дня икс, она с ужасом увидела, что стол, их большой обеденный стол, которым она гордилась и за которым сегодня должен собраться клан Кедровых, заметно покосился на один угол. Ма-амочки мои! За какие прегрешения этот подлый удар судьбы, коварное злосчастие, не фунт, а центнер лиха? Она жилы рвала, чтобы сделать красивый семейный праздник, и вдруг беда со столом, будь он неладен… Ульяна представила страшные последствия горестного казуса. Непоправимо страдает, рушится её авторитет как исправной хозяйки дома, она будет выглядеть в глазах клана растяпой-растеряхой; её неусыпные подготовительные труды пошли прахом. А во-вторых, конфуз посчитают дурным предзнаменованием, клан соберётся за хромым покосившимся столом.

Перепад настроения случился катастрофический. Но на то она и Ульяна, чтобы в критические моменты не падать духом, не отчаиваться, а искать выход из безвыходных ситуаций. Кинулась назад, в дом, проворно растолкала спящего Ромку и велела со всех ног мчаться к Терентию Меланину. У него живёт мастер по отоплению, так вот, надо найти этого мастера и сказать ему, что он очень нужен с точки зрения физических усилий.

– Так и скажи: срочно нужны ваши физические усилия. Понял?

– Как его зовут?

– Не знаю, какое это имеет значение? Нужны физические усилия, он поймёт, о чём речь.

Бело-зелёная ковбойка, запыхавшись, явился уже через десять минут. Ульяна, беспомощно топтавшаяся около стола, горестно развела руками, показала на просевший угол.

– Что делать, просто не знаю… Чуть ли не десять лет незыблемо стоял, и вдруг… А через пару часов нагрянут гости.

Парень осмотрел ножку стола.

– Он в землю врыт, видимо, одна ножка просела.

– Под каждой ножкой бетонная пятка… в земле.

– О-о, это многое меняет, сначала нужно диагноз поставить. Лопату дайте.

Ромка молнией притащил лопату, и парень принялся откапывать скособоченную ножку стола.

Поняв, что дело швах, Ульяна отбросила переживания и приняла случившееся как унылую, мерзкую явь, как обстоятельства, в которых ей теперь предстоит обитать. На утреннем автобусе должна приехать Алёна, максимум часа через полтора Дима привезёт Кондрата Егоровича и Зинаиду Власовну с Никитой, потом приедут Варя с Матвеем… Жизнь продолжается, званый обед, омрачённый крупной неприятностью, пройдёт по расписанию. Пусть на нервах, но она обязана стругать салат, нарезать варёную колбасу, грудинку и этсетера.

Ушла в дом, на кухню.

Примерно через час углядела в окно, смотревшее на улицу, Алёну, вышла на крыльцо, чтобы её встретить, и увидела странную картину. Парень в бело-зелёной ковбойке на карачках сидел под столом, спиною приподнимая покосившийся угол, а Ромка из ведра медленно сыпал под скособоченную ножку гравий. Алёна тоже удивилась и вместо приветствия спросила: «Что за кино?»

Но в этот момент Ромка с пустым ведром прытко бросился к задней калитке, а парень вылез из-под стола и, потирая поясницу, стал разглядывать яму, вырытую вокруг злосчастной ножки.

– Ферапонт? – громко воскликнула Алёна. – Какими судьбами? Что происходит?

Парень приветственно помахал рукой, присел на корточки и принялся шуровать в яме лопатой. А вдвойне изумлённая Ульяна – и увиденным, и услышанным – вполголоса начала объяснять Алёне, что случилось. Но тут появился Ромка с ведром гравия, и парень опять полез под стол.

Глазу было видно, что провалившийся угол заметно приподнимается, поверхность стола выравнивается, и Ульяна умолкла, боясь спугнуть удачу; как завороженная, наблюдала за этим волшебством. Напряжённо затихла и Алёна.

Наконец столешница полностью выровнялась, парень с загадочным именем Ферапонт вылез из-под стола и снова стал шуровать в яме лопатой. Алёна подошла, протянула руку.

– Невероятная встреча! Ферапонт, как вы здесь оказались?

Парень улыбнулся, пожал плечами.

– Я же из Меланиных, вы должны помнить. Вот и приехал в гости к родственникам. Рядом, через три дома разместился. А тут такое дело, – показал рукой на яму. – Позвали помочь.

Подошла и Ульяна.

