Времена настали смутные, тревожные, мглистые. Именно мглистые! Это словечко частенько сверлило сознание Арсения, заставляя до мигрени вдумываться в текущий день. Такие времена, в его понимании, таят в себе хитрую тонкость. Он помнил знаменитое, 70-летней давности, «Россия во мгле», считая, что в потёмках, дабы не споткнуться, лучше всего притулиться в тихом жизненном закутке и ждать, когда забрезжит. Но мглистое время – это не слепая мгла, для острого ума, умеющего угадывать очертания событий, именно полумрак, которого страшатся серенькие личности, даёт отличный шанс сделать жизнь. А потому прочь пугливое безделье, надо искать и искать, чтобы ухватить свою пользу.

Он ещё в 92-м понял, что в новой России проектное дело обречено на погибель, и мысль о подлом приговоре истории не давала покоя. На финише перестройки по дурацкой, постыдной для его возраста наивности он погряз в иллюзиях. Облучённый пустозвонным витийством горбачёвских прорабов, уверовал, глупец, что жарко чаемая свобода общений с заграницей позволит проектным институтам ринуться на мировой рынок – школа у нас классная, а технические нормы и стандарты всюду одинаковы. К тому же по части радения советские проектировщики, влачившие скудную жизнь за железным занавесом, всем фитиль вставят. И возьмут верх в ценовой конкуренции – лишь бы дорваться до долларов и евро, пусть по минимуму. Ох, мечты, мечты… На деле вышло с точностью до наоборот: открывшийся российский рынок мигом захватили турки, которым проложили путь славные демократические СМИ, до неприличия восторженно, как потом выяснилось, за мзду пиарившие их мастерство. Сытые времена лопнули с треском: институт сверстал портфель заказов только на 30 процентов, пошли задержки с зарплатой, и стало ясно, что к осени придётся сократить каждого десятого. Трудовое право кануло в вечность вместе с СССР, резать штатное расписание предстояло чуть ли не по жребию и по живому.

Директора института Арсений считал архитектором своей карьеры, чуть ли не вторым отцом, который оценил его старания и вознёс до начальственного уровня, включив в резерв на главного инженера. Шеф глаза вытаращил, когда его протеже вместо списка сокращаемых штатных единиц положил на стол «по собственному желанию».

– Поддал вчера лишнего? Иди проспись.

И после нудного разговора тяжело вздохнул:

– С тебя отвальная.

Отвальных набежало три: в среду со своим отделом, в четверг со средним звеном института, в пятницу узким составом – шеф и главный инженер с замами, в тайной комнате отдыха при директорском кабинете.

Допивали поздно вечером, вдвоём, в старинном ресторане «Палкин» на Невском, где шеф, выслушав Арсения, поставил диагноз:

– Э-эх, дела наши грешные. Не знал, что ты авантюрист. В сорок лет менять профессию! Перед таким шагом положено позаботиться о хорошей обуви, чтобы в пути не переобуваться. А ты в новом деле, считай, босый. Смотри, как бы не переквалифицироваться в управдомы.

Уволившись, Арсений уехал «причёсывать мозги» в отчий дом, до Москвы меньше 150 вёрст. Этот дом, где рос до восемнадцати, был его сакральным приютом, и раз в несколько лет он проводил здесь двухнедельный отпуск, подзаряжаясь жизненной энергией. Ещё студентом, тоскуя в Ленинграде о родных краях, написал стих, в котором каялся за измену:

И уже по пути домой чувствовал, как множится в нём уверенность в завтрашнем дне. Пока на перекладных – поезда-автобусы теперь ходили вне расписания – добирался до родной деревеньки, заново перебрал в уме обстоятельства жизненного виража и докопался-таки до причины, побудившей швырнуть коту под хвост двадцать лет стажа. Нет, не блажь, не авантюра, охотно и дальше проектировал бы системы водоснабжения, но сработал врождённый инстинкт самосохранения. Словно сторожкий зверь, загодя учуял он опасность, исходящую от новых условий жизни, и ясно осознал, что в своей профессии, как ни крутись-вертись, он обречён на прозябание. Жевать кактус он не желал.

А где ухватить свою выгоду? Как рыбку съесть и косточкой не подавиться?

