Кондрат Кедров готовился к главному событию своей жизни.

Конечно, событий, которые он мог считать главными, в его жизни было немало – начиная с тяжёлого боя на плацдарме за Вислой, когда он вызвал огонь на себя. А трудное решение не идти в замы к всемогущему Громыко, министру иностранных дел? В хрущёвские времена Черняй напористо выпирал Кондрата из ЦК, суля престижную должность, однако Кедров понял, что через год-полтора его пошлют – вернее бы сказать, ушлют! – куда-нибудь в Африку, чтобы избавиться от Героя войны, мешающего насаждать новые порядки. Ясное дело, та тревожная тягомотина на полгода стала главным событием его жизни, чего греха таить, – бессонница одолевала. А женитьба на Зине – разве она не была главным событием, залогом семейного счастья? Наконец, тягостный переход из безбедного номенклатурного статуса в юдоль полунищего пенсионного существования, «эмиграция» из СССР в Россию – несколько лет это, с позволения сказать, событие оставалось для него главным содержанием бытия.

Но так Господь сотворил человеков, что былое постепенно отодвигается на задворки памяти, за далью лет взрывная пылкость чувств затухает, и главным становится то, к чему лежит душа сегодня, чем неотступно заняты сиюминутные думы. И горячо увлёкшись замыслом широкого семейного застолья, на котором он обязан собрать клан Кедровых, Кондрат не стеснялся признаться себе, что им овладела идея фикс. Он шаг за шагом обдумывал текущий расклад и, находясь «за кулисами», словно режиссёр, наущал «действующих лиц», что делать и кому что говорить. Да и сам активничал. После визита Алёны в Батурино подсказал ей тактику разговора с мамой, а саму Варю «размягчил» в чувствах, осторожно подкинув мысль о неминуемых возрастных трудностях жизни. Провёл философский разговор о завтрашних днях с Матвеем, который безрадостно тянул бюрократический воз, не видя перспектив вплоть до пенсии. Разумеется, с сыном он был откровенен. Но тоже не до конца, не надо ему знать о сути многосторонних отцовских переговоров, Дмитрий озабочен перестройкой дома, пусть ищет связку с Матвеем.

Новые неустанные заботы, оттеснив мелкие повседневности, с утра до вечера поглощали его мысли и чувства. А прежний опыт – главный кадровик ЦК КПСС! – позволял неотступно держать ситуацию на контроле, отзываясь на её развитие умелыми режиссёрскими «ходами». И погрузившись в эту текучку, сам не заметил, как его идея фикс начала воплощаться в реальность, и гораздо быстрее, чем он предполагал изначально.

События понеслись вскачь.

Алёна, умудрённая дедом, красочно поведала маме о своей поездке в Батурино – во-первых, на старых папиных «жигулях», а во-вторых, её загадочному Трофимычу и Роме пришлось спать на полу, в стареньком домишке не развернуться. В итоге Варя после «совещания» с мужем как бы невзначай спросила у дочери: интересно, как эта непонятная Ульяна и Дмитрий могут воспринять наш визит в полном семейном составе – на новеньком «Форде»? Разумеется, после предварительной договорённости, которую должна взять на себя Алёна.

Выслушав этот отчёт, Кедров отправился на вечернюю прогулку по арбатским переулкам в отличном настроении. Дело сделано, а уж касательно нюансов – сие вопрос технический, остаётся грамотно выстроить переговорные позиции, только и всего. Для Кондрата, дирижирующего втёмную, это не проблема.

Но не только в том была удача, что долгожданное родственное примирение вскоре состоялось. Благим помышлениям сам Господь поспешествует! Дмитрий посоветовался с гостем о своих сомнениях, и Матвей дал указание в трёх точках на метр вглубь подрыть дом, обещав прибыть через неделю, чтобы решить фундаментальную в прямом и переносном смыслах проблему, от коей зависят строительные планы. И во время второй, уже в одиночку, поездки в Батурино с ним приключилось странное происшествие, перевернувшее его жизнь, да, пожалуй, и судьбу всего клана Кедровых.

В батуринском просёлке Матвей едва разминулся с тремя пустыми встречными самосвалами, а потом уткнулся в гору гравия, которую растаскивал малый ковшовый погрузчик. Словно муравей сновал он, вываливая гравий под грейдер, пластавший полотно дороги. За грейдером громоздился туда-сюда каток, уплотнявший подсыпку. Картина знакомая: дорожная бригада, скорее всего, армянская – в средней полосе этот бизнес держат армяне, – подрядилась отсыпать гравийку без перекрытия дороги и завозит гравий малыми партиями. С тремя самосвалами они разберутся быстро, но полчаса всё же подождать придётся.