– Спасибо огромное, мил человек. Мы в тот раз не познакомились, но теперь я знаю, что вас зовут Ферапонт. А меня кличут Ульяной. Вы представить себе не можете, как мне помогли, можно сказать, спасли от хозяйского позора. Сегодня у нас вся семья будет в сборе, и как бы мы сели за кривой стол? А теперь всё в порядке!

Ферапонт отрицательно покачал головой.

– Нет, уважаемая Ульяна, пока не всё в порядке. Когда стол ставили, бетонировали бедненько, угол и поплыл. Мы подсыпали гравия, но в нём ножка утонет, и надо на гравий положить железный лист, то есть подсунуть его под низ ножки. А как это сделать?.. Придётся рыть окоп по колено, чтобы этот добрый молодец – кивнул на Ромку – мог подлезть, когда я столешницу приподниму.

Лопатой начертил на земле квадрат примерно метр на метр, обратился к Ромке:

– Начинай копать, а я пойду к Терентию искать железо. В его хозяйстве всё есть.

Не было его долго. За это время приехал Дима, и Ульяне пришлось докладывать ему и Кондрату Егорычу о случившемся. Но они же не видели косую столешницу, а потому не ужаснулись утренней катастрофе, о которой она рассказала. К тому же всеобщим вниманием завладел Никита. Он был в военной форме с красивым шевроном на рукаве, со знаками отличия, вроде медалей, на груди. Форма сидела на нём как влитая, стройный, подтянутый, он восхитил Ульяну и Алёну.

– Вот это братик! – воскликнула она. – Никогда тебя таким не видела. Деда, его нарочно от меня прятали?

Кондрат Егорович с нарочитым недовольством ответил:

– Мы сами его впервые таким видим. Он рабочую неделю живёт в казарме, домой на выходные прибывает, в штатском. А сегодня по случаю семейного торжества нарядился по полной.

Вскоре приехали Варя с Матвеем и тоже ахали не по поводу происшествия с обеденным столом, а восхищались Никитой.

И только потом в калитку протиснулся Ферапонт. В руках он держал кусок кровельного железа, а под мышкой у него был толстый чурбан с прибитыми в торце короткими палками. Конечно, Дмитрий и Матвей, разобравшись в проблеме, уже не дали ему лезть под стол. Мужики в шесть рук приподняли тяжеленную столешницу, а Ромка, спрыгнув в окоп, подсунул под злополучную ножку кусок железа.

Засыпать окоп было минутным делом. О непростых трудах теперь напоминала только небольшая груда земли рядом со столом. Однако этот Ферапонт, видимо, был человеком тщательным. Он окликнул Ульяну:

– Хозяйка, принимайте работу. – И когда она подошла, сказал: – Можете накрывать. А я пока уберу этот могильный холмик, негоже он здесь.

Чурбан оказался самоделкой для трамбовки грунта – за прибитые к торцу ручки Ферапонт приподнимал его до пояса и опускал, к тяжести его веса прибавляя свои усилия. К делу тут же подключились Дмитрий с Матвеем, и в очередь они довольно быстро следа не оставили от утреннего трагического происшествия.

Кондрат на раскладном алюминиевом стульчике расположился в сторонке, под яблоней, и наблюдал за радостной суетой. Варя выносила на крыльцо блюда с холодными кушаньями, Алёна принимала тарелки и передавала их Ульяне, которая вместе с Зиной сервировала стол. Ромка и Никита – их Ульяна публично окрестила «доставщиками пиццы» – челноками сновали к Терентию и обратно, доставляя запасы из соседского холодильника. Мужики трамбовали взрытую землю. Малята возились в углу участка на примитивной детской площадке. Все были при деле.

Только он, глава семейства, имел право сидеть сложа руки. Но на самом-то деле Кондрат тоже не бездействовал, он думал.