В родных пенатах мысли совсем успокоились. Старший брат Терентий, с которым они вечно собачились, пребывал где-то в сибирской тайге – формально по своей воле, но, похоже, из-за комбинации жизненных обстоятельств, – и ничто не мешало Арсению углубиться в размышления о наступивших мутных днях. В итоге он пришёл к выводу, что вовремя включил мозги, ибо, вопреки образному суждению директора, отправился в путь не босиком – как минимум в сандалиях. Приняв судьбоносное решение, он три месяца – по будням вечерами, в выходные с утра до ночи – сидел в Публичке и листал дореволюционные журналы. Знаменитая Публичка на Невском, у Екатерининского сквера, когда-то называлась Императорской библиотекой и хранила в архивах историю бизнеса на Руси. В советские годы библиотеку нарекли Российской, царские архивы засекретили. После 91-го её окрестили Национальной, и периодика столетней давности стала общедоступна. Арсений с упоением набросился на старые журналы, многие из которых были неразрезанными, и не без удивления обнаружил, что в его жизни возник новый интерес. В безмятежном деревенском покое, с любимым сызмальства птичьим перекликом, случайный поначалу интерес вырос до жгучего стремления ухватить за хвост жар-птицу завтрашнего дня.

Как ни странно, этот порыв, на уровне азарта, придал его мыслям неведомое ранее направление.

Хотя крещён, в Бога он не верил, считая, что в силах обустроить жизнь без потусторонних подсказок. И всё же, попросив мать в летнюю пору нежарко истопить печь, по детской памяти забравшись на тёплую лежанку и под тихое пение сверчка обдумывая рисковый жизненный шаг, Арсений впервые задался вопросом: а сам ли он измыслил сей причудливый зигзаг судьбы или же решение пришло через откровение Божие? Слишком дерзко, слишком поперечно прошлому вздумал он жить дальше – без благословения страшновато. И внезапно в сознании яркой искрой мелькнула мысль о высшем промысле…

Московское начало обнадёжило.

Новенькая, с иголочки Федеральная страховая служба, которую изобрёл Гайдар, размещалась в самом центре, в манежном истоке Тверской, в старинном здании рядом со спичечным коробком отеля «Националь». Порядки в ту пору были первобытные, простодушные, и охрана – в лице пожилого, измождённого милицейского чина – без расспросов прямиком направила Арсения в приёмную главного начальника: второй этаж, кабинет номер 5.

Встретила его секретарша, напомаженная девица скучного вида в полупрозрачной кофте блекло-жёлтого цвета. Когда-то в Политехе о таких говорили: «Упала с самосвала, тормозила головой». Не спрашивая, кто и зачем пожаловал, объявила, что глава Службы сможет принять не ранее чем через час – у него переговоры с иностранцами.

Арсений был поражён. Шагу не ступил по новой жизненной стезе, здесь он никто, нуль целых хрен десятых, а уже угодил на приём к главному страховому начальнику. Дас ист фантастиш! Хороший знак! В голове застучало то, о чём не раз думалось: вот оно, странное, путаное «мглистое время», дающее шанс. Но вдруг опять явилась недавняя мысль о высшем промысле: «Спроста ли ему дан час на раздумья? Явись он сюда вчера или завтра, мог бы войти в главный кабинет сразу, с ходу. А сегодня его слегка попридержали. Не велено ли пораскинуть умом?»

Через много лет, обдумывая своё житьё-бытьё, Арсений пришёл к выводу, что неспроста он обратился за Божьей помощью, попросив благословения. До той поры жизнь его протекала, хотя в трудах-заботах, однако в «самолётном» крейсерском режиме. Всё шло само собой: закончил гидрофак Политеха, проектировщиком мотался по большим стройкам, делал карьеру – о высшем промысле не помышлял. Чего ради? Но, совершая личный подвиг, он потерял высоту, вошёл в пике, из которого сумеет ли выбраться? У кого искать поддержки? Маму родную вспомнишь, да она лишь пожалеет-приголубит. И только Господь милостивый всегда на всепомощной вахте, только он подбодрит и наставит.

По своим прежним правилам Арсений переждал бы часок, дабы предстать перед очами высокого начальника, – очень может сгодиться такое знакомство. Но в тот день его словно под бок кто толкнул: «Иди, подумай!» И он попросил у секретарши разрешения ненадолго отлучиться, чтобы не мозолить её очаровательные глаза.

