Дмитрий Кедров так и не успел распутать загадку «Чёрного вторника» – она разрешилась сама собой. Когда стих информационный ураган и начались осмысления, замелькали в прессе такие подробности первой российской финансовой катастрофы, что у людей, не знакомых с тайными поползновениями власти, глаза на лоб полезли.

Обнаружилось, что премьер Черномырдин в это время находился в Сочи, и в воскресенье, за два дня до биржевого краха, к нему в полном составе прилетала экономическая головка правительства плюс председатель ЦБ Геращенко. Ситуация стала поразительно напоминать историю с ГКЧП, её окрестили «Форосом в Сочи», и по аналогии с событиями августа 91-го пресс-секретарь президента Костиков назвал внезапный обвал рубля попыткой «финансового путча».

Потом и вовсе пошли непонятки. После краха валютной биржи Ельцин срочно собрал Совет Безопасности, однако премьера на нём не было, хотя на пару часов он в столицу всё же прилетал, – цель блиц-визита покрыта тайной, стенограмм не сохранилось. Более того, Черномырдин, известный особой заботой о своём мировом имидже, отказался от свидания с королевой Великобритании Елизаветой, которая прибыла в Москву на следующий день, – встреча с премьером была в протоколе.

Первая декада октября вообще выдалась сумасшедшей. Ельцин вернулся из США, причём финиш того памятного визита был столь бурным, что он проспал встречу с ирландским премьером в Шенноне, а потом двое суток приходил в себя. В те же дни в Мадриде гудела ежегодная Ассамблея МВФ, на которой вице-премьер Шохин умолял отсрочить платежи по кредиту в 24 миллиарда долларов и вымаливал ещё 16. Власти лихорадочно готовились к церемониям с королевой Елизаветой и к судьбоносной международной конференции по нефти и газу, намеченной в Москве на 14-е число. Оппозиция яростно отмечала годовщину событий 93 года. На носу была Всероссийская стачка профсоюзов, требовавших погасить долги по зарплате. Наконец, Дума назначила на 19-е число отчёт правительства по бюджету.

Были и обстоятельства иного рода. Летний визит Черномырдина в Америку стал триумфальным, а расширенное заседание правительства 15 августа объявили «Съездом победителей». У Ельцина иначе. Месяц назад, зело пьян, он дирижировал «Калинкой-малинкой» при выводе войск из Германии, да и в Штаты слетал неудачно. Под таким давлением оппозиции был, что заявил о готовности дать ей министерские посты. «Коммерсантъ» писал: «Вопрос о преемнике стал ощущаться не как схоластический, а как сугубо практический. 4 октября по Москве ползли слухи о срочной поездке Филатова и Ерина в Сочи к премьеру».

Слова Костикова о «финансовом путче» обретали новый смысл. Оголтелое общественное мнение, разъярённое «Храни Бог Америку!» Ельцина и его публичным пьянством в Германии, склонялось в пользу Черномырдина.

Между тем сам Черномырдин надувал щёки из последних сил. Как судачили в близких правительству кругах жуликов на доверии, общак на нуле, братва поиздержалась. Положение в экономике было плачевным, а главное, катастрофически росли долги по зарплате, в том числе силовикам, – их недовольством в скользкий политический момент премьер пренебречь не мог. Не мог он с такими долгами и подняться на трибуну оппозиционной Думы.

И в воскресенье в Сочи, на срочной сходке финансовой верхушки, было принято решение сыграть ва-банк. Девальвация рубля в ходе одной биржевой сессии позволяла рывком выйти из бюджетного тупика: Минфин мог выкинуть на рынок два из четырёх «нажитых» им миллиардов долларов и заработать на обвале национальной валюты 8,5 триллиона рублей, разом закрыв долги по зарплате. Доход, конечно, мутный, однако игра стоила свеч! На кону – высшая власть…

Позднее, когда улеглись страсти вокруг «Чёрного вторника», финансовое сообщество пришло к мнению, что технически девальвация рубля была проведена блестяще, а её информационное прикрытие, которое намёком на банковский след вбросил вице-премьер Шохин, оказалось удачным, отведя подозрения от истинных вдохновителей биржевого краха.

«Чёрный вторник» 11 октября 1994 года, когда курс рубля подскочил на треть, удался правительству сполна. Черномырдин через финансовые перипетии уверенно вёл свою политическую игру. Всем мозги канифолил.

Но у Ельцина была своя игра.

