Дневной жар свалил, было безветренно и уютно. Дмитрий Кедров сидел на шатком скрипучем крыльце, тысячи раз обмытом дождями и талыми снегами, и душу его переполняли восторги.
Просторная пятистенка с шиферной крышей, кое-где уже тронутой зеленью мха, приютилась на краю деревни, и сразу за дырявым тыном начиналось заброшенное поле с куртинами дикого бересклета. Сколько хватало глаз, отсюда, с бугра, открывалось такое широкое раздолье-приволье, что дух захватывало. Ниже, у подножья пологого ската, радовал глаз невесть откуда набежавший сюда берёзовый перелесок, – по грибы туда, наверное, с косой ходят! – за ним снова лежало широкое поле, а дальше до горизонта поднимались тёмные лесные увалы.
Кедровы закатились в эту глухую вымирающую деревеньку случайно. Мечта о даче зацепила Ульяну после рождения Тимоши, о чём она объявила сразу по возвращении из роддома, однако пять лет ни разу не обмолвилась на эту тему, понимая, сколь она болезненна для мужа, маявшегося от финансовой несостоятельности. Но однажды, уложив спать детей, накрыла на кухне скромный стол и после пары рюмок «Столичной» – они обожали эти посиделки без повода, балуя себя трогательной душегрейной беседой, – сказала:
– Димка, явилась мне мысль по дачному обустройству. Как говорит Кондрат Егорыч, «купила у нас притупила», всю жизнь будем за ценами гнаться. Вот и вздумалось: на кой пёс нам дача? С кем равняться? Купить бы какой-никакой домишко в дальней деревеньке, и вопрос решён. Что скажешь?
Принялись листать журнальчики объявлений и наткнулись на глухомань за Плещеевым озером. Так и написано – «глухомань», то бишь с намёком на «продам дёшево». Дмитрий позвонил, ответила женщина, похоже, средних лет, которая предупредила, что со смотринами непросто. Дом выморочный, она едет туда в субботу – через знакомых удалось раздобыть «буханку» для вывоза мелкой мебели. Покупателей может захватить с собой, это самый удобный вариант, потому что выкроить ещё один день ей сложно.
Дмитрий не растерялся, спросил:
– Сколько?
– Сколько дадите, – усмехнулась женщина.
– Да нет, спрашиваю, сколько человек можете взять?
– А-а… Хотите путешествовать с ребёнком? – сообразила она.
– Желательно с двумя.
Если честно, Кедровы изначально не собирались залезать совсем уж в глухомань. Вариант в Батурино был пробным, поездка планировалась как бы пристрелочная, вдобавок семейная, на потрёпанной «пятёрке», с экскурсионным заездом в Переславль-Залесский. «Буханка» этим планам не мешала, на смотрины можно было махнуть караваном, но Дмитрий хорошо знал свою жену, всё равно заставит перезвонить и уточнить, можно ли в «буханке» с детьми.
И верно, Уля ухватилась за спартанский вариант.
На машине они доехали до улицы Павла Корчагина, где их ждала «буханка». Рядом стояла женщина увесистой комплекции, в очках. Одета просто, в приталенном платье цвета кофе со сливками, однако чувствовалось, не из простых – платье обычное, да очень уж подогнано по фигуре, как влитое, очки с шейной цепочкой, лицо ухоженное.
Путевые разговоры начались не сразу. Как заведено, продавец и покупатели присматривались друг к другу, обмениваясь дежурными эмоциями о погоде, благоприятствующей дальней поездке, о детях, которым летом лучше на природе. И Дмитрий прикидывал, что Лидия Ивановна – так она назвалась – явно желающая сбыть с рук свою «глухомань», в неблизкой дороге начнёт прощупывать покупателя, дабы не слишком задрать цену, однако и своего не упустить, а потому примется нахваливать «товар». Однако, к его удивлению, сущностный разговор она повела не в свою пользу.
Оказывается, изба в Батурино досталась ей по наследству, от тётушки, которую судьба обделила потомством.
– Тётя Христя называла себя эхом войны. – Достала из коричневой планшетной сумки брендовый шерстяной платочек «Domini», сняла очки и говорила, протирая их. – Овдовела уже в сорок первом, да так и осталась с проседью в сердце, всех женихов война выбила. Корила себя, что убоялась строгих правил того времени, испугалась, глупая, родить безмужнее дитя, шутила горько, что не учла расписание жизни – часы идут, дни бегут, а годы-то летят. Старшая сестра, мама моя, уехала в Москву, я-то насквозь городская, а тётя Христя осталась в родных осинах, отцовский дом стерегла. Дом наш, он древний, с историей, на нём копоть веков. А уж последние лет пятнадцать я её тянула. – Закончила вводную совсем странно. – Теперь у меня головоломка: отдать дом в хорошие руки.
Дмитрий с Ульяной переглянулись: похоже, заламывать цену она и впрямь не станет, неведомое Батурино становилось привлекательным.
Но по пути случился ещё один знак. Когда свернули с трассы и на берегу озера увидели легендарный ботик Петра Первого, Дмитрий и Ульяна, не сговариваясь, в голос взмолились остановиться. И после сумасшедшего детского восторга – корабль на земле! – снова многозначительно обменялись взглядами.
А уж когда в Батурино открылись их глазам великие русские дали, вопрос решился сразу и бесповоротно: едва сдерживая радостные улыбки, заговорщицки подмигнули друг другу. Ничто их уже не смущало, ни пять кэмэ песчаной дороги, где местами буксовала даже «буханка», ни изба-развалюха – они толком её и не осмотрели, в нежилом доме сыро, затхло, скорее на воздух, на простор, где не оторвать глаз от грандиозного вида, который кружит головы и который они вознамерились «купить», чтобы прожить свой век в этой красоте.