Матвей вышел из машины, обогнул гору и увидел на обочине чёрный кубик-«мерседес». Рядом стоял рослый, пиджачно, по-городскому одетый мужчина, наблюдавший за работой, и было ясно, что это наниматель. Минут пять Матвей, опытный по части устройства просёлков, созерцал происходящее, затем подошёл к чёрному кубику. Безлично, как принято среди случайных зевак, со знанием дела изрёк:

– Работают грамотно, но спешат. Гравий крупный, трамбовать положено плотнее.

Мужчина откликнулся с явным интересом:

– Вы знаток таких дел?

– Приходилось… Но мы подрядчиков не нанимали, сами управлялись, на совесть.

– Что ж, спасибо за подсказку, учту. А что означает «мы»?

Матвей несколько секунд помедлил. «Ну не объяснять же этому встречному-поперечному, что я чиновник Минсельхоза, все веси матушки России исколесил…» Внезапно пришла шальная мысль: а дай-ка удивлю! Усмехнулся:

– Мы?.. В СССР я был председателем колхоза…

Незнакомец и впрямь был поражён – взлетели вверх брови, лицо вытянулось. Но, видимо, он слишком жил сегодняшним днём, любопытствовать о прошлом было недосуг. Бесцеремонно для мимоходного рандеву на обочине спросил напрямую:

– Ну, это в прошлом. А сейчас?

Известно, при случайной встрече с чужими людьми, как в вагоне поезда, человек иной раз готов нутро распахнуть перед незнакомцем, которого никогда впредь не увидит. И не до́лжно попутчику прерывать исповедь вопросами – сам всё расскажет, слегка прибавив себе заслуг или чрезмерно сгустив страдания, что-то на ходу придумывая, а кое-что упуская, – такие откровения облегчают душу. Но начни незнакомец чего-то допытываться, охота излить чувства пропадает, это тоже известно.

А прямой допрос и вовсе покоробил Матвея. Ответил тоже вопросом, да с подначкой:

– Эту бригаду вы наняли? Благотворительность?

Ввязываясь в этот пустой обмен репликами на обочине, никак не ожидал он, что случайный встречный откликнется разговорчиво:

– Ну как вам сказать?.. Для местных отчасти благотворительность, но для меня – насущность. Я, видите ли, в Батурино заводик ставлю, пластиковый мусор утилизовать взялся, намерен превращать отходы в доходы. Вот подъездные пути и готовлю. Вы местный?

– Гостюю.

– У меня так: с рабсилой всё ясно, знаю, кого звать. А с персоналом, известное дело, вопросы. Может быть, слышали американский термин «гнать»? В том смысле, что кто-то начальствующий хорошо «гонит» дело, умело руководит – неважно, чем, будь то ресторан, завод или культурный бизнес. На таких, по-нашему, управленцах всё и держится. А вы сказали о председателе колхоза, вот я и вцепился – то, что надо. Я по возрасту застал страдательные колхозные эпопеи, помню. И что-то мне подсказывает… Кстате, – он намеренно исказил слово, – известно, что интуиция даёт постижение истины без анализа. Отсюда и вопрос: сейчас-то у вас что? Свой бизнес? Товарно-рыночная похоть одолела?

Разговор принял иной оборот, но Матвей не торопился расчехляться.

– Госслужащий. Минсельхоз.

– Атлична! С вами всё ясно… Однако же, будем знакомы – Марат Розальев, утилизатор, и в бизнесе и по натуре, по влечению. Дело святое, за него в аду персональную сковородку не подсунут. Считаю, что чистоту в городе не мусоровозы дадут, а разумное потребление. А в Батурино… Как сельхозник извольте сообразить: здесь сохранились останки… – усмехнулся, – советского коровника, и вы знаете, что строили в ту пору капитально. А у властей районных на уме одно: любой каприз за ваши деньги. Вот меня сюда и занесло, возжелал пустить коровник под линию переработки пластика. Не всякого, только безопасного, пятой категории, под отходы фаст-удовольствий – флаконы бытовой химии, канистры, одноразовые пищевые контейнеры, их ныне тьма тьмущая. Ни в малейшей степени не токсичны, лицензии не требуют, перед надзорными мурзилками светиться не надо, частная инициатива в чистом виде. Иначе говоря, согласно бритве Оккама, не приумножаю сущности сверх необходимости. Стучу только там, где открыто, потому всё идёт блицкригом! В старом-то коровнике обустраиваться трижды дешевле, нежели заново громоздить. Я олигархом не прикидываюсь, к рублёвскому этносу не принадлежу, о своём финансовом тухасе заботиться не забываю. Но не мухлюю, «сорок и сорок – с вас рубль сорок» не для меня… Ну ладно, ребята уже заканчивают гору растаскивать, проезжайте, вот-вот следующая партия самосвалов подоспеет. При случае на заводик-то загляните, линию я закупил новейшую, можно было бы на пластиковую бутылку замахнуться, да её не достанешь, она в переработке хороша, её большие заводы подчистую гребут… Пока монтаж, я здесь безотлучно, столуюсь и ночую у Льва Толстого.