На противоположной стороне Тверской кишмя кишела густая толпа. Она начиналась где-то далеко, возможно, у памятника Юрию Долгорукому, а то и с Пушкинской, перед гостиницей «Москва» сворачивала за угол и мимо Большого театра змеисто ползла к Лубянке. Нырнув в пёстрое людское скопище, Арсений с немалым удивлением оказался в старорежимной толкучке, каких вдоволь повидал в фильмах о разрухе времён Гражданской войны. Нескончаемым торжищем тянулись по тротуару продавцы всего и вся – от ношеной обуви и одежды до зонтов, хрустальных вазочек, палехских шкатулок, электроутюгов, кухонной дюралево-чугунной рухляди-утвари, столовой посуды, рюмок-стаканов, даже скобянки, строительных гвоздей и рулонов туалетной бумаги. Аж в глазах рябило. Обречённо, ни голосом, ни жестом не рекламируя товар, а держа его в руках или разложив на газетке, кинутой на асфальт, стоял в этом скорбном ряду бедно одетый, потёртый жизнью, возрастной, а чаще пожилой люд, который вынес на продажу всё, за что можно взять копейку. Изредка шныряли шумливые юберы в фирменных кепках-восьмиклинках, торговавшие краденым товаром и предлагавшие в обмен на рубли однодолларовые купюры. А мимо медленно текла плотная толпа ленивых зевак, мало покупающих, но не упускающих возможность пощупать или покрутить в руках нестандартный товар.

Он двинулся к Лубянке, разглядывая безделушки, которых было в избытке. Увлёкшись, чуть не натолкнулся на брюхастого борова, который торговался с щуплым мужичком. Не в силах нагнуться, показывая пальцем на складной нож, лежавший на газете, фальцетом, неожиданным для его комплекции, требовал:

– А теперь эту фигню дай глянуть. Ну-ка. Это что?

– «Белка» с прямым лезвием, – протягивая нож, ответил мужичок, сидевший на фанерном ящике. – Для дельного человека вещь незаменимая, всё режет, дерево строгает, как бритва.

Брюхастый, с выпирающим габсбургским подбородком, пару раз открыл-закрыл лезвие, вернул вещицу, снова указал пальцем.

– А это что?

– Рыбацкий тройник. Вещь! Цевьё длинное, самое-самое, чтоб вываживать щуку на мелководье.

– Рыбак-охотник, что ль?

– Было дело на досуге. Пока не разгегемонили.

– Это как?

– А чего как? На Тушинском заводе полвека отработал, а теперь рабочий класс побоку.

Было ясно, торга не будет, но на барахолке и пустые разговоры в цене.

– На Тушинском? А ты, минуточку, уж не «Буран» ли клепал?

– Ишь, хитёр монтёр, всё тебе скажи.

Арсений перестал вслушиваться, обогнул борова, вместе с толкучкой потёк дальше, но вскоре его внимание привлёк высокий, худой, живые мощи старик, продававший фетровую шляпу-федеру с тремя вмятинами. Резанул уши его звучный, низким тембром ответ кому-то:

– Главный вопрос, уважаемый, в том, за истину ли терпим?

Покупателя, тоже не из молодых, длинноволосого, видимо, интересовала не столько шляпа, сколько возможность посудачить. Он почесал в затылке:

– Этот вопрос батюшке задавайте. Я не с этой радости здесь толкусь.

– А при чём здесь батюшка? О вере не спорят. Вопрос мой в том, как бы в наших палестинах чего против веры не вышло. Идёт отлив русской жизни… Туда ли нас взашей манят?

Длинноволосый воскликнул:

– Ишь, едят тебя мухи, как заговорил! Это другой разговор. Да, в народе тоска, сейчас всё объясню…

Арсений изучающе оглядел старика со шляпой и двинулся дальше, сокрушаясь по поводу ужасающей житейской катастрофы, постигшей народ и заявившей о себе барахолкой в самом центре Москвы. Человеку, видевшему это отнюдь не стихийное бедствие, было о чём подумать. Неопрятная, разномастная толкучка обнажила изнанку эпохи, возвеличенной медийным бомондом за свободу нравов и обилие колбасы. Беспутное, горемычное время безжалостно швырнуло под колесо истории старшее поколение, превратив его в бесчеловечный секонд-хенд. Забракованных жизнью, этих людей ждала беспросветная бедность, ибо возраст не давал им шанса освоиться в новых бытийных реалиях… То была дьявольская политическая насмешка – в красочную обёртку прав человека завернули горькую, ядовитую начинку.

