В тот год Кедров нечасто общался с Бобковым. Филипп приболел, два раза отлёживался в клинике, и прогулки по староарбатским переулкам стали редкими. Зато появился, как изъяснялось молодое поколение, новый формат встреч: ресторанные посиделки.

Филипп издавна любил жареные черноморские барабульки, однако сыскать эту рыбную мелочь в Москве было делом непростым. Но кто-то подсказал Бобкову, что они бывают в маленьком неприметном ресторанчике на углу Большого и Малого Афанасьевских переулков – рядышком, двести метров от Староконюшенного, где жил Кедров. В этой укромной кулинарной фортеции они иногда и заседали. Не обжорный дом, но удобно.

А однажды Бобков повёз Кондрата в еврейский ресторан около метро «Новослободская» – отведать кугель, жаренную со шкварками и луком мелко резанную картошку, которую подавали на горячей сковороде. Это блюдо в его меню тоже значилось со звёздочкой.

Филиппа в ресторане знали, и гостей проводили на второй этаж, предложив столик в уютном эркере – словно отдельный кабинет с полукруглой стеклянной стеной и видом на окрестности.

Настроение у Бобкова было в некотором роде элегическое, грустно-печальное, задумчивое. Обычно при встрече он первые минуты уделял разговорам о погоде, городских пробках, бесшабашных самокатчиках, угрожающих прохожим, и прочей мимолётной чепухе. Это был профессиональный приём, который настраивал собеседника на спокойный, мягкий диалог. И только потом начинался разговор о деле.

Но на сей раз Филипп сразу приступил к делу, если делом можно было назвать размышления о жизни.

– Понимаешь, Кондрат, достигли мы с тобой шестого всхлипа молодости, – так теперь острословы считают десятки лет после первой двадцатки, – и одолевает меня грусть. Не возрастная, нет, по другому поводу. Представляешь, сколько людских радостей и скорбей довелось мне знать, сколько событий, сведений и фактов прошло через меня за толщу лет? Руководил контрразведкой, пятым управлением – занимался диссидентами, стал первым замом председателя КГБ, генерал армии. Столько видел, слышал и читал секретностей! Cущественное от ничтожного отличать умею. Знания не только интересны, но и поучительны, тянет поведать о них миру, а нельзя. Не имею права. Андропов однажды интересно сказал: мы словно ниппель – в себя впускаем, а из себя ни-ни.

Кедров удивился:

– Ты же ещё в 90-х написал прекрасную книгу о жизни, о работе. Переиздавал её, дополнял.

– Эх, Кондрат… Это книга моих оценок, понимаешь, о-це-нок политических процессов и событий. Только оценок, с минимальным числом фактов и фамилий. Сплошные компромиссы с былой реальностью, умолчания о персонажах и фигурантах. А конкретность при оценках, она особо важна. Но я не вправе! Даже сведущие люди не должны мои загадки отгадывать, очень уж наше дело тонкое.

Распробовали горячий кугель, и Кондрат вернулся к интересной теме:

– Ты знаешь, я тоже на секретных делах сидел. Но прошли годы, страна ушла, изменилось всё. Старые грифы не действуют, если не считать разведку-контрразведку, не исключено, там кадры сохранились. А в остальном… Помнишь, когда в МОСТе работали, сообща сообразили о тех, кто подбросил идею СОФЭ, которая страну в застой опрокинула?

Бобков улыбнулся:

– Я всё помню, так уж мозги устроены. И то помню, что конкретно ни о ком не говорил, про Арбатова сказал ты, а я лишь не возразил. С моей стороны речь шла о том, что тридцать экономистов, сделав чёрное дело, умотали в Штаты, в Израиль. А фамилии ни одной не назвал. Для меня это табу.

– Но в книге у тебя немало такого, о чём, по моим оценкам, можно действующих лиц назвать поимённо. Даже нужно! Пока я в твои резоны не вхожу.