Матвей внимательно молчал, не без интереса слушая многословный спич, который непонятным чувством аукался в глубинах его сознания. Потом сухо распрощался и пошёл к машине. Но проезжая мимо «кубика», сам не зная почему, приветственно посигналил.

С фундаментом кедровского дома он разобрался быстро. Конечно же, незачем его корчевать, на совесть был сработан предками, служил им надёжно, нашему поколению верно послужит да, пожалуй, и потомкам сгодится. Тем более теперь стены в два кирпича не кладут, в дело идут тёплые пенобетонные блоки, а они куда легче. Облицовку – да, её можно выложить в полкирпича, ёлкой. Но, во-первых, она особого веса не даст, а во-вторых, под неё, если надобность, мостят в земле опорный бетонный слой. Давай, Дмитрий, обустраивайся на вековом фундаменте, он два этажа выдержит, а если рублём разживёшься, то и три удержит.

Но во время обстоятельной экспертной процедуры и обеденного застолья не отпускало Матвея странное, непонятное чувство, возникшее после встречи на просёлке. Оно шло как бы вторым планом: он говорил о строительных заботах, но в душе копилось нетерпение – скорее бы завершить деловой визит, чтобы разобраться в обуявшей его неразберихе чувств. Пришлось обуздать внутренний зуд, не торопиться, за трапезой глубокомысленно порассуждать о политическом мироустройстве, сверяя часы с Дмитрием и Ульяной, без чего сейчас не обойтись. Но беседа не поглощала его полностью, в фоновом, как бы автономном слое мыслей шла своя работа, и в глубинах сознания замаячило: а что, собственно, мешает перед отъездом в Москву глянуть на бывший коровник? Захотелось даже выспросить Дмитрия о стройке здешнего заводика. Чуть было не заикнулся, но в мешанине чувств внезапно вспыхнула красная лампочка запрета: нет, не надо!

Этот же запретительный сигнал полыхнул в сознании, когда Матвей, обговорив с хозяевами скорые встречи, вырулил с Алёшиного бугра, намереваясь разыскать старый коровник. То, что в просторечье называют внутренним голосом, опять строго продиктовало: «Нет, не надо!» И он напрямую пошёл на просёлок.

Оставшись один, получив возможность без помех думать о своём, слово за словом перебирал в памяти разговор с Розальевым. Нет, этот идейный утилизатор мусора с философскими повадками не так прост. Ясное дело, он ищет управленца на свой заводик и не скрывает этого, потому спросил, чем теперь занимается бывший председатель колхоза. И это непроизвольное «Атлична!», когда услышал про госчиновника. Да, поначалу вроде бы отступился. Вроде бы… Но зачем принялся в подробностях вещать о переработке мусорного пластика? Зачем упомянул о безопасной пятой категории? О том, что коммуникации к бывшей ферме подведены? Зачем приглашал в гости?.. Неожиданно вспомнилась притча, услышанная от Вари, любительницы почитывать сборники мудрых мыслей. Некий устроенный в жизни человек начал донимать волшебника просьбами сделать его счастливым. Волшебник добавил ему того, этого, а тот всё не унимается: почему не делаешь меня счастливым? И волшебник сказал: иди домой, зажги очаг и не думай о белом медведе, тогда и станешь счастливым. Ну, ясное дело, о белом медведе этот искатель счастья не думать уже не мог и навсегда потерял счастье. Вспомнив ту притчу, Матвей улыбнулся – очень уж в руку! Розальев тоже подбросил ему «белого медведя» – нечто такое, о чём он не думать уже не мог. Хитро! Похоже, этот философствующий бизнесмен средней руки – неплохой душевед. Но при чём тут Лев Толстой?..

