Тот воскресный день навсегда остался в памяти Алёны.

Утром, наскоро перекусив, они с Трофимычем рванули к метро «Каширская», где их ждали Буцдарин, Карагач, а главное, Томулец на своей видавшей виды «копейке». Он-то и придумал эту эпопею: порознь собираем грибы, а потом каждый пишет рассказ – свою историю о грибной охоте; победитель получает бесплатное пиво, сколько выпьет.

Предварительные дебаты, само собой, шли в основном о сопутствующем пикнике на обочине – сугубо литературная тема, Стругацкие. Но Томулец выступил категорически против, ибо на трассах за рулём не злоупотреблял, и предложил другой вариант, тоже связанный со словесностью, – подвал сетевой забегаловки «Му-му» на Старом Арбате, Тургенев.

А по пути к серпуховским лесам, которые Томулец величал светлыми и где он знал грибные места, ещё один спорный вопрос зацепил Карагач. Что значит «своя история»? Литература призвана, перекрывая шум времени, через художественные образы отражать эпоху, её святая задача – правдоискательство. Но его быстро заткнули, напомнив слова одного из нынешних писательских то ли столпов, то ли авторитетов Варламова: «Нужна красивая, хорошая история, и всё».

Впрочем, за полтора часа безостановочного трёпа наговорено было много и других непреложных истин, будораживших литературную тусовку. В четыре голоса, включая шофёра, поимённо крыли новых литературных бонз, служащих лакеями, – нет, не при власти, а лакеями финансово сильных мира сего, о коих ещё Маркс писал. Костерили обилие филологических романов, этих книг о книгах, которые проворно выстукивают на клавах, отрывая задницу от стула только для того, чтобы получить очередную премию. В этой связи энциклопедист Буцдарин, нафаршированный цитатами и немыслимым числом всевозможных сведений, вспомнил признание такого литературного воротилы, как Басинский: «Я смеюсь над вдохновением. В прозе оно не нужно, это работа». Трофимыч, как обычно, страдал за актуальную литературу, утверждая, что вся остальная не вызывает раздумий, не будит чувств, а в лучшем случае только впечатляет, и печалился об отсутствии писательского интереса к реальности:

– Это же воистину бич современной словесности!

Но с особой страстью гневались на власть, которая отвернулась от литературы, отдав её на растерзание внутренним литэмигрантам, погромщикам русской истории, а также певцам гениталий, пишущим не об отношениях, а сношениях персонажей, и авторам, охочим до некрофилии и гадких физиологических подробностей. И вообще, ныне преуспевают только литмастера на все руки, а власть на сей счёт либо мычит что-то невнятное, либо вообще молчит.

По этому поводу Буцдарин одарил общество, набившееся в тесную «копейку», знаменательными сведениями:

– Представляете, хоронили великого Леонида Леонова, и из государственных мужей никто на прощание не прибыл! Соболезнований не было… Это же приговор власть предержащим! Презрение потомков себе гарантировали… Больной Генсек ЦК КПСС Черненко и тот счёл нужным выступить на пленуме СП, когда было 50-летие.

– Господи, нашёл кого поминать!

– Да не в нём дело, речь о внимании власти к писателям, к литературе! Каким тиражом был издан первый том собрания сочинений Некрасова? Триста тыщ! А последний, после перестройки? Ты-ся-чу. Одна тысяча! Ну, о чём говорить?

За спорами-разговорами время пролетело незаметно, что и подметил Карагач, когда проезжали мимо таблички «Мячково», деревни, которую Томулец объявил целью путешествия. Буцдарин откликнулся и на сей раз, похвалив Карагача за хорошее знание литературных банальностей.

Проехав ещё с километр в сторону Серпухова, припарковались на обочине, вытащили из багажника грибные корзины – всех поразила причудливо-изысканная корзина Карагача, – и договорились: разбегаемся в разные стороны, собираемся через три, максимум четыре часа. Адью!

Лес и верно оказался чудесным – березняки, осинники, иногда клёны, изредка дубы. А уж какой пышный подлесок! Орешник, боярышник, порой заросли дикой малины… Томулец не сочинил, грибные места! Алёна с Трофимычем никогда по лесам не шастали, в первый миг растерялись, но быстро обзавелись корявыми палками, чтобы ловчее шуровать в траве, и с радостными воплями срезали подосиновики. А уж когда напали на полянку лисичек, восторгам не было предела.

