Батурино и впрямь просыпалось после спячки 90-х. В тот день, когда братья Меланины выясняли отношения по исторической части, в старинном селе случились ещё два события, достойные упоминания.

На дальней от Алёшина бугра околице остановился чёрный «Мерседес»-кубик, и из него вышел стройный, выше среднего роста человек лет пятидесяти – Марат Розальев. Он прикатил в Батурино под видом фермера, который затеял перевести сюда молочное стадо, которому тесно на подмосковных угодьях. В районе сказали, что здесь ещё не рухнул в пыль старый коровник, его можно подремонтировать, а выпасов и земли под люцерну, фацелию или клевер в избытке.

Два остова былых кирпичных ферм без крыш, окон и дверей сиротливо маячили среди пустого поля примерно в трёхстах метрах от деревенской околицы. И Розальеву стало ясно: он нашёл то, что искал. Его глаз сразу засёк бетонные столбы электролинии – конечно, без проводов, – шагавшие к бывшему коровнику. Опытному человеку они сказали обо всём: ферма построена не ранее семидесятых годов прошлого века в махровом советском стиле, добротном и затратном – подведен газ, есть водопровод и канализация. Разумеется, оборудование пришло в негодность, но для ремонта ему, Розальеву, на все болты гаек хватит, ремонтировать – не заново строить, положив полжизни, время и деньги на согласование проекта и обхаживание надзорных экзекуторов. Уж что-что, а такие хозяйственные максимумы Розальев щёлкал как семечки, предпочитая не пробивать стены чиновничьих фортеций, а искать в них входные двери.

По заросшим травой останкам бывшей бетонки прогулочным шагом двинулся к развалюхам. В кармане дрогнул смартфон, эсэмэска от Воструна сообщала, что деньги на счёт пришли и в Подольске завтра начнут демонтаж. Этот толстяк, склонный к пережору и страдающий сквернословием, эта фастфудная задница своё дело знала, нашёл-таки покупателя на устаревшую оснастку. Что ж, добрая весть. «Поднимаясь ввысь, с воздушного шара сбрасывают всё лишнее», – подумал Розальев.

Осмотрев развалины фермы, пришёл к выводу, что один коровник пустит под дело, а во втором можно разместить обеспечительные службы и бытовки, без которых – он это твёрдо знал – никак не обойтись. Что ж, у каждого под ногтями своя грязь: из-за них могут взнуздать солидным штрафом, а то и санкции наложат, людям не положено бытовать на производстве, да и готовить там будут не фуа-гра, а шаурму. И надзорную инспекцию не пошлёшь лесом, полем или водной гладью… В отличие от верблюда, Розальев видел свой неприглядный горб, портивший благостную картину. Но что делать, се ля ви, ему не впервой что-то кумекать в таких случаях – затруднительных, однако не безвыходных. Впрочем, перво-наперво надо определиться с размером кредита. Большой-то кредит дают под низкий процент, а маленький – под высокий, вот и думай…

Возвращаясь к машине, прикидывал, сколько бетонных плит понадобится для обновления трёхсотметрового тупичка. Надо учесть и зимнюю снежную заметуху, которая в чистом поле громоздит непроезжие сугробы. И уже подходя к деревне, глядя на неё со стороны, обратил внимание на крайний у околицы дом. Вернее, взгляд зацепился не за сам дом, старый, одноэтажный, обшарпанный, а за то, что возвышалось за ним, – причудливо изогнутую крышу большого строения. С околицы свернул в улицу, и его глазам предстал нарядный, богато разукрашенный особняк. Ну пряник! Глухой железный забор закрывал первый этаж, но второй, с двумя мансардами, был виден хорошо: торец одной был ярко-жёлтого цвета, второй – затейливо разрисован ярко-красными разводами; на них празднично смотрелись синий и белый оконные наличники.

Розальев с удивлением рассматривал красочное чудо, выглядевшее помпезным на фоне деревенской серости, но вдруг щёлкнул замок калитки, и из неё шагнул… Лев Толстой, словно сошедший со знаменитой фотографии, – с окладистой бородой, в подпоясанной толстовке.

– Я видел, вы смотрели старый коровник, – без приветствия обратился он к Розальеву. – Землица муниципальная, и её пустили в продажу. На той неделе один приезжал, да сказал, что корчевать эти коровьи бараки дороговато выйдет.

Марат, слегка растерявшись, буркнул:

– Сносить коровники не буду.