Конечно, вспоминал широкие праздничные застолья в Сухом Логе, которые в пожилые годы не только не меркли в памяти, а наоборот, становились ярче. И не без удивления осознавал, что, вопреки сложностям жизни, судьба всё же назначила ему ту роль, какую играл старейшина рода Кедровых дед Василий, верховодивший на семейных пирах. Но мысли о прошлом лишь мелькали в голове, занятой думами о теперешнем и будущем. Кондрат тихо радовался, что в нынешнее время разобщений ему удалось сплотить клан, а это залог на светлое завтра. Перед каждым поколением стоят свои вызовы, однако поколенческий разрыв, помимо политических перемен, усилила научно-техническая революция – старые не воспринимают цифровой мир, в котором растут малые. Но вспоминая деда Василия, сопоставляя себя с ним, понимал: несмотря на грандиозные различия в образе жизни, дед так и остался камертоном, по которому он, Кондрат, всегда настраивал душевные порывы. Станет ли он сам камертоном для новой поросли? Сегодня наверху делают ставку на одарённых детей, чем их только не пичкают – конкурсами, углублённым изучением наук, иностранных языков. А когда одарённые вырастают, их переманивает Запад, где они на учёте с первого объявления о незаурядности. Похоже, их для Запада и растят. В СССР было иначе… Впрочем, ностальгией он не страдал. Помнится, в 90-е, когда под лозунгами созидания шло разрушение страны, Кондрату было грустно, гнусно и страшно. Он стал закоренелым нигилистом, отчаянно выгребая против исторического течения. Потеряв светлое будущее, часто думал о светлом прошлом. Но сегодня он огромным номенклатурным опытом и природным чутьём чувствовал, что в России вот-вот начнётся созидательный исторический цикл, подспудная подготовка к нему уже идёт. Кто знает, вдруг эпоха широких домашних застолий, популярных в советские годы, будет созвучна завтрашним временам и вновь вернётся? А он, Кондрат Кедров, в этом святом деле стал первопроходцем, и апостол Пётр, хранящий ключи от рая, откроет для него заветные врата.

Между тем мужики закончили трамбовку, Ферапонт распрощался, сделал ручкой Ульяне, ухватил под мышку тяжёлый чурбан и двинулся к калитке. Ульяна громко, призывно, радостно, словно горнист в советском пионерлагере, пропела: – К сто-о-о-лу-у!

И тут произошло нечто для Кондрата неожиданное: к нему подскочила – да-да, не подошла, а именно подскочила! – Алёна, громко прошептала:

– Деда, скажи ему – показала на Ферапонта, – чтобы остался. Пусть с нами за стол сядет. Я тебя прошу, деда, очень прошу.

Ну, известное дело, Кондрату два раза намекать не надо, сразу всё сообразил.

– Что, я ему кричать должен? Он, считай, уже за калиткой. Иди сама скажи, что я… Сама думай, как сказать.

Кондрату вынесли из дома крепкий стул, который поставили в торце. А где восседает глава семейства, там верхний конец стола, от него идёт рассадка по старшинству, вплоть до мелюзги на нижнем конце. И Алёна, пристроившись сразу за Матвеем, усадила Ферапонта рядом с собой.

Когда расселись, Кондрат дал команду наполнить тарелки и заполнить винную посуду – вино купили белое, лёгкое, не для пьянки, а для произнесения тостов. И орлиным взором оглядев стол, поднял бокал.

– Пьём за нас! Впервые собрались мы за общим столом, и надежда моя, что отныне семейные застолья станут традицией. Когда-то мальцом вроде них – кивнул на Ромку и Никиту, – я сидел за таким праздничным домашним столом в таёжной деревне, Матвей знает эти края, и рад, что на склоне лет снова заседаю в кругу родных. Семейная сплотка, она нужна не только для взаимопомощи. Это само собой. Но такой стол, как сегодняшний, – это встреча разных поколений, шанс услышать и понять друг друга. А это, братцы-сестрицы, и называется связью поколений. За нас!

Звона бокалов не было, из бокалов пили только Кондрат и Зина, остальные подняли стаканы и чашки. Разнобой стал поводом для шуток и сравнений, которые за салатами переросли в женское соревнование, чей вкуснее. Варя до полуночи возилась с шубой, чтобы привезти свеженькое. Ульяна объясняла, что свой «Столичный» делала на масле, а не на майонезе, дабы продлить срок годности, до утра не сквасится. Не отставала и Зина, приготовившая оливье.

Кондрат зорко следил за подопечными и чётко угадал момент первого насыщения – начались разговоры о житейских мелочах. Пора было начинать деловую часть застольной программы. Он планировал предоставить слово каждому – как бы для отчёта перед роднёй. Но не по старшинству, решил сделать «ход конём».

– Никита, а ну-ка отчитайся перед обществом за свою службу Родине. – От неожиданности Никита вскочил, как ужаленный, покраснел. – Не робей, гордись, тебе первому дали слово.

– Деда, я пока не служу…

– Докладывай, как есть.

