Оказалось, Рябовол – единственный, кто не знал о Бэйкере. По обыкновению приехав на Таганку за полчаса до клубного вечера, он попал в гудящий улей – в кулуарах ресторана толпился народ. Заглянув в главный зал – внутри здания, без окон, – Виктор увидел, что на столах, расставленных большим прямоугольником вдоль стен, поблескивают двусторонние кувертные карточки – золотом на синем фоне – с именами тех, кому предстоит участвовать в дискуссии. Табличек штук сорок, возможно, пятьдесят. Кроме шустрых официантов, в зале пока никого. Зато второй ярус, длинные балконы с четырёх сторон, уже забит до отказа и гудит. Столов там сегодня нет, только стулья для зрителей.

Полный аншлаг! Вдруг для него не припасли почётное место? Кто его знает, этого Семагу? Быстро обошёл прямоугольник, отыскал своё имя на короткой стороне и успокоился. Вернулся в кулуары, затем вышел в уютный внутренний дворик.

Из небольшой группы мужчин тотчас выскочил Перегудин с сигаретой в руке.

– Приветствую, Виктор… – и замялся.

Рябовол понял его затруднения. При первом знакомстве Палыч представил его как Виктора, но после «Бентли» кое-что изменилось, и невольно сработал рефлекс почтительности: позволит ли крутой бизнесмен панибратствовать? Сомнения были оправданны, Рябовол стал другим и не позволил:

– Георгиевич…

– Я ещё три дня назад знал, что здесь будет Бейкер.

– Бейкер? Это кто?

– Вы не в курсе? Ну как же, сегодня почётный гость – бывший госсекретарь США Джеймс Бейкер, уникальная встреча. Но вот что странно: я сунулся в «Новую газету», а там рожу кривят. Я так думаю, что в Рыжкове дело. Если бы Гайдар с ним встречался или Явлинский, взяли бы материал на ура. – Засмеялся. – Зато журналистов было бы пруд пруди, а здесь – я один, и ни одной телекамеры.

Призывно помахал рукой мужчине, вышедшему во внутренний дворик. Когда тот подошёл, протянул руку.

– Впервые вас здесь вижу. Что, потянуло на бывших? Или только на Бейкера? – Повернулся к Рябоволу. – Знакомьтесь, Дмитрий Кедров, предводитель гуманитарного дворянства, Институт мировой экономики. А это Виктор Георгиевич Рябовол, крупный бизнес, который, как известно, любит тишину. Надеюсь, не нефть, Виктор Георгиевич? Это было бы слишком банально, моветон, не комильфо.

Все трое улыбнулись, оценив шутку.

Прошли годы с тех пор, когда в гости к Рябоволам закатилась студенческая подруга Варя Губина с мужем. Виктор помнил ту встречу смутно, но всё же узнал Дмитрия. Хотел спросить о жене, но раздумал: он молчит, не узнаёт, чего я буду суетиться? Не пристало…

А Перегудин принялся фонтанировать информацией по Бейкеру. Оказывается, бывший госсекретарь после отставки вернулся в прежнюю профессию и хочет открыть в Москве контору крупной адвокатской фирмы «Бейкер энд кто-то там ещё». Офис арендовал в самом центре, на углу Большой Дмитровки и Дмитровского переулка, сделал евроремонт. Мужик крепкий, песок из него не сыпется, и самолично прибыл в Россию, чтобы официально открыть своё юридическое заведение.

– Рассчитывает грести прибыль лопатами. Ясен пень, здесь он будет как щука на жоре. Кто на Бейкера не клюнет? Могикан политической сцены!

Когда покончили с госсекретарём, Перегудин, рта не закрывавший, начал костерить коммунистов, которых слишком много набежало в рыжковский клуб, где эти рассерженные патриоты на содержании оппонируют «нормальной власти». Советским перегаром в нос бьёт. Дмитрию стало скучно, он прервал:

– Лучше скажи, как Егор Яковлев поживает. Помнишь, рассказывал про «Общую газету»?