Всколыхнулось в душе нечто далёкое, казалось, забытое, давно вычеркнутое из жизни. Вспомнился таёжный Сухой Лог на берегу Оби, где он вырос, а потом командовал совхозом. Ну и времечко было! Всяко-разное! С утра до ночи волчком крутился, ранний подъём не зависел от позднего отбоя. Вроде бы из всех щелей сквозило, а всё равно тепло было. Зла не хватало на районных формалистов, которые при любом неплановом манёвре по рукам били; он не брал под козырёк, а потому в районе, да и в области, его взяли на карандаш. А жизнь всё равно была в радость! В радость, и всё! Не то что заунывная министерская тягомотина. Если бы не Варя, создавшая семейный уют, разве выдержал бы он двадцать лет бюрократической каторги? Нет, не по характеру ему чиновничья повинность, но что делать? Сколько сердечных разговоров с Варей было о том, чтобы уйти в свободное плавание, начать своё дело. Но какое? Где взять стартовый капитал? Влезть в кредитную петлю? Да и непригоден он для бизнеса, слишком простодушен, доверчив… В общем, не соблазнились они призрачными надеждами, сошлись на том, что от судьбы не утаиться, голодную слюну не глотаем – ну и ладно. Что делать, так уж выпало Матвею, – э-эх, твою степь! – до конца дней своих в лесу листья подметать, до пенсии тянуть министерскую лямку на тыловых должностях, душевные муки претерпевая. Жить в разладе с собою, пока не унесут с ринга.

С годами свыкся, замело песком барханы. И вдруг!

На трассе не гнал, тащился в правом ряду за потрёпанной фурой, опасаясь, что из-за дурацких тараканов в голове, из-за смуты в мыслях рассеян, за дорогой смотрит вполглаза. В голове крутились обрывки воспоминаний, болтовня Розальева, и домой он заявился сам не свой. Варя сразу учуяла непорядок, насторожившись по части размолвки с Дмитрием или Ульяной, но он успокоил, сослался на тяжёлую дорогу в два конца за один день и, отказавшись от ужина, завалился спать в восемь вечера.

Конечно, заснуть не мог. Снова разговаривал сам с собой, снова, сменяя друг друга, наплывали то воспоминания о душегрейном прошлом, то тяжёлые мысли о том, что он впустую тратит жизнь на нудную аппаратную службу, к которой душа не лежит. А годики-ходики тикают, заводная гиря всё ниже к полу…

В десять встал, оделся, сказал Варе:

– Пойду пройдусь. Не лежится, наверное, слишком устал…

За те годы, что он жил здесь, в квартале поднялись придомовые деревья, затенявшие фонарный свет; разлапистые кусты, цеплявшие одежду, начали подрезать. Обычно он прогуливался здесь с Варей, но сейчас ему требовалось одиночество – он обязан разобраться в душевной смуте, не дававшей покоя. Сцепив за спиной руки, медленно вышагивал по узким междомовым проездам, сторонясь редких машин. Такой эмоциональный стресс, такой непривычный беспорядок чувств с ним когда-то уже случался. Из жизненных далей возникли дни, когда он увидел безмужнюю соседку Варю, понял, что для него это единственный шанс создать семью, и маялся в смятении: что делать, как обозначиться на её горизонте, да и нужно ли менять холостяцкий образ жизни?

Вспомнил те дни и, словно по волшебству, успокоился. Нет, разумеется, ничего не решил, даже не начал обдумывать, но стала ясна причина смятения, и беспорядок в чувствах сменился пониманием того, что с ним происходит. Ну конечно! Снова последний шанс изменить образ жизни!

Он всё-таки добрался до сути сутей, до глубины своих глубин.

Но в далёкие годы случайного знакомства с Варей им владело чувство беспросветной безнадёги, и в растерянности он бросился за помощью к Кондрату Егоровичу, как учил отец, пал ему в ноги. А сегодня он знает, что надо делать, сегодня у него есть Варя, да он и не вправе решать жизненный вопрос в одиночку.

Резко развернулся, решительно зашагал домой.

Потребовал свежего крутого чая, угомонил встревоженную Варю, усадив её за кухонный обеденный стол, и залпом, без пауз и запинок, всё выпалил.

Конечно, она его поняла, вопрос-то был не просто больной, а воспалённый, Матвей тысячу раз жаловался на тяготы постылой кабинетной службы. Но у женщин свой склад ума, своё восприятие семейной жизни, женщины осторожнее мужчин, они не склонны рубить с плеча, поддавшись минутному настроению. Варя ласково взяла его руку, давая понять, что созвучна с ним, о чём-то поразмыслила, потом сказала:

– Но надо бы всё-таки взглянуть на этот коровник-заводик. Что там?