Но кто по лесам бродил, знает, что гриб коварен. Он то вправо потянет, то влево, то впереди замаячит, то назад позовёт, иначе говоря, блуждать заставляет. А блуждания в чужом лесу рискованны, опушку не сразу сыщешь, да и та ли эта опушка, откуда в чащу вошёл? Поначалу-то они прислушивались к шуму дороги, но в ажиотаже грибной удачи обо всём позабыли и очухались лишь тогда, когда устали и принялись выглядывать местечко для отдыха.

Первой спохватилась Алёна:

– И в какую сторону нам теперь идти?

Трофимыч весело вскудрявил шевелюру, огляделся.

– Мы откуда сюда пришли? Оттуда? – Показал рукой непонятно в какую сторону. – Значит… Значит…

Алёна поразилась тому, как изменилось его лицо – резко, вдруг. Не только в том дело, что он побледнел, – она никогда не видела, чтобы люди бледнели мгновенно, – но расширились глаза, дрогнули губы, приоткрыв рот. Мелькнула странная мысль: вот оно, живое воплощение испуга! А Трофимыч, не скрывая растерянности, залепетал:

– Алёна, я не знаю, куда идти, это не шутки, мы заблудились… Тут можно плутать до ночи… Не смертельно, это Подмосковье, нас найдут, но ночевать в лесу…

– Ну мы же не будем стоять на месте. Давай искать, надо услышать шум дороги.

Он обречённо кивнул, жестом пропустил Алёну вперёд, взял у неё корзину, давая понять, что пойдёт следом, и промямлил о готовности поступить в её полное распоряжение.

Между тем дело и вправду завязывалось нешуточное. Про грибы Алёна сразу забыла, смотрела не под ноги, а вперёд, пытаясь запомнить приметные деревья – тысячу раз читала в книгах, начиная с детских, что заблудшие в лесу почему-то ходят по кругу, и надо избежать этой напасти. Пройдя метров сто в одном направлении, резко сворачивала и снова чутко слушала лесную тишину – слава богу, ветра не было, – не слышен ли звук мотора?

Полчаса безрезультатно и, возможно, всё-таки кругами блуждали они по бесконечному лесу. Трофимыч словно в рот воды набрал, потом объяснял, что не хотел отвлекать её от поисков выхода из тупиковой ситуации. Но усталость брала своё, Алёна поняла, что надо отдохнуть и пораскинуть умом, что делать дальше. Увидела невдалеке прямую высокую липу, неизвестно как попавшую в это разнолесье, подошла и плюхнулась у её подножья.

Трофимыч присел рядом, начал бубнить, что если они выберутся отсюда, надо поднапрячься и купить сотовый телефон. А Алёна, закрыв глаза, прикидывала, не двинуться ли напрямую? Рано или поздно куда-нибудь да выйдем.

Поднялась и снова пошла, сама не зная куда.

Поблуждав ещё минут десять, опять увидела ту мощную липу и окончательно уразумела, что они ходят по кругу. Это была катастрофа, чуть слёзы не навернулись. В отчаянии подошла к дереву, чтобы снова отдохнуть, и с удивлением поняла, что они сидели не здесь.

Это была не та липа!

У сильных натур – а Алёна из Кедровых, дед Герой! – в роковые минуты случаются внезапные озарения; без раздумий и анализа в мимолётный миг умеют они найти ответы на угрозы тяжких обстоятельств. Позднее Алёна много раз пытала себя, как ей удалось вдруг – да-да, вдруг! – разгадать тайну тех могучих лип, и не могла понять, как это случилось. По наитию? Нет, интуиция здесь ни при чём, наверное, где-то в глубинах мозга хранилось когда-то читаное, и в пиковый момент память мгновенно выдала самое нужное. Но, так или иначе, а тогда, в лесу, она сразу поняла, что надо делать.

Обернувшись, искала взглядом ту, первую липу – и нашла! Затем мысленно проложила прямую между двумя лесными гигантами и по этой прямой решительно устремилась вперёд. Сердце колотилось и от вспыхнувшей надежды, и от страха ошибки; идя напролом, руками раздвигала ветви молодого орешника, чтобы не сбиться со спасительного курса. И – о Господи! Шагов через пятьдесят, а, может быть, сто – Алёна не считала – она углядела среди светлой листвы тёмный, толстый ствол ещё одной высоченной липы.