– Откуда я знаю, как поживает этот поц? Наверняка не тужит. Ему что? Забил заряд я в тушку Пуго – и в кусты, вернее, в райские кущи. С мейнстрима исчез, это да, слинял. Может, за границей гужуется. Егор всегда себе на уме, у этого политического импотяги всё за семью печатями, у него свой склад ума. Но сдаётся, на этом складе сейчас пусто. – Глубоко затянулся, выпустил дым, кашлянул. – А вообще-то, мужики, вот что скажу. Горбачёвская шобла, которая пять лет с экрана не слезала, она после развала Союза сразу врассыпную. Они есть, конечно, должностей разных понахватали. Но в перестройку-то эти бармалеи единым строем шли, помните, кто-то писал – танки идут ромбом? А сейчас россыпью, каждый сам по себе и никаких громких заявлений, будто не они всё сокрушили. Как пить дать, общаются меж собой, но втихую, без шума. Раньше-то каждое их слово стократно тиражировали, а теперь где они, акционисты чёртовы? – Громко расхохотался. – По народу инфа проскочила, будто Карякин рвался послом в Ватикан, с Папой хотел ручкаться. Чем, мол, я хуже ельцинского пресс-секретаря Костикова? Сатира в сортире! И со своим Достоевским пролетел. Сначала накорми, а потом спрашивай! Что ж не накормил?

Кедров удивился тому, что Перегудин оценивает нынешнюю судьбу прорабов точь-в-точь как Уля, хотел уточнить по Карякину, однако остановить Перегудина было невозможно.

– Нет, что-то тут не так, мужики. Мне «Новая» поручила взять интервью у Заславской. Я думал, раз плюнуть, в перестройку у неё столько интервью брал, что не счесть, как блины пекла. – Ухмыльнулся. – Она в ту пору всем давала исправно, на каждом перекрёстке её крик стоял. А теперь сунулся, а она ни в какую. Вот и попал впросак, опять пилястры упустил. Забилась в нору, чёртова перечница, о том, чем занята, ни звука, из пушки не прошибёшь. При Брежневе, при Горбачёве она же намбер уан была, а сейчас её и не слышно.

Рябовол с интересом слушал журналистский трёп Перегудина, хотя понимал далеко не всё, ибо не знал предистории вопроса. Но цепкий ум бизнесмена схватывал главное – политическую подоплёку сказанного, и он ловил себя на мысли, что именно она привлекает его. Грядущее депутатство становилось не просто прикладной функцией его завтрашнего большого бизнеса, но превращалось в самостоятельную ценность – хотелось не только решать частные вопросы личного интереса, но и влиять вообще. Да-да, влиять! На что, зачем, почему? – это потом, потом. Главное – завладеть возможностями влияния. Покупка «Бэнтли» автоматом превратила его из Виктора в Виктора Георгиевича, а за этим перевоплощением кроется рост влияния. И нетрудно представить, как «аукнется» в этом смысле личный вертолёт, суперджет «Бомбардье» и так далее – разумеется, не по части подобострастия со стороны мелких перегудиных, а в плане равного общения с такими, как Рыжков. Но не бывшими, а сегодняшними и завтрашними, которые будут знать, что вертолёт с суперджетом – это лишь внешние, сугубо технические атрибуты экономической и финансовой мощи олигарха Рябовола.

В дверях появился Кодин.

– Гости прибыли, приступаем к рассадке.

Не все, подобно Рябоволу, заранее присмотрели свои места, возникла суета, небольшая заминка, и дабы избежать сутолоки в дверях, Виктор вошел в зал одним из последних. Противоположная, президиумная сторона уже была в полном составе. В центре – Рыжков и Бейкер, затем Бессмертных, предпоследний – министр иностранных дел СССР, академик Абалкин, ещё трое незнакомых людей, а рядом с американцем – некто без кувертной карточки, оказалось, переводчик.

Как положено, Николай Иванович напомнил о роли Джеймса Бейкера в новой истории, в том числе на финальном этапе немецкого объединения, не нажимая, впрочем, на его знаменитые «дюймы», и предложил формат пресс-конференции: вопросы – ответы. Понятно, никто не ждал сенсаций, «по улицам слона водили», только и всего. Где ещё оппозиционная российская элита могла поглазеть на бывшего вершителя советских судеб, который решил подзаработать на адвокатских услугах в поверженной Москве? Интерес состоял в самом факте прямого общения со всемирно известным политиком, не более.