Толстой разгладил бороду, недоверчиво покачал головой.

– Неужто у нас снова стадо появится?

Не желая продолжать тему, Розальев вспомнил старую разговорную хитрость и ответил вопросом на вопрос:

– А терем у вас красивый, расписной. Богато живёте! Сами проектировали?

Лев Толстой опять разгладил бороду, махнул рукой в сторону околицы, усмехнулся:

– Вона мой терем, в нём жизнь сутулая. Надо бы крышу наладить, да в вёдро она не течёт, а в дождь какая работа?.. Здеся-то я сторож. – И, видимо, зная по прежнему опыту, каким будет следующий вопрос, пояснил: – Амуниция моя от хозяев, они наряжают и велят бороду гладить. Но за бороду доплачивают.

Розальеву приходилось бывать в богатых загородных домах, чьи хозяева любили почудачить, – это были обитатели Рублёвки или посёлков на Новой Риге. Но здесь, в глухой деревне… Впрочем, любопытная встреча с маскарадным Львом Толстым недолго «висела» в его новостной сводке. По пути на магистральную трассу он как бы прощупывал своим внедорожником песчаный просёлок, прикидывая, где придётся подсыпать гравий. Подъездные пути к Батурино должны быть надёжными и всепогодными, сюда пойдут не только фургоны, но, возможно, и тяжёлые трейлеры.

Он вовсе не собирался возрождать на старой ферме молочное хозяйство. Бывший коровник с газом, водопроводом и канализацией был идеальным местом для поточной линии по переработке пластиковых отходов. Вдобавок, что немаловажно, он в стороне от жилья – производство-то шумное, а случается, и пахучее, вплоть до вони.

Розальев был не сельхозником, а утилизатором, причём идейным. Переработка мусора стала для него не просто бизнесом, но и философским смыслом существования. Он считал борьбу за чистоту городов бесконечной войной без фронта и тыла, вызовом эпохи, нервом времени. В силу возможностей – бизнесмен средней руки – он не только избавлял мир от б/у пластика, но, понимая несбыточность мечтаний, в своих фантазиях очищал от мусора саму жизнь.

В тот же памятный день на фазенду Кедровых пожаловали гости.

Зная напористый характер отца, Дмитрий взялся за подготовку визита сразу после разговора о семейной сплотке: как бы между делом упомянул, что автобус в Батурино теперь ходит ежедневно. Но надо знать Ульяну! Никакой Шерлок Холмс с его дедуктивным методом не годился ей в подмётки, неведомо как, но уж точно не от общего к частному, а по наитию, она мигом вычислила его намерения.

– Я верно поняла, что нам пора ждать родственников? – Дмитрий стушевался, промямлил что-то невразумительное, и Ульяна расставила точки над «и»: – Полагаю, начнёшь с Алёны. Но при чём здесь автобус? Ты что, не можешь привезти дочь на машине?

Стало ясно: она тоже мечтала перешагнуть через семейные распри двадцатилетней давности, но боялась сделать первый шаг, опасаясь нарваться на унизительный отказ Вари. Наверное, постоянно держала эту мысль в уме, потому сразу и угадала тайный замысел мужа. Впрочем, позднее Дмитрий пришёл к выводу, что дело могло обстоять иначе: ничего Ульяна не угадывала, а просто не упустила безопасный для её самолюбия шанс решить острую проблему семейного примирения.

Весело получилось и с Алёной, которая по наущению деда в телефонном разговоре вдруг поинтересовалась, не слишком ли сложна автобусная поездка в Батурино, – она, мол, планирует экскурсию в Переславль-Залесский, а у отца где-то там, на Плещеевом озере, есть дом. Без труда поняв, чьи это «козни», Дмитрий тоже не упустил свой шанс.

– О чём речь! Конечно, заезжай, я подскажу, как добраться. А хочешь, захвачу с собой на машине.

Алёна, видимо, не ожидала такой прыти, растерялась, сказала, что перезвонит. И на следующий день принялась дотошно допрашивать отца о том, как отнесётся к её появлению Ульяна, – они же никогда не общались, даже не виделись.

Дмитрий, понимавший, какие указания Алёне дал дед, предложил не усложнять проблему, заверил, что всё берёт на себя, и назначил дату поездки – через две недели. Мог бы захватить дочь в ближайшую субботу, но взял время для Ульяны, с которой предстояло обговорить кое-какие детали встречи. Да и вообще, мало ли что она ещё придумает.