– Зачем, Варя? Зачем? Песня совсем не о том. Я же не условия для работы ищу, образ жизни меняю. С чистого листа готов начать. И он, насколько я понял, не мухлюет, сам сказал. Это важно.

– Господи, нашёл чему радоваться. Ну не скажет же он тебе, что на самом-то деле он шахер-махер. Лучше о другом подумай: придётся с заводской техникой разбираться, а в ней ты не силён.

– Варя, дорогая, во-первых, там автоматическая линия, там наладчики будут. Во-вторых, не так уж сложно в технологическом процессе разобраться. А главное… главное в том, что он меня управляющим берёт, чтобы «гнать» производство, как раз это мне и по душе. Я ведь в совхозе не опоросами и надоями занимался, а именно гнал, обеспечивал жизнь хозяйства.

– Берёт… Ты с ним о деле словом не обмолвился, а считаешь вопрос решённым.

Матвей задумался. Оно и вправду, с чего он взял, что Розальев возьмёт его управляющим? Видимо, мечта о том, чтобы сменить кабинетную участь на работу в живой жизни была так сильна, а случайный шанс столь внезапен и реален, что душой он уже был там, в Батурино. Но поразмыслив немного, быстро пришёл к выводу о разумности своих расчётов: никого лучше Розальеву не найти! И не только чтобы «гнать» бизнес. Госчиновник всегда со связями, а нетворкинг – так теперь в интернетах называют полезные знакомства – очень даже в цене. Потому и вцепился. Но при чём здесь Лев Толстой?.. Этот странный Толстой создавал путаницу, сбивал с мысли.

Снова, уже спокойно, изложил Варе свои резоны. На сей раз учёл и жизненные перспективы: он снимет в Батурино жильё, домой будет приезжать на выходные – надо же, как кстати купили машину! – теперь это не проблема. Через несколько лет Дениска закончит школу, да и Варе недалеко до пенсии. А там, глядишь, наберём деньжат, купим домишко и обоснуемся в Батурино, как Дмитрий с Ульяной. Почему нет? Снова, как в молодости, сесть на землю – это же мечта. Сверчок за печью – боже, какие сладкие воспоминания.

Он чувствовал, что Варя тоже загорается новой перспективой жизни. Однако, в отличие от него, не размечталась, глупостями вроде запечного сверчка не увлечена, продолжает осторожничать.

– А как с оплатой? Пока ты вообще ничего не обговорил. Чтобы не получилось как в детской сказочке. Может, помнишь: в одном тазу пустились по морю в грозу…

– Ну, меньше, чем у меня сейчас, он дать не может, это ясно. Причём сразу, уже на этапе раскрутки, из своих загашников. А когда пойдёт производство, тут уж я сам о заработках позабочусь. На этот счёт, думаю, не прогадаем… Понимаешь, я вижу, что этот Розальев – человек не рисковый, затевает дело спокойное, надёжное, на котором не озолотишься, однако и в трубу не вылетишь, завистников не навербуешь. К тому же с проблемой отходов мне по работе приходилось сталкиваться, соображаю, где в этом деле тонкие места. Так вот, Розальев сложности стороной обходит, с переработкой органики, где инспекция Роскачества лютует, не связывается.

Они сидели на кухне до полуночи. Сначала умозрительно, хотя и придирчиво, обсуждали разные аспекты возможной новой работы Матвея, потом въедливо прикидывали, как она отразится на распорядке семейной жизни, а напоследок даже слегка размечтались о чаемом завтрашнем дне, который неожиданно, словно по высшему велению, замаячил среди рутины буден.

Постановили: через неделю Матвей поедет в Батурино на переговоры. А завтра они вместе с Дениской отправятся на чаепитие в Староконюшенный. Без визы Кондрата Егоровича такую жизненную суматоху затевать нельзя.

Кондрат слушал их молча, а в душе бушевали эмоции: всё сложилось много лучше, чем он мечтал. Как хотелось ему немедля, ни дня, ни часа не теряя, по-военному объявить семейный сбор, завтра же начав подготовку к широкому застолью, которое «официально» объединит клан Кедровых. Но хотя ему, как говорится, сто лет в обед, он, слава богу, не сдал, старческая слеза не наворачивается, в склонности к умилениям не замечен, характер по-прежнему твёрдый, выдержка завидная. Живёт по заповеди Штирлица: не надо торопить события. Надо потерпеть, посмотреть, как у Матвея повернётся дело в Батурино, тогда и трубить сбор.

Но на самом-то деле так разволновался, что после родственного визита пришлось снижать давление.