Сторговались быстро. Лидия Ивановна и впрямь запросила умеренно. Однако оказалось, продажу дома она отягощает обременением. И когда коснулась самой важной для неё темы, тут Дмитрий и понял смысл её путевых размышлений – она подспудно изучала покупателей: хороши ли руки?
Поддержав дружные восхищения Кедровых, сказала:
– Не знаю рода ваших занятий, поймёте ли вы меня, но я, глядя на эти просторы, вспоминаю Бердяева, который писал о факторе русских пространств. – В очередной раз занялась очками. – Бердяев, понятно, имел в виду не зрительные эффекты, а величие державы, но здесь, на этом далёкозорном бугре – кстати, местные его называют Алёшин бугор, – меня всегда одолевают мысли о России. Приезжала навестить тётю Христю, садилась на лавочку с прислоном… Во-он она, за штакетником, в деревнях с таких лавочек, под стать завалинкам, смотрят на улицу, а здесь – в необъятные дали… Так вот, садилась на лавочку и упивалась волшебным видом. Какие только мысли высокие не наплывают, когда стяжаешь красоту великой русской природы! Здесь раньше зерновые сеяли, сразу за околицей и во-он до той рощицы – её, кстати, кличут Дунькин лес – и на ум знаете что приходило? В последние годы, в мареве 90-х… Слышали, возможно, «Над пропастью во ржи» книга? Там дети бегут среди высокой ржи и не ведают, что впереди пропасть. А мне на ум приходило другое: все мы теперь над пропастью во лжи и тоже не ведаем, какие ждут нас напасти.
Становилось ясно, что Лидия Ивановна, и верно, не из простых, что собеседники они соразмерные. Однако расчехляться, начинать разговор в тон Дмитрию не хотелось, не до бесед, в душе теснилась радость – мой он, мой он будет, этот неповторимый, с волшебным, чарующим видом Алёшин бугор! Сердце билось чаще, от полноты чувств дыхание перехватывало, он чуть ли не физически ощущал, как зарождается в душе предчувствие новой жизни, новых времён, которые наступят, когда они с Улей обоснуются здесь. Алёшин бугор, с которого видны дальние дали, словно переносил его из сегодняшней России в завтрашнюю, очнувшуюся от морока 90-х. Она сказала «марево 90-х»? Нет, «морок 90-х» лучше.
Он кивал головой, согласно отзываясь на размышления Лидии Ивановны, давая понять, что не расходится с ней во мнениях, и она после основательной подготовки несколько высокопарно изложила своё «обременение»:
– Понимаете ли, уважаемый Дмитрий, я вынуждена расстаться с домом не по денежным мотивам. В моём элегантном возрасте он в бытовую логику не вписывается, а дочь к этому месту равнодушна, потерялась она во времени и пространстве, утомлённая жизнью к двадцати годам… – Сделала паузу, внимательно посмотрела на Дмитрия и продолжила с лёгким ударением. – Месту особому, как я считаю, месту силы. Для неё это просто глухомань со «скворечником» на дворе и одичавшей горькой яблоней. А без призору дом сгинет, он уже в запустении… Понимаю, жить в нём, да ещё с детьми, некомфортно, вы его снесёте, другой поставите. Но – на святом для меня месте! Да, да, это место для меня святое! Так вот… Понимаете ли, Дмитрий, обременение при продаже дома в том состоит, что хотелось бы договориться о следующем. – Снова сделала паузу. – Разрешите мне изредка приезжать сюда, чтобы упиваться этим видом. В моём понимании «хорошие руки» – это люди, способные понять мои чувства и умеющие держать слово.
Тут уж не выдержала Ульяна:
– Лидия Ивановна, о чём вы говорите! Мы за честь сочтём, если будете в гости наведываться!
Она улыбнулась:
– Ваши слова, насколько я себе представляю, можно принять за старорусское «по рукам».
Но на этом удивления того незабываемого дня не кончились. В полумраке старого дома с тусклыми окнами Дмитрий не сразу разглядел старинный комод, за которым приехала Лидия Ивановна. Но когда вместе с шофёром вытащили его на свет божий, чтобы грузить в «буханку», стало ясно, что комод не просто старинный, а, похоже, с секретом. К пяти ящикам – два в верхнем ряду, три нижних – были привинчены допотопные ручки, но не шурупами, а, похоже, сквозными болтами с гайками внутри. И эти ручки замками средних размеров были скреплены с массивными скобами на основном теле комода. Иначе говоря, без ключей открыть ящики невозможно – только топором.
Дмитрий удивился:
– Ого! Настоящий сейф, видимо, под замками хранится нечто весьма ценное.
Лидия Ивановна развела руками:
– Понятия не имею о содержимом этого, как вы говорите, сейфа. Тётя Христя при мне комод не открывала, а я не считала возможным любопытствовать. Мало ли что тётушка не хотела оставлять после себя, нельзя отнимать у человека право редактировать свою жизнь перед тем, как её чтением займутся потомки. Надо полагать, здесь – постучала по крышке комода – некие семейные реликвии, но для меня он сам служит реликвией. Пусть семейное прошлое всегда будет со мной.
В «буханку» комод влез впритык, и на обратном пути пришлось поджимать ноги, сидя в неудобных позах. Дмитрию почему-то запомнилась даже эта микронная подробность первого путешествия в Батурино. И глядя на великие русские просторы с крыльца дома – уже своего, уже отчасти обжитого! – он с тихой радостью думал о странностях того памятного дня, который изменил устроение его жизни, придав ей новые смыслы.