12 октября президент созвал Совет Безопасности, цикнул-чикнул, выразительно поиграл лицом, да так ударил в набат, что речь пошла о диверсии и заговоре. Полыхнул гранд-скандал: немедля «выправить ситуацию»! Финансовый манёвр на бирже обернулся грандиозной политической мистификацией и созданием комиссии по его расследованию.

13 октября курс доллара «силой» вернули к прежним значениям, и тарантас Черномырдина застрял, словно бричка Чичикова: правительство не погасило долги по зарплатам, Геращенко в тот же день подал в отставку.

Но цены, моментально скакнувшие в «Чёрный вторник» почти на треть, так и остались на заоблачном уровне.

За финансово-политическую драку верхов расплатился народ.

Алексея Журбу «Чёрный вторник» сначала потревожил причитаниями мамы о заметном вздорожании в магазине рыбного филе, а на малаховском рынке – требухи и говядины, даже вялой. Зоя говорила, что учителя стонут: уже и продуктовая просрочка, на которой многие жили, стала не по карману. Рассказывала, что злые анекдоты про власть, про Ельцина вывелись. «Анекдот – это же иносказание. А сейчас народ напрямую рубит, до остервенения, не стесняется. Зачем ему хитрые выдумки в обход?»

За медийным расследованием валютного краха Алексей следил вполуха – вполглаза, считая, что «Финансист» Драйзера, читаный в беззаботные пражские дни, тему исчерпал и новая Россия повторяет биржевой опыт молодого капитализма. Но когда пошли разговоры о «блефе» Центробанка и фарсе «Фороса в Сочи», когда резкое подорожание продуктов по времени сошлось с невыплатой зарплат, Алексей, говоря по-крестьянски, начал чесать репу. Правда, и в институте, и в Зоиной школе с авансами и получками был порядок, но Журба не о себе думал, его, как повелось, зацепили исторические переклички.

Президент и премьер не поделили власть, случилось глубинное, не зримое народом противостояние Кремля и правительства, вспыхнула исподняя политическая возня-вражда, в которой интерес государства – побоку. В итоге Россия глубже увязла в долгах, в трясине безысходности, подспудно тяготея к внешнему управлению. Но разве не то же самое случилось в СССР на переломе 70-х? Разве не аукнулась потаённая политическая распря между Генсеком и председателем правительства торможением косыгинской реформы, застоем, а затем прозападным курсом Горбачёва?

Конечно, «Чёрный вторник» – семечки рядом с трагедией советских лет, когда страну, шедшую в гору, вдвое обгонявшую Америку по темпам роста, вдруг схватили под уздцы – и тпру-у-у! Кто коварно раздул внутрипартийную смуту между Брежневым и Косыгиным? Кто ловко вытащил из рукава пражскую весну 68 года, чтобы придушить наши реформы, – вот, мол, к чему ведёт хозяйственная самостоятельность. Кто жаждал перевести стрелки, убрать СССР с магистрального хода и затолкать державу в тупики застоя?

Журба удивлялся: сегодняшняя жизнь то и дело возвращает его к истории с СОФЭ, а через неё – к Василию Леонтьеву. Столько странных, случайных совпадений накопилось в его «сценарии», что оторопь берёт. До фантастики, до бреда доходит, до помышлений о высших силах. Арон Каценэленбоген, который вбросил СОФЭ в научный обиход, он же до ЦЭМИ занимался экономикой на заводе «Фрезер». И кто может объяснить, почему через тридцать лет, в 89 году, Василия Леонтьева повезли «смотреть» экономику именно на «Фрезер»? В Москве сотни заводов – почему «Фрезер»? Ясно же, никаких прямых связей здесь нет и быть не может, это мистика. Но вспомнить про Каценэленбогена она заставила. И едва Журба стал разыскивать его следы, как без труда выяснил: Арон Каценэленбоген эмигрировал в Америку. Давным-давно, аж в 73-м, сразу после того как СОФЭ, похоронив косыгинскую реформу, сама испустила дух.

Вот тебе и мистика с «Фрезером». Не будь её, забыл бы о Каценэленбогене. А его история – загадка СОФЭ. Кстати, в Штатах он общался с Леонтьевым?

Пришлось снова созваниваться с Глаголевым.

На этот раз они решили встретиться на Тверском бульваре. Не торопясь, двинулись от Пушкинской к Никитским, и Глаголев для разминки рассказал, что в начале 70-х дважды видел здесь знаменитую в ту пору Долорес Ибаррури, главу испанской компартии, – она жила где-то рядом и совершала на бульваре дневные променады.