Кто из сидевших за столом или на балконной галёрке мог подумать, что их ждёт даже не сенсация, а нечто такое, от чего плавятся мозги?

Между тем жара случилась сразу, на первом же вопросе, в котором рефреном проскочила мысль, что развал СССР – глобальное поражение исторической России в холодной войне. Рябовол не понял, кто задал этот скучный, банальный вопрос, по поражение было упомянуто мимоходом, как говорится, для порядка. Известно, без этого горестного припева теперь никакую песню не сложишь.

Но известно, на дурацкий вопрос порой идёт сумасшедший ответ. Бейкер вцепился именно в припев, сказал чётко, как отрезал:

– А мы не считаем распад Советского Союза вашим поражением. Наоборот, мы убеждены, что от распада СССР проиграла Америка.

Шок длился секунд десять. После чего гробовое молчание взорвалось хором восклицаний, с галёрки покатился неясный гул. А Бейкер, видимо, ожидавший непонимания, продолжил как ни в чём не бывало:

– Вы плохо понимаете, что случилось. Россия, избавившись от излишних трат на раздутую социальную сферу в своём окружении, после распада СССР усилилась. У нас была совершенно иная цель: мы хотели, чтобы Советский Союз оставался большим, голодным и немощным, а мы кормили бы его с руки и приручали, дрессировали, как комнатную собачку.

Эта откровенность и вовсе шокировала. Рыжков безуспешно пытался блокировать возмущённые реплики, и на помощь пришёл переводчик. Он рявкнул в микрофон:

– Господа! Позвольте господину Бейкеру высказать свою точку зрения.

Стало тихо, и Николай Иванович подхватил тему, спросил:

– Джеймс, это ваша личная точка зрения?

Ответ всех поверг в растерянность:

– Нет, это не моя точка зрения. Это мнение президента США Джорджа Буша. Я дословно – подчёркиваю, дословно! – воспроизвёл тезисы его знаменитого интервью газете «Нью-Йорк таймс» в декабре 1992 года. Джордж Буш проиграл выборы Клинтону, но до 20 января оставался в Белом доме и счёл необходимым высказаться по русскому вопросу.

Переждав очередную волну шума, добавил:

– Я слышал, что в СССР было много издевательств над куриными окорочками, которые в период голода вам присылали из Америки. Их, насколько мне известно, даже называли «ножками Буша». Но вам неизвестно, что поставки этих окорочков президент Буш оплачивал из личных средств, на них не было потрачено ни цента из федеральной казны. Об этом президент тоже сказал в знаменитом интервью «Нью-Йорк таймс». Он старался избежать распада СССР. Главный вывод интервью заключался в том, что президент Джордж Буш опасался распада СССР.

Снова неразборчивый шум, снова Николаю Ивановичу пришлось успокаивать разбушевавшийся народ, уговаривая раёк унять эмоции. Наконец угомонились, и он сказал Бейкеру:

– Джеймс, вы слышите, как бурно реагируют на ваши слова. Многим непонятно, какие опасения от развала СССР могли возникнуть у президента США. В этом зале собрались люди мыслящие, мы убеждены, что сейчас в России чужие во власти, и они ведут дело к окончательному упадку страны. Давайте не играть в прятки: это выгодно Америке.

Бейкер ответил сразу, не задумываясь. Чувствовалось, что для него эта тема не новая, не требующая размышлений.

– Понимаете ли, Николай, в интервью президента Буша, на которое я ссылаюсь, он в русской традиции уподобил Советский Союз матрёшке, и внутри этой матрёшки – Россия. Не забудьте, в своё время Джордж Буш был директором ЦРУ и хорошо изучил особенности нашего главного стратегического противника. Президент считал, что для Америки будет лучше, если Россия останется спрятанной внутри СССР, тратящей свои ресурсы на поддержание союзного статуса. – Наморщил лоб, сделал паузу, видимо, прикидывая, как завершить ответ. Потом сказал веско: – Время покажет, прав ли был президент Буш, но он мыслил историческими категориями, а чутьё историческое у него очень тонкое. И в том интервью он высказался предельно ясно. Процитирую дословно, потому что в этой фразе, если вдуматься, каждое слово имеет свой смысл, своё значение. А поскольку интервью было не эфирное, а для газеты, президент Буш при необходимости мог внести правку. Может быть, он её внёс, это мне неизвестно, я лишь цитирую. Он сказал: «После распада СССР Россия усилилась. Рано или поздно Россия пришлёт нам отдельный счёт». Хочу повторить, что это мнение зафиксировала «Нью-Йорк таймс».