Филипп надолго задумался, видимо, перебирал в уме случаи, о которых мог поведать, искал подходящий. Наконец заговорил:

– Случилась у меня в перестройку такая ситуация… Тогдашний медийный напор был мощный, дозы дезы запредельные, прорабы, как боевая саранча, давили на КГБ по разным линиям. И один из писателей – с именем! – требовал показать ему дело репрессированного отца. Грозил созвать митинг на Лубянке. Писатель так себе, но горлодёр первостатейный, он в той мутной воде рыбку удил, – я таких называю квадратной тарой с круглой крышкой. Возникла острая ситуация, да и сверху начали поддавливать. Он до ЦК добрался, помню, был острый разговор на Старой площади, где на меня нажимали. Я спрашиваю: так мне перед ним челом в пол бить или хватит в пояс поклониться? А мне твердят: «Филипп Денисович, вы должны понимать, какая ситуация. Настало время гражданского активизма. Уважьте его». Ну что ж, яволь! Пригласил его к себе, дал дело и сказал: «Садитесь за стол, читайте». А сам занялся бумагами. И что ты думаешь, Кондрат? Он долго читал, потом положил дело на стол и вышел из кабинета, не прощаясь. Больше я о нём никогда не слышал… Кондрат, он увидел, сколько и каких доносов на коллег понаписал его папаша. Потому и не хотел я давать ему дело, не хотел его конфузить. Но он настоял…

Умолк, видимо, вспоминая подробности того случая. Потом добавил:

– И вот представь, что я пишу об этом в книге. Да, имею полное право назвать его фамилию, рассчитаться за его подлости, никто не осудит, кое-кто даже похвалит. А я не могу себе этого позволить, Кондрат, не могу, и всё. Даже тебе не назову фамилию. Считаю, что не вправе обнародовать имена людей, с которыми контактировал по службе или в сомнительных ситуациях. Про Ахмадуллину, про Евтушенко – ради бога, у меня с ними контакты были не деловые, чисто дружеские… О! Коли пошёл такой разговор, скажу-ка тебе о знаменитом конфликте Евтушенко и Бродского, это же настоящий детектив…

Когда перешли к европейским блюдам, элегические воспоминания уступили место прозе дня. Родившись на правобережной Украине, Филипп с детства жил в Макеевке и малой родиной считал Донбасс, куда ездил ежегодно. Недавно был там и на вопрос Кедрова ответил удручённо:

– Меня своим считают, разговоры откровенные, по прежней привычке жалуются. Но раньше жаловались в расчёте на помощь, я помогал решать вопросы. Сейчас просят кое о чём доложить, знают, что я в группе генеральных инспекторов Минобороны. Жалобы совсем иные… Неладно там, Кондрат. Русский язык прижимают, в руководящее звено много западенцев просочилось. Не могу Хрущёву простить, что он их из лагерей досрочно выпустил. Вдобавок всех сразу! Двести тысяч! Крупнейшая ошибка, историческая. После войны в СМЕРШе мне бандеровцами довелось заниматься, знаю эту гниль. Порча… – Задумался. – Ведь я сопровождал из ссылки греко-униатского кардинала Слипого, в одном купе ехали, о многом говорили, суждения у него были нападательные, вожделений не скрывал. Но лицо держать умел, этого не отнимешь. А Слипый для униатов фигура особая, как матка в пчелином улье; для греко-католиков он служил каналом внешнего влияния. Сколько известно, потом в Риме пригрелся… Я потихоньку начал итоги подводить – не своей жизни, а нашего поколения. И униатскую тему ставлю в минус, не закрыли мы её из-за Хрущёва – она ещё аукнется.

Филипп тронул звучащую струну: итоги поколения подводил и Кондрат, тоже потихоньку – в том смысле, что всё чаще думал об этом в спокойные минуты, особенно на неспешных прогулках по староарбатским переулкам.

