В тот раз Дмитрий заглянул на Староконюшенный случайно. Ехал по Пречистенке, вот и приспичило нырнуть вглубь арбатских переулков. В угловой кондитерской взял сдобы для чаепития, ягодную «корзиночку» для Никитки и завалился в отчий дом сюрпризом.

Пока мама накрывала стол, по обыкновению устроились в кабинете с окном на мидовский шпиль, разрешив Никитке катать по ковру пожарную машину. Было тихо, спокойно.

А говорить не хотелось.

Настроение у Дмитрия было не то чтобы смутное, а скорее без подъёма, скучная душевная вялость. И не сегодня это началось, не вчера, не неделю и не месяц назад – апатия одолевала давно. Он, конечно, понимал, в чём дело, и с нежностью думал об Уле: если бы не она, он совсем бы скис, скуксился. Не исключено, мог и запить. А что? Добротные мужики именно от душевных передряг и спиваются. Или начинают ускоряться порошком.

Впрочем, передряг как таковых не было. Была долгая, нудная, тягучая мысль о том, что всё идёт совсем-совсем не так, как он чаял, что его ставка на прорабов перестройки бита. Дело даже не в экономической катастрофе, угрожающей стране, это огромная общая беда, которую Дмитрию не избыть. Но он, в отличие от Ульяны, которая пахала на перестроечную гвардию, однако изначально знала ей цену, «продал душу» нечестивцам, громко голосившим о демократии. Он не умел двоиться, не умел делать одно, а думать другое, и вот результат – разочарование в жизни, в бывших друзьях, в самом себе. Тоска пала на сердце. Да-а, если бы не Уля, если бы не прочный семейный тыл, дело было бы совсем швах.

Тяжёлые мысли о своей неактуальности тяготили. Уже несколько лет он страдал «аглицким сплином» и хорошо помнил день, когда что-то в его душе словно оборвалось и наступила эта неотступная мерзкая вялость, убивающая радость бытия. Жизнь на задворках. Полный тухляк. Клиника. Вроде бы дверь в будущее распахнута, шагай. Да окно в прошлое не закрыто. Вот он и торчит на сквозняке, от которого и простыть раз плюнуть, да и воспаление лёгких схватить немудрено. Как шутила Уля, чердак у него запылился. Услышал:

– Что-то ты невесел, нос повесил.

Кисло улыбнулся:

– Тяготят воспоминания.

– Ну-ка…

– Это, отец, песня долгая. Но если о том, на чём меня поймал твой вопрос, то, сдаётся, и тебе будет любопытно. Могу поведать.

Откинулся в гостевом кресле, положил ногу на ногу.

– Ты помнишь эпопею со съездами народных депутатов. Уж такая кутерьма была, что ни продохнуть, минуты свободной не было.

– Ну, положим, ты, насколько я потом понял, ещё кое для чего время находил, – подколол Кондрат.

На этот раз Дмитрий улыбался широко.

– Кабы тогда время не нашёл, не знаю, что со мной ныне было бы. От разочарований только семейный уют и спасает… Так вот, в той кутерьме вокруг нас крутилось много журналистов, с одним из них, Перегудиным Вячеславом, я потом не раз пересекался – среда-то общая. После краха СССР он работал в «Общей газете» у Егора Яковлева. А как-то встретил его в Доме кино, на презентации книги другого, главного Яковлева, и вижу, Перегудин смурной, злой, глаза погасшие, не поздоровался, а что-то буркнул. Я его за рукав: «Ты чего?» Тут его и прорвало. Рассказал, что на «Общую газету» Егору отвалили сверху денег немерено, а он её на себя зарегистрировал. И недавно продал за миллионы. Ну, об этом писали, я это знал. Но подробности, подробности, отец, ты же знаешь, дьявол в деталях. А детали сумасшедшие. Оказывается, Егор деньги положил в карман, до журналистов ему и дела нет. Да и новому хозяину они не нужны, он газету вот-вот закроет, видать, покупка была с фокусом. Перегудин жаловался: «На улице я. На подножном корме. В потолок не плюю, язык на плече, а всё равно фуфлыжничать приходится. Как жить, не знаю». Вот тебе, отец, и Егор Яковлев, светоч демократии. С каким блеском начинал и как паскудно закончил. Кладбищенская жуть.