А она и вправду придумала. В назначенный день вызвала в Батурино Рому.

Роме было двадцать, он учился на втором курсе и в тот год впервые не баловал маму побывками на даче. Посчитал себя достаточно взрослым, чтобы не горбатиться на садово-подсобных работах в Батурино, к чему сызмальства его приучили, и предпочитал тусоваться в Москве. С Дмитрием отношения были родительские, они прекрасно обустроили скудный мужской быт летних месяцев, удобно распределив обязанности: отчим финансировал, а пасынок бегал в магазин, готовил завтраки, мыл посуду, пылесосил и выбрасывал мусор, терпеливо дожидаясь выходных дней, когда Дмитрий убывал в Батурино.

Ослушаться строгого приказа мамы Рома не мог, и они вместе поехали к метро «Новослободская», чтобы захватить Алёну.

Но здесь Дмитрия ждала неожиданность: открыв переднюю дверь «Жигулей», ещё не сев в машину, дочь предупредила:

– Пап, я не одна, это мой бойфренд, – показала рукой на стоявшего рядом кучерявого мужчину. И заметив на заднем сидении Рому, испуганно спросила: – А это кто?

– Садитесь быстрее, здесь стоянка запрещена. – И на ближайшем «длинном» светофоре у Лесной улицы воскликнул: – День сюрпризов! Ты мне сюрприз, а я тебе. Знакомься, Роман, твой сводный брат. А теперь нас знакомь со своим бойфрендом.

Поездочка получилась весёлая.

Быстро, без стеснений перезнакомившись, пассажиры забыли о великовозратном водителе, с которым этой компании и говорить-то было не о чем, и принялись болтать о своём. Курчавый бойфренд, назвавшийся Трофимычем, как выяснилось, бывший врач с клиническим стажем, речисто наставлял студента Ромку, чтобы он не вешал на уши макаронные изделия по части будущего трудоустройства, и разобъяснил ему, как надо вострить лыжи, защитив диплом. Затем Алёна решила поведать новоявленному сводному брату о своем богатом внутреннем мире и затеяла перепалку с Трофимычем относительно литературной тусовки, которая, по её наблюдениям, гадюшник, требующий дезинфекции нравов. По этой теме солировал всезнающий Трофимыч, объяснивший, что да, настал упадок словесности, однако причины в книжном рынке, где любая дурь идёт на ура – издатели, чьи жёны ходят в дольчах-габанах, рекламируют сочинялово-брехалово, то бишь плоды слабоумия, которые варганят на клавах в четыре руки наскоро и неряшливо. Творческая богема после погрома истории крапает компромат на былую эпоху – известно, отрицать легче, нежели осмыслять! – твердит, что мир лежит во зле, и остервенело спорит, как писать – «давеча» или «надысь». Враждуют, словно любители окрошки: одни гурманы готовят её на кефире, а другие – на квасе. Новый авангард выродился в дешёвенькое каламбурное вольнодумство – это Достоевский! – в матерщину да отсутствие знаков препинания. Идолы и жупелы, а больше ничего нет. Смехи и грехи! Шолом по самый алейхум! А вообще, лёгкого путя́ в литературе не ищут.

Дмитрий с интересом слушал этот забавный трёп и думал о том, как разительно поколение детей, выросшее в новой стране, отличается от советских родителей. Между Дмитрием и отцом такого разрыва не было, они прекрасно понимали друг друга. А в эту пустую болтовню он не может и словечка вставить, он для них посторонний.

Между тем Трофимыч, которого в разговоре Алёна величала писателем, войдя в раж, начал задевать колкие темы.

Сначала высказал интересную мысль, которая Кедрову пришлась по душе. Чем отличается мышление бизнесмена, бюрократа и писателя? Всё просто: первый жаждет победить конкурента, второй – сохранить существующие порядки, а третий – всех обхитрить. О том, чтобы улучшить, никто не думает.

– А главное, групповщина разъедает. – Трофимыч то и дело ерошил шевелюру. – У-у, попробуй поперёк своих, супротив группового мнения сказануть – репрессии хуже, чем от режима. Власть, она что? Ну не печатают, ну замалчивают – дело обычное. А ежели на тебя свои взъелись – всё, пропал, заклюют. Одиночкам, независимым сейчас не жизнь, им только в тюрьму али в богадельню. Здесь, в Москве, ещё жить можно. А в провинции… Тамошние ребята, я кое-кого знаю, ищут в Москве покровителей, пишут и под них и про них, не понимают, что годы уходят. Времени свободного у них вроде бы вагон, а потом – глядь, поезд-то ушёл. Помнишь Мишу «честно говоря»? Я тебя с ним знакомил.