Слушая бывшего госсекретаря, Рябовол сидел, не шелохнувшись, в отличие от других рта не раскрыл. Он был потрясён вдвойне. Разумеется, сутью услышанного, хотя в мозгу матёрого дельца сразу созрели сомнения по части благородного бескорыстия Буша, за свой счёт славшего в СССР куриные окорочка. Но больше всего в очередной раз поразил уровень разговора. Раньше бизнесмен Рябовол представить не мог столь глобальных обобщений, а они особо для него притягательны… Когда объявили перерыв перед трапезой, он заметил, что Рыжков с Бэйкером и их окружение двинулись во внутренний дворик, и поспешил оказаться в патио раньше, сообразив, что вход туда вот-вот перекроют.

И не пожалел.

В тесной кучке людей, сгрудившихся вокруг Бейкера, разговор шёл всё о том же – об интервью Джорджа Буша. Абалкин, стоявший рядом с Виктором и, видимо, принявший его за человека из своего круга, удивлённо пожимая плечами, сказал:

– Не исключаю, что особая степень откровенности продиктована обидой за провал на выборах. Писали, будто там не всё было чисто, в тот раз кандидаты от трёх партий схлестнулись, видимо, третий лишний отнял голоса у Буша. А кто третьего лишнего спонсировал, Бушу известно, вот он на них и спустил собак.

То, о чём говорил Бейкер, вернее, переводчик, Виктор в деталях расслышать не мог, но до него отчётливо доносились реплики, приводишие в смятение. «Шайка Бжезинского через свои медиа…», «Бжезинский со своим кагалом…», «Пять частных банков, учредивших МВФ…», «Афёры с резаной бумагой…». Несколько раз одно и то же: «Да, да, цитирую. То памятное интервью знаю наизусть…» И, наконец, отчётливо произнесенное переводчиком: «Да, президент так и сказал: развал СССР – моё главное поражение. Это зафиксировано в газете».

На Люсиновскую Дмитрий Кедров добрался около десяти. И с удивлением увидел, что стол на кухне накрыт празднично. Правда, без спиртного, однако с пирожными, а главное, посуда не повседневная, а нарядная, не из кухонного шкафа, а из комнатного серванта. Весело потирая руки, воскликнул:

– Та-ак, что празднуем?

– Садись и сначала расскажи про Бейкера. Мне Филипп Денисович сказал, что договорился с Семагой о твоей персоне, потому и не волновалась, что тебя долго нет. Мог бы и позвонить.

– Ну, извини, извини, моя дорогая. Сейчас всё изложу, хотя сам до сих пор не могу очухаться от услышанного.

Ульяна налила чай, села напротив в классической бабьей позе – подперев голову ладонью одной руки. Слушала внимательно, не перебивая, только брови иногда играли, выдавая удивление. Когда Дмитрий иссяк, заговорила не сразу, оно и правда – было над чем подумать. Наконец сказала:

– Да-а, очень неожиданно… Буш повторил судьбу Черчилля. Черчилль выиграл войну, а его прокатили на выборах. Так же и Буш выиграл холодную войну, а его не избрали на второй срок. Обидно! Вот он сгоряча и мстил своим оппонентам. Сейчас-то ничего подобного не говорит. Чтобы разобраться, не лукавил ли, надо с головой в те годы нырнуть, вспомнить, как он Горбачёва соблазнял. А с другой стороны… Как бы ни было, а точка зрения потрясающая, никому в голову не приходила. Если бы Бэйкер не ссылался на «Нью-Йорк таймс», я бы решила, что это полемический приём, задним числом. А одна фраза, на мой взгляд, может… нет, не может, а должна стать пророческой. Никто сегодня в это не поверит, а я верю!

– Знаю, знаю, – рассмеялся Дмитрий. – Как же не обратить на неё внимание! Россия рано или поздно пришлёт Америке отдельный счёт!

Ульяна в знак согласия хлопнула его по ладони, озорно воскликнула:

– Умора! Не вынес ли Буш приговор Америке? Завтра снова мне всё перескажешь, есть над чем поразмыслить. А ещё что было интересного? Знакомых встретил?