– И ты в нём разочарован? – усмехнулся Кондрат.

– Не в нём, в себе! Я же на них по совести вкалывал, от души. Хотя Уля предупреждала, она с ними демократическое танго из нужды танцевала, но им не доверяла, говорила, в любой момент на ногу наступят, публика ненадёжная. А сейчас мои душевные раны врачует. – Вдруг снова улыбнулся. – А я помню, как ты, не зная, рисовал её облик, мол, вдоволь повидал таких охотниц за чужими мужьями, не пара она тебе. Я тебя слушал и дивился: всё верно отец говорит, и фигуристая, и боевая раскраска, и модница, и говорунья, и подать себя умеет. – Рассмеялся. – И прикидывал: надо же, внешние приметы полностью сходятся, можно брать!

Кондрат задумался. Он уже неплохо знал Ульяну и по домашним общениям, и по работе. Две невестки, Варя и Ульяна, – из разных миров, настолько не схожи, что их нельзя сравнивать. Но обе незаурядные. Уля – он впервые мысленно назвал её Улей – разрушила его давний стереотип о модной стерве, оказалась она женщиной душевной, вдобавок умницей, каких поискать. А Варя… Вспомнил о Варе, и невольно губы дрогнули. Очень уж удачно он свёл её с Матвеем. А Матвей-то, Матвей… Примерно через полгода напросился в гости и, сидя вот в этом кресле, совсем другой, непохожий на себя, переполненный чувствами, «падал в ноги» уже не за помощью, а с благодарностью безмерной. Не стесняясь своей восторженности, какая за ним никогда не водилась, – сдержанный на эмоции сибиряк, – сбивчиво объяснял, что мечтал жениться, и когда с Варей познакомился, ни о чём другом думать не думал. Но потом что-то случилось, вспыхнул душевный пожар, и уж так они оба счастливы, так счастливы, что словами передать невозможно. Не чаял, не гадал он о таком великом счастье. Чуть ли не со слезой восторга объяснял: «Кондрат Егорыч, Кондрат Егорыч, я же её на руках ношу, на руках! Буквально! Буквально, Кондрат Егорыч!» К тому же Варя решила родить, и они поторопились, потому что возраст поджимает. С жильём проблем нет, объединят квартиры…

– Ты чему улыбаешься, отец?

Кедров ответил не сразу:

– Ты лучше скажи вот что… – Сделал паузу, кивнул в сторону Никитки. – Сводный брат у него есть. А родной?

Дмитрий понял, нахмурился:

– Это самый тяжёлый вопрос, Уля страдает неимоверно, извелась. На эту тему у нас наложено табу. Меня только Тютчев согревает. Помнишь? Чему бы жизнь нас ни учила, сердце верит в чудеса…

Кондрат не помнил, ибо слышал эти строки впервые. Но в душе они отозвались волной тёплых воспоминаний. Разве мог он мечтать, что усыновит Никитку, будет сам его воспитывать? А сердце верило в чудеса – именно так!

Сменил тему:

– Филипп зовёт в интеллектуально-деловой клуб Рыжкова, завтра у них гость особо знатный. Но я откажусь, давно на людях не был, отвык.

– Что за гость?

– Официальных сообщений нет, а он, выходит, в Москве. Странно. Госсекретарь США, бывший, Джеймс Бэйкер. Который клялся, что НАТО ни на дюйм не продвинется на Восток.

– Ин-те-рес-но. Принимал капитуляцию СССР.