Их поколение жестоко выбила война. Но те, кто выжил, пахали за десятерых погибших. Люди героической молодости, они Родину почитали высшей святостью по убеждению, а не по обстоятельствам жизни, которые на их веку менялись не раз. Перемены вехами стояли в памяти. Война… По части боёв Кондрат не рефлексировал, но помнил, как в хрущёвские годы его послали выступить перед студентами МГИМО. Зная указания, он упоминал лозунг «За Родину, за победу!». А заканчивая, расслабился, и вырвалось заветное: «За Родину, за Сталина!». И обмолвка сказала больше, чем воспоминания о боях. Потом Хрущёв… Никиту он презирал. Международник по базе, Кондрат понимал, что Хрущ ещё в 1955 году сдал СССР, когда на Конференции в Женеве согласился разрешить аборты и выпустить бандеровцев, – это были требования американцев, заложивших под СССР демографическую мину и вражью угрозу… Спустя десятилетия – гибель страны. Да, страны – но не Родины! Кондрат вспоминал ту страшную развилку исторических времён. Поп-расстрига Якунин на съезде ДемРоссии требовал: продать два Курильских острова, и два года будем сыты! Народ обнищал, а министр Ясин шумел, что ничего у народа не отобрали, потому что у страны ничего не было… Обвалом шёл пересмотр ценностей, засилье мелких личностей и политических трансгендеров аукалось, как писал Струве, враждебным государству духом, лидеры стали менеджерами, пахло либеральной инквизицией. Но Кондрата и в смутную пору не покидала та же мысль: горькие дни, выпавшие на долю его поколения, – время промежутка, потеряна страна, но не Родина. Он знал о факторе пространств Бердяева, писавшего в годы Первой мировой: при опасности немец берёт ружьё и идёт защищать фатерланд, а русский уверен, что Россия-матушка его выручит, и лежит на печи, пока беда не постучится в дверь. Все великие битвы русской истории шли на родных полях, и Россия, обороняясь от ворогов, ломившихся в её дом, всегда побеждала… А потом разбойные 90-е, и его поколение снова выстояло! На смену Ельцину, одержимому идеей власти, пришёл Путин с идеей государственности. Оказавшись между златом и булатом, он разгромил олигархов. Подобно Сталину, в годы войны вернувшему из забвения имена Кутузова и Суворова, начал возвращать отнятую перестройкой великую историю России. И в Кедрове крепла надежда на державный реванш, он верил в триумф государственной воли не только мечтательным сердцем, но и рациональным разумом, верил, что Россия воспрянет, а Запад с его гендерным сумасшествием накроет мгла. Эта вера в завтра и стала для Кондрата как бы итогом трудов его поколения.

Сидя с Бобковым в уютном ресторанном эркере, Кедров, разумеется, не ворошил в памяти долгий жизненный путь. Как подводная лодка, которая, на мгновенье выдвинув из океана антенны, за секунду шлёт в эфир сжатую пятиминутную шифровку, так и сознание Кондрата вспышкой выдало ему думанное-передуманное в последнее время. С Бобковым он был категорически согласен, тут и обсуждать нечего.

Видимо, и Филипп, коснувшись жизненных итогов, понимая, сколь необъятна тема, не стал развивать её, ушёл в частности.

– Да, многое на моём веку случалось и, кстати, продолжает случаться. Недавно из Германии прилетел генерал Кеворков – очень интересная встреча. Вячеслав у Андропова был на особом счету, тонкими делами занимался. И помимо прочего, наладил связь между Брежневым и Эгоном Баром, который при Колле вершил внешнюю политику Германии. От Кеворкова офицер связи – кстати, из журналистов, и весьма известных, а жена его из театральных знаменитостей, – двести раз летал от Москвы до Бонна и обратно. Двести раз! Представляешь, какая интенсивность обмена мнениями? Вячеслав служил во 2-м управлении контрразведки, опекал иностранных журналистов, работал с Виктором Луи. Кстати, в Переделкино купил дом. А когда Андропов переехал на Старую площадь, Кеворкова спрятали замом гендиректора ТАСС. Кажется, в 90-м он решил понизить себя в должности и попросился в Бонн завом бюро ТАСС. Он же всё понимал, потому и предпочёл исчезнуть. Как его ни требовала назад ельцинская власть, не вернулся. Но Родину не предавал, претензий к нему нет, и за счёт немецких связей он обустроился в Германии, стал гонорис кауза одного из университетов. Написал книгу, за которую у нас ему дали премию. И вот приехал за ней на тройке с бубенцами.