Навстречу с громким неразборчивым хихиканьем шли две вёрткие пародийные девицы в мини-юбках с разрезом – одна грудастая, другая губастая. Словно углём нарисованные брови толщиной с палец, накладные ресницы торчат, как щетина на посудном ёршике, тёмно-коричневая помада чуть ли не от уха до уха. Глаголев уловил невольную оторопь Алексея, сказал со смешком:

– Бунина помнишь? Рать бесноватых… Примитивная бульварщина, мы же на бульваре. Сгусток пошлости, стиль гранж, хотя они такого слова не знают. Безвозвратные потери поколения, тотально оболваненные… Косметика из подземного перехода, шик новых неимущих. Разве в малаховской пасторали таких нет?

Журба не прогуливался по малаховским бродвеям, не знал, что ответить. Подумал: «Наверное, и у нас есть такие шмары местного разлива».

Когда разминулись с модницами на выпасе, Глаголев вышел на главную тему. Засмеялся:

– Вообще говоря, Алексей, я должен предупредить, что умные люди за историю СОФЭ не берутся. Риск немалый…

О «жизнедеятельности» Каценэленбогена в Америке Глаголеву ничего не было известно. Ядовито отшутился:

– Я Арона хорошо знал, не за колбасой же он рванул за океан. Думаю, боковая родня Карла Маркса живёт на проценты с «Капитала». Кажется, «Эхо Москвы» вякнуло, что он в Штатах прилично устроился. А «Эхо», сами знаете, – снова засмеялся, – никогда не лжёт.

Зато прочитал историку Журбе лекцию о Нобелевском лауреате, «чикагском гуру» Мильтоне Фридмане, на счету которого банкротство двух стран, которые взяли его идеи, – Аргентины и Израиля. Безрассудно свободный рынок и биржевые игрища в обоих случаях привели к тому, что люди бросились делать деньги, деньги и деньги, пренебрегая производством товаров. Вместо изобилия – кукиш с маслом, пока не указали Мильтону на дверь. Случайно ли в Америке, в отличие от Леонтьева, чьи идеи широко применяли на практике, Фридмана за версту не подпускали к управлению экономикой, чествуя как экзотическую сладкоголосую «сирену» свободного рынка, предназначенную коварно соблазнять и губить простофиль из других государств.

На эту удочку попался и горячий приверженец чикагской школы Мильтона Фридмана, чмокающий «мальчик в коротких штанишках», примитивный доктринёр Гайдар, в чьи кривые руки Ельцин отдал российскую экономику.

А Гайдар, этот бездарный экономический штурмовик, опереточный властелин рыночной истины, в двадцать раз сокративший бюджет науки, сидевший «на подсосе» у чикагской школы Мильтона Фридмана, был учеником Шаталина, главного пропагандиста СОФЭ. Именно Шаталин подсунул Гайдару в «Коммунист» и Лациса. И именно Шаталин пригласил в СССР небезызвестного Джеффри Сакса, лично встречал его в Шереметьево.

Журба поражался тому, как красиво всё было разыграно. Сакса представили самым авторитетным американским советником, и после краха СССР Гайдар устраивал его встречи с Ельциным. Само собой, Сакс пел осанну молодым российским реформаторам. Но не только. Была в его сладкой песне ещё одна любопытная нота, которая привлекла особое внимание Алексея. По сообщениям прессы, Сакс, прогнозируя быстрое развитие новой российской экономики, как говорится, на пальцах объяснил Ельцину, что при переходе к рынку необходимо прежде всего организовать «исход бюрократов из сферы планирования».

Но ведь это прямое указание покончить с Госпланом!

Что и было сделано немедленно.

А прогнозирование Сакса обернулось полным крахом, ещё хуже, чем советский застой, который организовали софисты-прогнозисты.

Круг замкнулся.

Как обещал при первой встрече, поведал Глаголев и о факультативных «прениях» по поводу СОФЭ, которые состоялись однажды в его маленьком «трудовом коллективчике». Для Журбы они стали откровением, придали мыслям новое направление. И этот странный, въедливый человек полез глубже, выстроил ещё одну логическую цепь фактов.