– В погранучилище я старшой в группе.

– Когда тебя назначили?

– Старшого не назначают, а избирают.

– Что же ты нам ничего не сказал? – возмутилась Варя.

– Чего я буду хвалиться, мам?

Парень совсем растерялся, и Кондрат с иронией сказал:

– Наш краснослов многоречив, смотрите, как изящно излагает… Никита – курсант пограничного училища. Перешёл на второй курс. До этого учился в подготовительной спецшколе, к казарме привыкает уже пять лет. Садись. Чтобы в следующий раз отчитался чётко и по полной. Понял?

– Так точно!

В адрес Никиты посыпались похвалы, за столом стало весело, шумно, и Кондрат слегка отпустил поводья, пусть оливьеды побеседуют друг с другом. Потом дал слово Дмитрию, который, конечно же, не о себе глаголил, а превозносил отцовские заслуги по части сплочения семьи. В таком же тоне выступила Варя. Пришлось прервать потоки славословия:

– Слушайте, братцы-сестрицы, по совокупности деяний будете оценивать меня в юбилей, через два года, сегодня вы мне букеты из тёплых слов не дарите, мы по другому поводу собрались. – Увидел, что Ульяна подала оговоренный знак, и объявил: – А сейчас перемена! Перемена блюд.

Женщины встали, засуетились, стол распался на пересуды по интересам. Дмитрий с Матвеем налегли на строительные проблемы. У молодёжи были свои темы. С нижнего конца стола слышались детские потешки. Кондрат тихо выспрашивал у Зины, хорошо ли всё идёт, и обдумывал новый «ход конём», не зная, что не только он приготовил сюрпризы к этому чудесному застолью.

Свиную отбивнушку подали, не до конца убрав закуски, – мало ли кто захочет продолжить холодцом или селёдочкой на перекус. А ещё принесли большое блюдо самолепных пельменей, заготовленных Ульяной впрок. И общий разговор сам собой пошёл о Батурино. Дмитрия радовало, что гравием подсыпали сложные участки дороги, Алёна говорила, что каждодневный автобус – это, конечно, прогресс, но из Москвы-то надо теперь выезжать в жуткую рань. А Ульяна возвысила тему до обобщений:

– Батурино не просто оживает, а вот-вот начнёт процветать. С весны здесь несколько домов купили. А старую ферму перестраивают под завод. Его хозяин и подсыпал дорогу гравием. В общем, жизнь бьёт ключом. Правда, многие опасаются, что по голове. Завод-то будет мусор перерабатывать, как бы природу не загадили.

– По этому вопросу батуринские в Переславль обращались, – подал голос Ферапонт, и Кондрат подумал: «Слава богу. Без тенора хор не звучит, молчун был бы здесь лишним. И есть подозрения, что парень неглуп, пружинистый». – Терентий сказал, что депутацию снарядили. И выяснили, что завод будет перерабатывать пластик пятой категории, абсолютно безвредный, который идёт на упаковку продуктов.

Варя постучала вилкой по тарелке.

– По поводу этого завода лучше всех вам Матвей скажет.

– Матвей? – удивился Кондрат Егорович. – При чём здесь Матвей?

Варя, довольная, что реплика произвела впечатление, едва сдерживая улыбку, торжественно произнесла:

– Кондрат Егорович, Матвей назначен директором этого завода.

Немая сцена длилась долго. Прервал её Матвей:

– Поправка. Не директором, а управляющим.

Когда утих шум и гам, когда застольное общество переварило сногсшибательную новость, Матвей объяснил, что он случайно познакомился с владельцем будущего завода и после тщательных обсуждений с Варей принял его предложение стать управляющим. А завод и вправду настолько безвредный, что для переработки пятого номера пластика даже не нужна лицензия.

– Подожди, подожди, – не унимался Кандрат, ликуя в душе, – как же ты будешь на работу ездить? Гонять из Москвы за сто вёрст? Это же немыслимо.

– Нет, Кондрат Егорович, – ответила за мужа Варя. – Жить он будет в Батурино, а домой приезжать на выходные. Как Никита.

– Ин-те-рес-но… И ты готова так резко изменить свою семейную жизнь? Он ведь не на месяц новую работу подыскал, не на два. Считай, до конца ваших рабочих дней. Уж коли расстался с Министерством, вспять хода нет.