О Викторе Луи Кедров помнил. Но в цепкой памяти шевельнулось, что сын в связи с Виктором Луи однажды говорил про гостевание в Переделкино у знакомых, купивших дом на пару с генералом КГБ. Разумеется, уточнять у Филиппа не стал, но пометил себе расспросить Дмитрия.

Между тем подали чай с еврейской халой – сладкие сдобы здесь пекли не по шаббатам и праздникам, а каждодневно, – и Бобков перешёл к земным делам, в буквальном смысле.

– А как Ульяна? По-прежнему огородничает или остыла от заготовительных кампаний?.. Незаурядная женщина. Ты не всё знаешь, но в МОСТе разные ситуации бывали, я порой удивлялся её выдержке и мудрости – у женщин это нечасто. Осталась она в моей памяти сильной личностью.

Конечно, Кедрову сразу вспомнилась острая минута, когда Бобков знакомил их, и Ульяна по этикету первая протянула руку, не зная, что перед ней отец её нового мужа. Да, выдержка у неё и впрямь отменная. Но вопрос Бобкова был кстати. Кондрат изначально хотел поделиться приятными батуринскими новостями, и теперь представилась возможность сказать о планах по строительству нового дома.

Филипп одобрительно кивал головой. Но когда Кондрат сказал, что новый дом не только можно, но, во избежание осложнений, нужно ставить на прежнем фундаменте, прервал:

– Знаешь, о чём я подумал? Ты символическое дело затеял: сам посуди, это же образ сегодняшней России. Мы с тобой люди опытные, сквозь землю на три метра видим. Вот я говорил, что с Донбассом из-за бандеровских козней дело добром не кончится. А по России у меня другие предвидения. Нутром чую, несмотря на либеральный угар, Россия двинулась, пусть робко, к державному возрождению. И вдруг ты говоришь о новом доме на старом фундаменте в оживающей русской деревне. Разве не символ? В КГБ я занимался идейными вопросами: защита государственного строя – это и есть борьба идей. А новый дом на прежнем фундаменте – в этом смысле самое-самое. Какой у России был фундамент?.. Да, мы с тобой партии служили, но сражались за Родину, за Россию. У меня тяжёлое ранение, полсотни осколков вытащили, и я снова на передовую. Кстати, на фронт не по призыву ушёл – добровольно, вместе с отцом воевал… И российским фундаментом считаю вековые традиции. В 91-м что случилось? Поманили западными райскими кущами, заразили базаровским нигилизмом, и великая страна рухнула. Содомиты нетрадиционной политической ориентации импортными смыслами махали, моральные табу отменяли, чужие модели поведения внедряли – и в 90-е страна катилась к пропасти. А сейчас в Кремле очухались, по себе чувствую. Уж как перестройщики КГБ кляли, а меня, генерала армии, в Минобороны позвали, нужен наш опыт… Так вот, строить новую Россию начинают на прежнем вековом фундаменте её особости, её канонов, устоев. Мы с тобой не доживём до сдачи под ключ, но помирать с этой светлой мыслью легче.

Кондрат слушал, и каждое слово отзывалось душевным согласием. Сказал:

– А по фундаменту споров было много. Сначала хотели экспертов со стороны звать, но сообразили, что они из своих видов потребуют старый фундамент корчевать. Как бывший кадровик могу сказать, что нашли человека из своих, в котором уверены, который истину скажет. Он-то и подсказал по правде. Если следовать твоей логике, в государственном строительстве, по Сталину, тоже всё решат кадры.

Бобков вызвал машину, и они отправились на Старый Арбат. Но Кондрат попросил не завозить его в Староконюшенный, доехал с Филиппом до Денежного. Разговор вышел глубоким, хотелось пешочком пройтись до дома, кое о чём подумать.

Кедрова зацепило мнение Бобкова об Ульяне.