Идеолог масштабного сталинского планирования Косыгин, который в ранге министра финансов успешно провёл денежную реформу 47 года, взял в реформаторскую команду Абалкина и Ситоряна, однако на дух не подпускал к себе ни Шаталина, ни Гавриила Попова, считая их не учёными, а популяризаторами науки, да вдобавок с карьерными претензиями. И оставшийся на бобах Шаталин вцепился в идею, подброшенную Каценэленбогеном, стал её мотором. Не исключено, поначалу он верил в эту «кустистую пшеницу», как назвали СОФЭ, поминая трюк Трофима Лысенко, соблазнившего Хрущёва клятвой досыта накормить страну. Но когда к делу подключился Арбатов, возглавлявший группу консультантов ЦК КПСС и имевший доступ к Брежневу, научная сторона вопроса отошла на задний план. Брежнев, «придерживая Косыгина», негласно поддержал СОФЭ, и её противопоставили косыгинской реформе, Совмину пришлось «врукопашную» схватиться с ЦК. И Агитпроп, через газету «Правда» ударив по журналу «Плановое хозяйство», показал, кто в доме хозяин.

И хотя на знаменитой коллегии Госплана верх взяли реформаторы, а СОФЭ признали неприемлемой химерой, она своё грязное дело сделала: обескровила, парализовала реформу, и в основу «генеральной линии» легла заезженная догма о неизбежной победе социализма, швырнувшая СССР в губительный застой. Сразу после этой диверсии софисты, выпустив десятитомный отчёт, закрыли тему. СОФЭ ушла из сферы общественного внимания по-английски, не прощаясь. Немало её адептов тут же эмигрировали в США, а те, кто остался, постарались напрочь забыть аббревиатуру СОФЭ, словно её и не было.

Это яснознание открылось Алексею Журбе, когда он выстроил факты в стройный логический ряд. Как историк он мог торжествовать. Но поставив жирную точку в «сценарии», в порыве негодования вскочил и выбежал в сад, принялся быстро, в нервном возбуждении метаться по гравийной дорожке к задней калитке и обратно. Он был потрясён.

Идут 90-е годы. Советское прошлое истлело. Россия отчаянно бьётся в экономических конвульсиях, всё чаще звучат голоса о распаде страны на манер СССР. И Журба теперь ясно понимал, что события в точности повторяют эпопею конца 60-х годов: вместо реформирования, к чему призывал Василий Леонтьев, снова началось разрушение, верх взяли те, кто требовал свободно-рыночного пути а-ля Мильтон Фридман. И – о боже! – оседлали вороного коня апокалипсиса всё те же, всё те же. Продувная бестия Шаталин, ставший президентским экономистом, привнёсший в науку особую степень политизированности, чуть ли не плакавший у микрофона, когда его прокатили в члены ЦК, а потом одним из первых выскочивший из КПСС. Главный сподвижник «архитектора» Яковлева Арбатов, нашептавший Брежневу об излишнем росте влияния Косыгина, – чёрную кошку меж ними вбросил. А в стремянных скупщики советского краденого Лацис и компания. Это же перестроечный ренессанс софистов!

Нет, не распалась связь времён: выстрелили западные закладки советских лет. Логика Журбы была железная, вот она, махровая правда: те, кто на рубеже 70-х не позволил Госплану заняться масштабным планированием, загнав экономику в застой, именно они на рубеже 90-х, когда Леонтьев предложил России вариант нобелевского метода «затраты – выпуск», – да, та же публика, даже поимённо! – поспешили с восторгом сокрушителей ликвидировать Госплан. Этим занялся ещё в 91-м изучавший в Чили опыт Пиночета Чубайс, прыщавая рыночная школота с ампутированной совестью. Вот уж верно – некто, возомнивший себя вершителем российских судеб.

Быстрыми шагами с крутыми разворотами отмеряя туда-сюда короткую садовую дистанцию, Алексей отрывочно вспоминал горечи, которые переживал в последние годы. Особенно жгла танковая расправа с Белым домом на Краснопресненской. В тот погожий день в Малаховке было тепло, по-осеннему прозрачно, и этот контраст с взрывными телевизионными репортажами не давал покоя. Для историка Журбы 93 год был символичным, он читал роман Гюго – через двести лет, год в год! Сюжет он уже не помнил, но в памяти жил образ: в шторм на корабле с креплений сорвалась тяжёлая мортира, её швыряло по палубе, и она крушила борта, угрожая потопить корабль. Это был мощный образ государства, которое не под вражеским огнём, а из-за слабости внутренних креплений может пойти ко дну. Подумал: «О нашем 93-м правду не напишут, но наверняка какой-нибудь пустосвят возьмётся на этой трагедии спекулировать».