А сразу за ней открылись взгляду кирпичные развалины.

К этой разрушенной временем старой барской усадьбе и вели остатки липовой аллеи вековой давности.

Обошли вокруг развалин и оказались… на деревенской улице. В ближайшем огороде копошилась женщина, и воспрянувший духом Трофимыч спросил через штакетный забор:

– Скажите, как пройти к шоссейной дороге?

– Идите прямо, на другом конце деревни к ней и выйдете, – махнула она рукой.

– А деревня как зовётся?

– Мячково.

Стало ясно: в лесу они сделали большой крюк и вышли к задам Мячково, которые когда-то, до прокладки асфальтовой шоссейки, были фасадом, – туда и вела липовая аллея, давно утонувшая в глухом лесу.

Через пять минут быстрого шага упёрлись в трассу. А спустя десять минут бега лёгкой трусцой увидели на обочине «копейку», вокруг которой топтались Томулец, Буцдарин и Карагач.

Обратная дорога началась шумно, грибники хвастались трофеями. Но всех перекрыл восторженный голос Трофимыча, который в лирическом угаре эмоционально повествовал, как они с Алёной заблудились, как увидели старую липу и гениально сообразили, что это остатки традиционной липовой аллеи, которая сто или двести лет назад вела к старинной барской усадьбе.

– Он уже написал свою историю, – флегматично заметил Буцдарин.

– Выдумал от начала до конца, – уточнил Карагач.

– Зато какая фантазия! – воскликнул Томулец.

Но Трофимыч был в ударе. Смакуя, как блистательно они с Алёной разгадали тайну огромной вековой липы, росшей среди малорослого орешника, он творчески развил мысль о деревьях-великанах, которые возвышались над рядовым лесом, указывая путь. И под эндшпиль горячего монолога воскликнул:

– Ну как вы не понимаете! Это же символы! Пушкин… Достоевский… Шолохов… Леонов… Вот они, гиганты русской литературы, высящиеся над безбрежьем нашей словесности, указующие путь нам, их потомкам.

На подъезде к Москве заиграл «Катюшу» сотовый телефон Томульца. Судя по его возбуждённым репликам, звонок был неожиданным и приятным.

– Какими судьбами? Ты в Москве?.. Неужели? Да ну-у? Вот это да! Поздравляю. Слушай, мы хорошей компашкой сейчас завалимся в «Му-му» на Старом Арбате, подваливай к нам… Напротив театра Вахтангова. Метро? Можно с Арбатской, можно со Смоленской… До встречи.

Распрощавшись, объяснил:

– Это Миша Сергейцев из Мурманска, отличный парень и критик неплохой. Знаете, почему в Москве? Завтра летит во Владивосток, представляете? У него мохнатая рука в статусной обойме, вот ему и подбросили командировку с билетами за мульон. Мечта! Он их нахваливает, книгу про них издал. Вернее, так: он писал, а уж издать-то… Сами понимаете. Там, братцы, всё схвачено. Улицкая говорит: «Лена Шубина». Лена! А эта Шубина в издательствах главная воротила.

В «Му-му» официантов нет, самообслуживание, каждый берёт по своему карману. Но решили не выпендриваться, однако и не мелочиться: что взял Томулец, тем и остальные загрузились, обязательно с фирменным стаканчиком фруктовой воды. И с подносами спустились по крутой лесенке в подвал. А там – садись за любой стол, полумрак, уютно.

Первым делом опрокинули по фруктовой, опорожнив стаканчики, и Карагач извлёк из плечевой сумки крепкое, извинившись, что оно по обстоятельствам места и времени незапотевшее. Разлив всем, кроме Алёны, которая отказалась, спрятал бутылку, чтобы на дружескую компанию не настучали уборщики посуды, коих здесь обзывают «клиринг-менеджерами», по поводу чего мастера русского слова вдоволь поплевались в адрес хозяев забегаловки.

– Ну что? За наш кустарный промысел? – провозгласил Томулец. – Хорошо сидим.

– За мыслящее сословие, – уточнил Карагач.