Главой фамильного клана был Кондрат, без его участия, иногда подспудного, не решались проблемы родственного бытия, его советы воспринимали как указания. А что Ульяна?.. Он не мог чётко сформулировать её роль в семейных делах, но сама постановка вопроса говорила о многом. Применительно к Дмитрию Кедров на эту тему не задумывался, с Дмитрием всё ясно. А вот Ульяна… Филипп назвал её сильной личностью, и он прав. Была замужем за членкором, трёхлетний ребёнок, хорошая квартира. Но встретила Дмитрия и ушла к нему по любви – в неизвестность, в сложности быта. Кондрат помнил сумятицу тех лет, когда карьера Дмитрия пошатнулась и они с Ульяной бились за каждую копейку. Потом, вопреки трудностям жизни, родила Тимошу. Потом появилось Батурино, и Уля засела на грядках, обеспечивая картошкой всех Кедровых. Но дело не только в её жизненной силе и душевной щедрости. Есть что-то ещё, а что именно, Кондрат не мог ухватить. С одной стороны русская баба, которая и коня остановит, и в горящую избу войдёт, рубашку на бинты порвёт. С другой – красивая, эффектная, современная женщина, умеющая себя преподнести. У Филиппа прозвучало – мудрая. Однако это слово к Ульяне не подходит, она эмоциональная, огневая, решительная. Метод кадровика, сортировавшего людей по складу характера и совокупности взглядов, метод, который он оттачивал десятилетиями, применительно к Ульяне не срабатывал.

Но фактом было то, что мнение Ульяны становилось решающим при обсуждении важных для семьи проблем. Кондрат знал, что именно она подсказала Дмитрию не торопиться со скважиной для насоса, подумать, каким они хотят строить новый дом. Дмитрий-то, видя, сколько вёдер таскает жена на коромысле, при первой денежной возможности хотел облегчить ей жизнь и договорился с бурильной конторой. А Уля воспротивилась: «Ещё годик перетерплю, без генплана всей нашей батуринской жизни приступать к делу нельзя». А как красиво приняла Варю с Матвеем, сумев наладить добрые отношения?

Не в первый раз с отрадой думал Кондрат о том, что при одном сыне судьба одарила его двумя незаурядными невестками, столь несхожими, что и сравнивать нельзя, но достойными. Однако об Ульяне мысли его были шире обычных размышлений о житейских надобностях и моральных гранях. На склоне лет ему удалось решить проблему, которую он называл «идеей фикс», – сплотить разрозненный клан Кедровых. В Батурино уже идёт подготовка к широкому застолью, которое соберёт всю семью. Но именно в связи с тем, что мечта воплощена и фамильный клан воссоединился, Кондрат не мог не думать о завтрашнем дне. Его-то «срок годности» ограничен.

Что будет после него? Без лидера, без капитана, без дирижёра никакая команда не держится, клан быстро распадётся на ячейки, с годами всё более разобщённые. Казалось, этот вопрос не нуждается в обдумывании, среди людей принято, что лидерство отца перенимает сын. И Дмитрий молодцом, борозды не портит. Но… пашет не так глубоко, как хотелось бы. И в душе Кондрат сомневался. Вернее, не так. В Дмитрии он не сомневался, но так в мире устроено, что лучшее – враг хорошего и способно менять устоявшийся порядок жизни.

Обо всём этом в диалоге с самим собой и размышлял Кондрат, после примечательной встречи с Бобковым топая из Денежного в Староконюшенный. Эти думы были, слава богу, не окаянные, однако же насущные, а главное – требующие принятия решений. И в конце пути, ближе к дому, его всё-таки осенило, докопался он до причины нелёгких раздумий.

Дмитрий был его родным сыном.

А Ульяна – родственной душой.

И Кондрату, седому, много пожившему и повидавшему, сквозь огонь войны прошедшему, стало ясно, что именно Ульяне с её ядрёной сутью предстоит возглавить семейный клан в будущем.

Но Кедров не был бы самим собой, если бы, приняв важнейшее кадровое решение, не укрепился в мысли, что готовить его надо уже сейчас.