– Кондрат Егорович, во-первых, он снимет здесь комнату с пансионом, чтобы его кормили. А во-вторых… – сделала долгую паузу и не без пафоса произнесла: – А во-вторых, мы решили купить здесь дом.

Когда улеглись новые охи-ахи, продолжила:

– Ульяна, может, ты подскажешь. Может быть, близко от вас, а то и рядом есть выморочные, они дешевле… Поспрошай.

Кондрат спросил:

– А как у вас с купилой-притупилой? Ты же говорила, на машину последние наскребли. А теперь, оказывается, стали деньгастыми?

Варя, взявшая на себя семейное лидерство, ждала этого вопроса и без запинки ответила:

– Нет, Кондрат Егорович, деньгастыми мы не стали. Знаете, как сейчас такие, как мы, судачат? Теперь жить гораздо лучше, уже можем кочерыжку от капусты и верхний лист не в суп класть, а выбрасывать… Но очень уж этот Розальев хотел заполучить Матвея. А мы всё взвесили, о будущем, в том числе пенсионном, подумали и решили поступить так же, как Дмитрий с Ульяной. Ульяна, вы верно сделали, что купили здесь дом. Молодцы! Для нас стали примером. И, заключая контракт, Матвей поставил условие, что Розальев оплатит покупку дома. В долг. А Матвей будет постепенно этот долг выплачивать из заработка. Красиво получается, Кондрат Егорович.

– Кто такой этот Розальев?

– Владелец, хозяин завода, предприниматель среднего пошиба. Матвей говорит, видимо, интересный человек, считает себя идейным утилизатором, причём не только по части мусора, а ещё и в смысле человеческой нечисти.

Слава богу, Кондрата в преклонные годы не настигла старческая сентиментальность, иначе пустил бы слезу. В душе минутное ликование сменилось спокойной радостной уверенностью, что по итогу жизни он всё сделал правильно. Когда смеркалось, когда рухнули прежние установления, когда Родина снова была в опасности и, казалось, под нагромождениями лжи нет ей спасения от разора, Кондрат устоял под штормами времени и сумел сплотить свой клан. Покупка Матвеем дома означала для Кедрова гораздо больше, чем личный успех близких людей. Дмитрий и Матвей, Ульяна и Варя будут вместе возрождать Батурино! Забыты разлады, позади душевная и житейская неустроенность, впереди счастливая строительная лихорадка. Мелькнула в голове картина, когда Матвей, изгнанный с земли, растерянный, пришёл к нему в ЦК за помощью. И сейчас возвращается на землю. Кондрат легко представил себе, с каким яростным напором он бросится обустраивать свой дом. Сомнений не оставалось: межеумочная эпоха завершилась, близится новый рубеж времён, наступает рассвет…

Да, всё в жизни сделано правильно. Но останавливаться незачем, надо продолжать, теперь его очередь делать «ход конём».

Резко сменил тему, обратился к Алёне:

– Давно хотел тебя выспросить о нынешних нарядах. Скажи, почему, зачем женщины сейчас носят юбки с косым подолом, а у мужиков из-под куртки нижнее бельё торчит? Ты по этой теме спец.

Алёна слегка хохотнула:

– Деда, это же маркер на «свой-чужой». Как и тексты на телесах. Если у девчонки руки по локоть не в татушках, она не из нашей компании. А ежели разрисована по самые плечи, это да, это супер-пупер. Так и в одежде. Сейчас стиль фьюжн преобладает, та-а-акая эклектика, что глаз вянет, набор несочетаемостей. Оттуда же и юбки-косухи или с запа́хом. Швейники, что ни год, с ноги вбрасывают дурацкие новшества, прибыльное дело. А фанаты брендов раскручивают моду.

– Я так понимаю, что и лысо-небритая публика тоже маркер? Выйдешь на Старый Арбат, а там через одного наголо стриженный, но обязательно с бородой.

Все засмеялись. А Кондрат, расположив Алёну к шутливому разговору, поставил точку с запятой, сделав стратегическую паузу, и внезапно спросил:

– Да, кстати, а где твой Трофимыч?

Алёна от неожиданности аж головой встряхнула, густо зарделась, на секунду замялась, потом огрызнулась:

– Никакой он не мой. Откуда ты взял? Я его две недели назад видела, а снова увижу тоже недели через две. Деловые отношения.

На помощь пришла Варя, которая, видимо, кое-что сообразила чуйкой:

– Она выгодный заказ получила, сидит дома с утра до вечера, рисует свои фасоны.