Влившись в толпу, оглушённый, подавленный горестным шумом времени, он не заметил, как вместе с ней дошаркал до «Детского мира». Нескончаемая картина всеобщего бедствия заставила ужаснуться своей детской наивности – клюнул на красивые речи! Было стыдно за себя, ай-яй-яй, как вдохновенно просиял в глупостях! А теперь висит на подножке жизни… В чувство его привёл непривычный вид облысевшей площади Дзержинского – без памятника! Он видел по ТВ, как неистово толпа сбрасывала его с постамента, но только сейчас, пройдя «через строй», где шомполами били по самолюбию и самооценке, с предельной ясностью осознал всё. Всё-ё-ё! Невольно вспомнилось где-то читаное: неужто настаёт конец времён и прекращенье дней? И сразу ответ: нет, нет и не-ет! Жёстко продиктовал себе: по жизни вспять не ходят, и он обязан оплатить свои глупости, свой кретинизм успешной карьерой в страховом деле. О-бя-зан.

От этих мыслей очухался, заторопился назад, на Тверскую. Теперь ему было ясно, что делать: он не пойдёт к главному начальнику – незачем! – а выяснит, где обучиться на страховщика.

Как пришло такое решение, Арсений не осознавал; увлечённый стихией барахолки, вроде бы и не раздумывал на эту тему, а вот же оно – твёрдо знает, как поступить. «Подсказано свыше», – мелькнуло в голове, когда он вторично предъявлял паспорт измождённому милицейскому чину в подъезде.

Курсы, где наспех готовили страховых агентов, приютил Финансовый институт, до которого, оказывается, рукой подать – пару остановок на троллейбусе, Настасьинский переулок, сразу за Пушкинской, вход с Дегтярного, через арку гостиницы «Минск». В ажиотаже успешного дня Арсений споро добрался, как мелькнуло в голове, до отправной станции в новую жизнь и оплатил две программы обучения – «Руководители страховых компаний» и «Актуарные расчёты». Что до «руководителей», здесь всё ясно: «целься в бога». Но, верный своим правилам, решил освоить и полевую профессию. Об актуариях, то бишь спецах по страховым тарифам, в ту пору слыхом не слыхивали – территориальные тарифы готовил Фининститут, – и в новом деле Арсений предпочёл стать одним из первых. Задача, которую он сформулировал для себя, приобрела чёткую форму: обогнать, не догоняя!

Поразительное было время. Спустя пару лет в начальники страховых контор уже не брали без кандидатского звания. А в 92-м свидетельство с правом возглавить агентство мог получить любой проходимец, прошедший трёхнедельное обучение на курсах. Между тем человек со стороны Арсений Меланин, авантюрно меняющий профессию, наобум нырнувший в неведомую страховую стихию, чаемую клондайком, со свойственной ему самоиронией считал себя именно проходимцем. Как и сокурсников, слетевшихся «на жареное» из многих российских краёв. Кстати, из Росгосстраха, преемника советского Госстраха, – никого! Бывшая служивая серость посчитала зазорным осваивать рыночные премудрости, хотя в стране мигом народились новые виды страхования – квартир, грузоперевозок, водных и воздушных судов, даже космических рисков и различных видов ответственности. «Навечно вчерашние», – думал о советских страховых агентах Арсений, мысленно посылая по трёхбуквенному адресу тех, с кем придётся конкурировать.

Полтора месяца – два курса! – он исправно посещал лекции, постигая прозу и поэзию страхового дела. Дважды в день проходил мимо длиннющей очереди в «Макдональдс» на Пушкинской и нахваливал себя: эти универсальные потребители Стругацких, эти кромешные идиоты ломятся за картошкой фри – в жиру топлёном её жарят, вот радость! – а я учусь новому делу. И особо преуспел в актуариях: расчёты зачастую ведут на основе теории вероятности, но высшую математику Арсений изучал в Политехе и на лету схватывал формулы зависимости тарифов от текущей убыточности. А что до спартанских условий учёбы – в аудитории столов не было, сидели на стульях, конспекты чиркали на коленях – разве это проблема? Белая кость – налоговики и банковские операторы, которых обучали по соседству, тоже теснились стул к стулу.

Шла торопливая, конвейерная, с азов подготовка младшего комсостава для прорыва на новом рыночном фронте.