– Ты Перегудина знаешь?

– Кто же его не знает!

– Он снова ноет. И лютует, у него язык-то не на привязи. Гневается, что Заславская, которая в перестройку всем давала, сейчас не дала ему интервью. Забилась в научную нору, пожизненно спряталась. А сам он теперь как дрыщ.

– Заславская твоя старая любовь.

– Не в ней дело. Перегудин говорит, что вся перестроечная гвардия как бы в воздусях благорастворилась. Вроде бы есть они, а не на виду. Твоего Егора Яковлева клянёт за продажу «Общей газеты». Лацис угас. А кто сделал карьеру, типа Лукина, те особняком держатся, о перестроечных подвигах говорить не любят. Кто-то иммигрировал.

Ульяна задумалась, приложилась к пирожному, хлебнула остывающий чай.

– Понимаешь, Димка, странные на белом свете вещи происходят, сплошное дежавю. Я тебе говорила, у нас в МОСТе работает Глаголев, из бывших цековцев, экономист, занимался косыгинской реформой. И этот Глаголев принёс рукописную тетрадь, которую ему дал какой-то знакомый. А в тетради подробно изложено, как группа неких деятелей торпедировала косыгинскую реформу, шепнув Брежневу, что Косыгин становится его конкурентом. Я деталей не знаю, но Глаголев рассказывал, что эти люди, похоронив реформу экономики, сразу исчезли. А Филипп Денисович сказал, что они почти все эмигрировали в Америку. И вот прикинь, Дима, получается один в один. На переломе семидесятых тесная когорта каких-то деятелей сорвала экономический рывок страны и, как ты говоришь, благорастворилась в воздусях. И на переломе девяностых случилось то же самое: тесная когорта прорабов развалила страну и тоже благорастворилась в воздусях.

Дмитрий тяжело вздохнул:

– Ты, как всегда, в корень смотришь. Мне отец об этом говорил, и, что удивительно, по косыгинской реформе и перестройке мелькают одни и те же фамилии.

– Этого я не знаю, но сам факт меня потрясает. На переломных этапах дважды появляется на политической сцене тесная группа людей, которой удаётся помешать развитию страны. И дважды эти люди, сделав чёрное дело, куда-то исчезают. Неважно, разные это люди или одни и те же. Главное, что очень уж оба случая похожи. А случаи-то по-настоящему исторические. Подумай, Димка. Разве нет в этом странном совпадении чего-то такого, над чем надо бы поразмыслить особо? Разве это суемудрие, Димка?

– Но не сейчас, Уля, взгляни на часы. Кстати, ты мне так и не сказала, что мы сервизными чашками празднуем?

Ульяна улыбнулась:

– Слава богу, вспомнил… Дай руку. – Взяла его руку, протянутую через стол, погладила пальцы. – Димка, я тебе не говорила, что сдала анализ. А сегодня пришли результаты… Я беременна.

И из её глаза выкатилась слеза.

– Сама не знаю, от чего слёзы, от счастья или от новых тревог. Надо ведь ещё вы́носить. И вообще, неизвестно, как дальше будет.

Дмитрий сжал её пальцы, и они долго сидели молча, держась за руки, понимая, что начинается новый этап их жизни.

Наконец Ульяна взяла свою руку, утёрла салфеткой слезу.

– Поверь, Димка, твой сегодняшний рассказ про клуб Рыжкова, про этого Бейкера удивительно совпал с моим настроением. Знаешь, о чём я сейчас думаю?

– Конечно, знаю.

– Нет, не знаешь и не угадаешь. А думаю я вот о чём. Абсолютно уверена, без всяких обследований, что у нас родится мальчик. Сейчас у всех, кого я знаю, рождаются мальчики. А по народному поверью это означает, что через двадцать лет… – Дмитрий вопросительно поднял брови, и Ульяна в своей неотразимо убедительной манере, без пафоса, но твёрдо сказала: – Димка, ты же знаешь, я неискоренимая оптимистка. И как бы сейчас ни было тяжко, как бы ни грозили России судьбой СССР, верю, что русские мальчики оправдают опасения Буша, выставят Америке исторический счёт.