Кондрат был доволен. В личную жизнь Алёны он не вмешивался, в суть Трофимыча, а тем более этого Ферапонта, вдаваться не намеревался. Но если у неё возник новый интерес, почему бы не подзадорить, не вставить перо под ребро, чтобы сильнее встрепенуть? Бытие определяет сознание. Вдобавок настаёт время потчевать стол чем-то интересным, а Алёна, связанная с литературной тусовкой, позволяет открыть новую тему.

Обратился к Ульяне:

– А ведь я недавно общался с Филиппом Денисовичем.

– Да ну-у… Как он? Как со здоровьем?

– Здоровье не очень, лежал в госпитале. Мне жаловался, что слишком много знает, однако не может в своих книгах назвать действовавших лиц. Не вправе. Но рассказал кое-что крайне интересное. Алёна, ты общаешься в литературных кругах, я тебе сейчас такую историю подброшу, что все рты разинут, когда ты её озвучишь. Знаешь, о чём история?.. О знаменитом конфликте Евтушенко и Бродского.

Старшие сразу умолкли, цыкнув на малышей, чей гомон в тишине стал слишком громким. И Кондрат с чувством, с толком, с расстановкой пересказал услышанное от Бобкова. Но сделал примечание:

– Я буду от первого лица, как Филипп, это удобнее. Он ведь про себя рассказывал. Так вот… В какой-то раз звонит мне Евтушенко и просит о встрече. Что ж, заходи, мы с ним иногда общались, я его по имени называл. Приходит и с порога: «Филипп Денисович, выручайте; я из Франции привёз подшивку журналов, а таможня изъяла, помогите вернуть». Ну, дело несложное, я позвонил кому надо, и он раскланялся. А перед уходом говорит: «Что же вы Бродского маринуете, когда его, наконец, выпустят?» А Бродский к нам не обращался, он ЦК письмами бомбардировал. И пару дней назад мне звонил Савинкин, сказал, что Бродскому разрешают выезд на Запад, и спрашивал, нет ли у нас возражений. А для нас, говорю, он не существовал, я Савинкину лёгким матерком отвечаю: шёл бы он к такой-то маме.

Кондрат сделал паузу, пояснил:

– От себя скажу, что Савинкина я знал распрекрасно, он был зав АДО, отдела административных органов. Между прочим, генерал-полковник. Но на передовой почти не был, в тыловых политорганах воевал, в штарме Забайкальского фронта – в штабе армии. Но чиновник был опытный… Так вот, продолжу за Филиппа. Ну, Евтушенко ушёл, а потом я узнаю, что между ним и Бродским вражда вспыхнула. Евтушенко, вернувшись от меня, сразу позвонил Бродскому и обрадовал: в КГБ мне сказали, что тебя выпускают! А у Бродского никакой радости, он отвечает: а ты что, в КГБ консультируешься? Отсюда скандал и пошёл. И вот что любопытно. Я по службе систему АДО знал хорошо и уверен, что Савинкин после разговора со мной уведомил Бродского о решении вопроса. Абсолютно уверен, иначе и быть не могло. Значит, Бродский уже знал, что его выпускают, и поддел Евтушенко на крючок… Вот такие, братцы-сестрицы, дела. Алёна, согласись, история интереснейшая, о ней в литературных кругах на данный момент только ты знаешь.

Алёна, видимо, оценившая дальновидность деда в вопросе о Трофимыче, воскликнула:

– Деда, ты просто кладезь! Потрясающий сюжет! Фантастический! Очень живописный случай.

Дмитрий тоже изумился:

– Да, отец, литературный мир по своим законам живёт. Мне однажды довелось быть в Переделкино…

В закоулках памяти Кондрату сразу аукнулось, что после встречи с Бобковым он пометил себе расспросить Дмитрия о Переделкине. Прервал:

– По-моему, сто лет назад ты говорил, что был в Переделкине в доме какого-то генерала КГБ, приятеля Виктора Луи. Было такое?

– Конечно, было. Тот дом был куплен на двоих, и второй этаж принадлежал генералу КГБ по кличке Супер. Я с ним накоротке общался.

– А как его звали?