– За тяготы сочинительства, – выпив, крякнул Трофимыч.

Изголодавшаяся компания уткнулась в тарелки, и чувствовалось, что каждый готовится «выступить» то ли со своей душевной болью по поводу нынешнего литературного безвременья, то ли с мистическим прозрением относительно будущего русской литературы. Алёна, не впервые принимавшая участие в таких дружеских трапезах, неплохо знала их тематическое меню и всегда с удовольствием слушала заливистый писательский трёп непризнанных гениев об изъянах текущей духовной жизни. Солировать, как обычно, предстояло Буцдарину.

Однако на сей раз сценарий оказался иным. К прениям компания приступить не успела – по лестнице в подвал спустился молодой человек в коричневом твидовом пиджаке, поджарый, выше среднего роста, с короткой стрижкой и волевой фактурой лица.

– О-о! Миша! – радостно вскричал Томулец. – Ребята, прошу любить и жаловать. – С паузой между именем и фамилией, повысив голос и растягивая слог, объявил так, словно представлял шоумена на сцене или боксёра на ринге: – Ми-и-хаил Сергей-й-йцев, Мурманск!.. Миша, поднимайся к раздаче, набирай поднос, мы ждём с нетерпением… Обязательно возьми стаканчик фруктовой.

Пока ждали, снова напомнил, что Миша – восходящая звезда литкритики, которую, судя по невиданной для провинциала, да и для нас с вами, командировке на Дальний Восток, литературные вожди, о коих он пишет, начинают пестовать всерьёз, многообещающе. А потому он, возможно, знает то, что нам неведомо, и послушать его полезно.

Сергейцев спустился с подносом более полновесным, нежели у аборигенов «Му-му», а вдобавок с вазочкой фруктовой нарезки персонально для Алёны. Едва распробовав закуску, начал вещать:

– Честно говоря, страшно рад, что вы меня сюда затащили. В Москве бываю не так уж редко, но времени в обрез, деловых встреч выше крыши. В Мурманске-то сонное царство, я с местной организацией СПР не контактирую, пустое место, кстати, у них и в центре так же пусто. Чего с них взять, ищут завтра во вчера. Но в столице, помимо них, литературная жизнь бьёт ключом, столько ярких имён, что едва успеваю отслеживать их книги.

– А нас не покидает ощущение, что литературное поле сейчас лежит под паром, – возразил Буцдарин. – В каком смысле? Да в прямом. Под паром поле отдыхает, готовится к богатому урожаю в будущем. В будущем!

Но Сергейцев стоял на своём:

– Нет, ребята, не под паром, а под пара́ми. Сейчас новые таланты раскочегариваются, не чета прежним, с советскими корнями, которым пора уходить в осень. И уже не поросль, уже зрелые мастера, в 90-х перехватившие первенство у бывших, ныне вымирающих мастодонтов. Я вчера оформлял двухнедельную командировку во Владивосток, общался кое с кем и в очередной раз убедился, что наша литература в надёжных руках. Нет, не перевелись писаки русские – Пушкин, Пушкин это сказал, не я.

– Литературная мафия тоже новая нарождается, на пару с чиновниками, – вздохнул Карагач. – Теперь эта публика во всех премиях журит.

И тут веско выступил Трофимыч. Алёна знала, что это его любимая тема, которую он почерпнул в разговоре с Кондратом Егорычем. Но сегодня, против обыкновения, он не ссылался на человека, дружившего с Марковым, а говорил от себя. В его устах смена писательских поколений выглядела красиво, и он подцепил Сергейцева, посетовав, что зрелые мастера, о коих он глаголет, – просто шустрые ребята, первыми схватившие тапки после поминок по советской литературе. А талантливые они али способные, а может, и бездари, то бишь примитивные генераторы случайных слов, – сие пока неведомо. Пока ничего стоящего от них не дождались, да и вообще им, видимо, нечего сказать миру, пережёвывают историю да кропают биографии великих либо фэнтази. Козьма Прутков писал, что человек неспроста раздвоен снизу, а не сверху. Но про тех, кто в тапках, этого не скажешь, они с двоедумием.

Спич был мощным, и все умолкли, а Сергейцев принялся догонять компанию по части опустошения тарелок.