– В моём понимании СССР не капитулировал, а покончил с собой, самоубийство. Не оставив завещания… Кстати, недавно на Арбате Метлока видел, посла американского. В одиночестве прогуливался, его же в лицо не знают. Мелькнула шальная мысль сказать ему пару ласковых…

– По части судьбы СССР разговоров на век хватит. А помнишь, ты мне цитировал Черчилля, который сказал, что если сегодняшнее увлечётся спорами с прошлым, то у него не будет будущего. Или что-то в этом роде. Но смысл понятен.

– Ну, о том, что ваше поколение ещё восплачет об СССР, я не сомневаюсь. Но у истории заднего хода нет. Надо, дорогой мой, учиться жить по своим болезням. Это для каждого человека важно – уж какие изъяны у людей бывают, а они счастливы. Да и страны… Смотри, Швейцария, отлучённая от моря, как научилась! Россия без Союза тоже научится, на этот счёт нам не привыкать.

– Что-то тебя, отец, на философию потянуло.

– Мама это тоже заметила. В том, наверное, дело, что в 91-м меня сильно тряхнуло, а теперь потихоньку наладилось, да и новое дело появилось. – Кивнул на Никитку. – Вот и смышляю, как у него судьба сложится. Моя на большую эпоху выпала, твоя – на нынешнее безвременье. Но хочу верить, не доломать нас метлокам.

– Ты неисправим, снова грозишь светлым завтра.

Кондрат рассмеялся:

– Что ж, по партийным документам мы семьдесят лет пытались растить нравственную личность – не вышло, что поделаешь. Зато вы мигом взрастили нового русского, который весь мир потрясает своим разгулом. Поздравляю.

– Ну, положим, этот новый русский далеко не всегда русский.

Кондрат внимательно посмотрел на сына.

– А ты глубже начал смотреть, за тобой такого не значилось. Похоже, Ульяна основательно поработала, узнаю её интонацию.

Дмитрий поднялся с кресла, обнял отца за плечи.

– Она, отец, она. Шутки шутками, а она большими смыслами живёт, лучше меня жизнь понимает. Помнишь, я тебе говорил, что она карякиным-яковлевым изначально не доверяла, хотя и работала на них? А на днях, в субботу, судили-рядили у телевизора – шла забойная программа Познера, – что с нами со всеми происходит, а она вдруг предъявила мне Бунина: народные беды – это хлеб нашей интеллигенции. Это же когда было сказано! В иную историческую эпоху, совсем иную. А как точно, как верно! Непреходяще… Смотри, сколько деятелей смачно зажили на сегодняшних нескладухах, телевизионные познеры просто расцвели.

– Познер с его советским прошлым и тремя гражданствами, с его «пипл схавает» – это не личность. Это профессия. Он и осуждения не достоин, навозник. Хотя-я… И средь насекомых попадаются слоны.

– Уля его иначе как благомыслом не называет – по Оруэллу, матёрым приспособленцем. Я с ней согласен, лицемерие – грех нашей интеллигенции.

– Много их, этих незаконорожденных деятелей 91 года, целая популяция… – Улыбнулся. – А я знаешь о чём подумал? В девяносто первом мы избавились от железного занавеса, а вместо него получили железные двери в квартирах. Такое время настало, что в оба смотреть приходится, даже на Староконюшенном. Я тоже заказал, должны через пару недель поставить.

Дмитрий вернулся к прежней теме:

– А вот ты про Джеймса Бейкера говорил… Я тут подумал…

– Мне любопытно, как Рыжков до него докопался. Возможно, раньше общались, были знакомы.

– Слушай, отец, я вот что подумал. Ты не можешь вместо себя меня туда пропихнуть? У нас в институте к этому деятелю внимание повышенное, за ним много чего числится.

– Филипп сказал, что на Бейкере будет аншлаг, обо мне собирался лично с Рыжковым говорить. Поэтому обещать не стану… А ты почаще заезжай, интересный сегодня разговор вышел.