Ответила Варя:

– Я тоже помню, звали его Вячеслав. Он ненадолго спустился на первый этаж и сел рядом со мной, потому что других свободных мест не было. Невысокий, лысоватый…

Кондрат рассмеялся:

– Именно о нём мне Филипп и говорил! Вячеслав Кеворков, выпасал иностранных журналистов, задания напрямую от Андропова получал, в 90-м смотался в Германию, недавно приезжал за литературной премией. Интереснейшая личность, а вы, оказывается, с ним общались. Придётся рассказать…

Когда Кондрат со слов Бобкова поведал о судьбе знаменитого, ныне здравствующего в Бонне кагэбэшного генерала, Дмитрий сказал за него витиеватый тост:

– Отец, хочу поднять эту чашку с пожеланием не только здоровья. У тебя безумно интересная жизнь, ты общался со многими знаменитостями, тебе есть что сказать миру. Хочу выпить за то, чтобы ты взялся за перо и написал книгу воспоминаний. На это уйдёт не один год, но мы подождём, и чем дольше будем ждать, тем лучше. Но к делу пора приступать уже сейчас.

Кондрат отмахнулся, давным-давно он отказал себе в написании мемуаров, а недавний разговор с Филиппом лишь укрепил его решение. Как и Бобков, он слишком много знал. Тост Дмитрия навёл на другие мысли, жившие в глубине глубин его натуры. На склоне лет он мечтал о сплочении клана Кедровых, мечтал именно о таком семейном застолье, и задуманное сбылось. Но как было всегда, его личные порывы и сегодня накладываются на общие устремления. В войну он думал только о Победе. Работая в ЦК, заботился о кадрах, которые сменят фронтовиков; далеко не всегда получалось, но в душе не было разлада. В горестные 90-е, воспитывая внука, держал в уме мысль, что Никита – как бы символ преемственности: страны две, а Родина одна. Вот и сегодня, когда обнаружилось, что Матвей с Варей тоже обоснуются в Батурино, этот частный эпизод семейной жизни в сознании Кондрата вырастал в образ единения России, готовящейся к возрождению.

Застолье подходило к концу, и Кондрат с удовольствием думал о том, что его сценарий выполнен на 99 процентов; как говаривали когда-то на закрытых банкетах, обожрались-оборжались, пора по домам. Оставался один процент, но важный. По Штирлицу, особо запоминаются последние слова беседы. И точно так же будет памятен заключительный сегодняшний аккорд. Кондрат брякнул вилкой по бокалу, требуя тишины.

– Дорогие мои, мы обрели друг друга, и постановляю, чтобы такие праздничные семейные торжества стали традицией. Частить не будем, однако и слишком затягивать с нашими встречами незачем. А подведёт итоги сегодняшнего застолья хозяйка этого прекрасного стола… Ульяна, тебе слово.

Для Ульяны такой поворот стал полной неожиданностью. Мелькнула в памяти незабываемая сцена первого знакомства с Кондратом Егорычем в кабинете Бобкова, когда внезапно выяснилось, что перед ней отец её второго мужа, свёкор, которого заочно она безумно боялась. И вот сейчас опять внезапность, снова приходится говорить с чистого листа.

Освежила свою чашку, встала.

– Родные мои! Родные не в ласкательном, а в буквальном смысле. Я счастлива, что мы собрались вместе и, извините за сравнение, провели инвентаризацию родственников. Собрались не в московском ресторане, а здесь, в Батурино, где остро ощущаешь перемены жизни. Знаете, родные мои, в Батурино уже объявилась дама с собачкой, да-да, они купили дом, и она прогуливает супербелого шпица, самый дорогой окрас. Я подумала, не пойти ли на курсы грумеров – фасонной стрижки собак, говорят, прибыльное дело. В Батурино комнатное собаководство наверняка будет развиваться… Ладно, шутки в сторону. Сегодня я услышала радостную новость. Варя! Ты не представляешь, как я рада. Вместе мы горы свернём. А что Матвей станет директором здешнего завода, это вообще невероятная удача. Кондрат Егорович, помните, вы рассказывали, как прекрасно руководили колхозом Матвей и его отец?

– Совхозом, – поправил Кондрат.

– Какая разница… Так вот, родные мои, жизнь продолжается. Теперь, когда мы вместе, у нас новое видение мира. Рукопожатье поколений состоялось. Пусть наши дети – вот они, от мала до велика – запомнят это замечательное застолье, и пусть на долгие времена оно станет традицией. Кондрат Егорович, за вас, нашего родоначальника, Героя Родины!

– Ну и славно, – не столько для окружающих, сколько для самого себя молвил Кондрат.