Странная повторяемость драматических событий взламывала разум, и Журба снова вернулся мыслью к СОФЭ, к гайдаровской шоковой терапии. Одно и то же, одни и те же! Распалился, его охватило тихое бешенство. Господи, да что же это такое! Ума помрачение. Бога не боятся! Демонология… Только об одном сожалел он в тот момент – что дал себе зарок не сквернословить. Вот она, известная из истории пагуба разрытия старых могил.

Постепенно взрыв эмоций улёгся. Выплеснув негатив, скомандовал себе: слышь-ка, парень, хватит стрессовать да руки заламывать, отставить плач израилев, давай-ка за дело. Вернулся в дом, принялся листать тетради с записями, делая выписки. За много лет тетрадей накопилась толстая пачка, на их просмотр ушло часа три.

Завершив подготовительную работу, взял чистую тетрадь, написал на обложке крупную цифру «2». Теперь ему всё ясно, сценарная запись «слева-справа» не нужна. Начал во всю ширину листа:

«Отношение Леонтьева к СССР. Он писал: «В эпоху Сталина коммунистические руководители были заняты выполнением беспрецедентной задачи по превращению с головокружительной быстротой технически отсталой страны в индустриально-военную державу, нацеленную на дальнейший экономический рост».

Следующая запись:

«Отношение Леонтьева к перестройке. «Леонтьев упорно бубнил одно и то же: «Вы не должны допустить роста розничных цен, это опасно для перестройки». Ещё цитата: «Не спешить, нужен баланс между планом и рынком. Не дерегуляция, а сильное правительство баланса». Ещё: «Жёсткое планирование позволило СССР вырасти в мощную державу, соревноваться в гонке вооружений с США. Главная беда России – плохое качество менеджмента. Назначенных миллиардеров не приняли бы в руководство ни одной крупной американской корпорации. Они сняли пенки».

Конечно же, эти люди, которых Леонтьев не признал за капитанов бизнеса, яростно отторгали его, продолжая гнобить российскую экономику. Журба сделал ещё несколько записей:

«1996. Обращение Леонтьева к Ельцину о НЭП. Он писал: «Только с помощью государства можно инвестиции из спекулятивных финансов перенаправить в производство». Ельцин это обращение проигнорировал. Ясно, с чьей подачи.

«1997. В Москве намечена экономическая конференция с участием Леонтьева и ещё четырёх лауреатов Нобелевской премии по экономике. Леонтьев хочет внедрить в России принципы развитой рыночной экономики. В самый последний момент конференцию вероломно отменили. Гайдаровская шайка, захватившая власть, не хочет, чтобы в стране узнали о губительности её монетаристских инструментов».

Далее сделал выписку из интервью Василия Леонтьева «Комсомольской правде»:

«В приватизацию нельзя было бездумно раздавать остатки мощной советской экономики. Цивилизованное предпринимательство возможно только через государство».

Как тут было не вспомнить громкое заявление Чубайса, который кричал, что заводы надо бесплатно раздать кому попало, чтобы угробить идола коммунизма? Боже, в какие сволочные, равнодушные к судьбам России руки швырнула страну кучка горбачёвских элитариев, развалившая СССР! По логической цепочке сразу вспомнил Черняева, который откровенно написал, что в журнале «Проблемы мира и социализма» были подготовлены люди «передовой мысли», пустившие новые побеги на одряхлевшем дереве марксизма. О-о, кого и как готовили в Праге, Журба знал по личному опыту… Он делал записи быстро, не останавливаясь, чувствуя, что подобрался к разгадке рокового феномена: теперь ему было предельно ясны удивившие двадцать лет назад крутые расхождения по Леонтьеву между Лацисом и Глаголевым. Историческая цепочка фактов и имён приобрела строгую логику. Теперь Журба понимал, кто и почему противился идеям русского американца, лауреата Нобелевской премии Василия Леонтьева, который пытался уберечь Россию от экономических бед. Это был какой-то бред! Российская либеральная свора, молившаяся на Америку, отвергала советы крупнейшего американского экономиста! И ненавидела его за то, что он русский, ибо смертельно боялась, что Россия прислушается к его мнению.

Но почему, почему? Только ли из своей корысти, или же смысловая цепь, начавшаяся с заката косыгинской реформы, продолжается и сегодня? Ответа на этот вопрос у Алексея Журбы не было. Пока не было.

Шёл второй акт русской экономической драмы.