Тобулец сменил тему:

– Да-а, процесс творчества – дело божественное, это как алтарь, с которого возносят проповеди. А сегодня святое дело превратили в средство заработка.

– Здрасьте, забор покрасьте! – Возразил Карагач. – Какого заработка? Где он, заработок?

– Теперь уж нет того беспечального писательского существования, как в советские годы, – согласился Сергейцев.

И тут блеснул своими познаниями энциклопедист Буцдарин.

– Ну, насчёт нищенского существования есть различные толкования. Смотря о ком речь. Известно, великий либерал Чубайс жгуче ненавидит Достоевского. А кого он привечает? Пермский Иванов – любимый писатель Чубайса. Тот самый, который заявил: «Жизнь в Европе куда нравственнее, чем в России. Нам бы их проблемы». Выводы делайте сами… Могу ещё фактиков подбросить. Когда Путин впервые баллотировался в президенты, с кем из писателей он общался? Не помните? А я напомню: провёл предвыборную встречу в ПЕН-клубе. Выводы тоже делайте сами. Так что, Миша, кое у кого беспечальность и сегодня в наличии.

– Я вам умную вещь скажу, – проскрипел Карагач. – Теперь все чем-то недовольны. Одному на хлеб не хватает, другой не того цвета авто купил. Есть билет на балет, на трамвай билета нет.

Буцдарин был в своём репертуаре:

– Умом Россию не понять… А я бы Тютчева поправил. Чужим умом Россию не понять, это они в наши ворота не въезжают, а нашим-то с вами умишкам всё ясненько. И горе-то наше не от своего, а от чужого ума.

Затем разговор перекинулся на привычные темы. Снова судачили о реализме, авангарде, постмодернизме и таких глупостях, изобретённых специально для защиты диссертаций, как метамодернизм, о сатире на стенах сортиров. Пустословили по поводу нынешнего триумфа юрких посредственностей – писучая публика! – не понимающих сложностей современного мира. Ругали свору блогеров, коверкающих язык. Крыли кого-то из процветающих, кто устроил в своём опусе парад уродов, – «не литература, а пособие по психопатологии». Другого, который «болт с левой насечкой» и безумно бездумно, но упорото тащит в прозе про унылую пьянь. А ещё какого-то бизнесмена от литературы, «севшего» на Рублёвку-клубничку. И вообще, президент у нас по образованию юрист, и жизнь устроена по праву, а надо по правде. Азохнвей, и танки наши быстры!

Сергейцев, который понял, что «тут не здесь», ребята зубастые, сбавил тон и, «честно говоря», согласился, что ныне действительно много поточного чтива, а среди писателей немало мелкодушных мнимостей, которые едут на коротких мыслях, считая, что усердие всё превозмогает. Нам, литературознатцам, это известно. Однако есть, есть всё же в статусном слое настоящие мастера, а одного из них, именитого кумира читающей публики, можно аж самому Шолохову уподобить. Так и сказал, вернее, по мнению Алёны, сказанул.

Но тут снова влез Буцдарин:

– А ну-ка, кто в 2000 году получил букеровскую премию?

Разумеется, никто не помнил ни про двухтысячный, ни про следующие года. Кому дали «Большую книгу» в прошлом премиальном сезоне, только это и памятно.

– Выводы делайте сами, – пел свою арию Буцдарин. И обращаясь к Сергейцеву, с патетикой произнёс: – В вашем статусном слое дельцов полно, деятелей не видно! Они не на своём месте. Единственный, кто уж точно на своём месте, – эпохальный стихотворец Улюкаев.

Но Тобулец, видимо, имел виды на Сергейцева и между делом попросил его прочитать отрывок из своей повести, опубликованный в ЛГ. Пётр лениво, уклончиво отмахнулся:

– Ладно, гляну…

Непривычно долго помалкивавший Трофимыч вдруг встрепенулся, поднял очередной стаканчик из-под фруктовой, воскликнул:

– Друзья! Мы не вправе забывать, что мир ждёт русского слова! Настаёт время и бремя смыслов!

После такого громкого провозглашения говорить было уже не о чем. Начали собираться.

Утром Трофимыч ускакал по делам, а Алёна неторопливо собрала вещи – они уместились в большую сумку – и отправилась на Мичуринский проспект, домой.

Оставила на столе записку: «Остаёмся в друзьях, живём порознь».