Алёна засмеялась:

– Конечно помню. Эта оговорочка – «честно говоря» – у него через слово. Что ни скажет, обязательно вкинет «честно говоря». Но, между прочим, психологи считают, что такие обмолвки – признак неискренности, а то и лжи.

– Да нет, он парень нормальный. Но без будущего. Слишком уж вцепился в одного статусного литературного воротилу, московского. Подсвечник для светоча! Сервисное обслуживание! Ни одной – я не утрирую, ни одной! – статьи без похвалы ему не пишет. Ну и застрянет в провинциальной безвестности да без денег – в том смысле, что ничего своего не изобретёт, а в столице, глядишь, новые песни придумает жизнь, теперешних литературных бонз – на обочину, придут другие главари. И что делать? Времена сейчас межеумочные, зыбкие… Я, кстати, считаю, что нынешние литературные динозавры, которых власть взращивает премиями, быстро вымрут.

– Да-а, закон кармы, он всеобщий, – глубокомысленно отозвалась Алёна. – Ни одно действие не остаётся без последствий… А Радзинский-то… ты слышал, что Радзинский заявил? Прекрасные девяностые! Так и сказал – прекрасные. Я этого клоуна больше слушать-смотреть не буду.

– В девяностые он кайфовал… А знаешь, Алёна, чем больше я погружаюсь в литературно-тусовочную жизнь, тем чаще вспоминаю знаменитое тюремно-лагерное присловье «Не верь, не бойся, не проси!» Такое ощущение, что у нас так же.

От ботика Петра Дмитрий позвонил Ульяне: свернули с трассы, скоро будем, нас четверо. Алёна разом затихла. Наверное, её тревожила предстоящая встреча, и она настраивалась на неё, обдумывая разные варианты своего появления в Батурино. Спросила Рому:

– Ты здесь часто бываешь?

Ромка, которого два часа трамбовали «высокими материями», отводя ему роль младшего и несмышлёного, ответил вяло:

– Меня мама каждое лето запрягала. Первый год приезжаю раз в месяц.

– Что значит запрягала?

– А то и значит: сделай то, принеси это, здесь убери, там отодвинь, отсюда унеси, оттуда выброси. Только на солнышке пригреешься, сразу наладит огород копать. Всегда «Но-о!» и никогда «Тпру!».

– Красиво излагает! – воскликнул Трофимыч.

Дмитрий, неплохо знавший свою дочь, по её молчанию понял, что она напряглась. Знакомство с жёсткой мачехой становилось проблемой.

Но – опять-таки – надо знать Ульяну. Когда прибыли на Алёшин бугор, стол был накрыт, Ульяна встретила гостей спокойно, без цирлихов-манирлихов, словно зналась с ними тыщу лет, и первым делом повела к задней лавочке с прислоном, чтобы показать здешнее раздолье. И после того как поохали-поахали, дивясь невиданным просторам, застольные разговоры сами собой начали крутиться вокруг батуринских красот и обстоятельств покупки этого редчайшего, неповторимого клинышка русской земли. А уж когда Ульяна узнала, что Трофимыч из писательского сословия, ему оставалось только дивиться забавным байкам, которыми потчевала гостей хозяйка, как выяснилось, в журналистские годы знавшая многих литературных знаменитостей. А Алёна так и вовсе рот раскрыла от изумления.

За этими пересудами тема родственного знакомства ушла сама собой, за столом всем было легко и свободно. А особенно сошлась Ульяна с Трофимычем и Алёной в том, что у нынешних сочинителей нет чувства времени, неведом им сегодняшний день России, а потому они в долгу у читателей. По этому поводу Алёна погрозила пальцем Трофимычу и веско произнесла:

– А в наши-то дни какой долг без процентов? Понял?

Дмитрию показалось, что неуютно чувствовал себя только Ромка, который никак не мог встроиться в общий разговор, зато по-братски приструнивал крутившегося вокруг стола малолетнего Тимошу, помогал маме в смене блюд и своим присутствием создавал не гостевое, а семейное настроение.

Вдоволь восхитившись закатом, гости легли почивать. Трофимычу и Ромке постелили на полу. Всё было по-свойски, словно по-родственному.