С Мартыном Кондрат перезванивался раз в месяц, чуть ли не по часу висели на проводе, хотя бывали и долгие паузы. «Прагу» они давно не брали, по молчаливой унии соглашаясь, что она им теперь не по карману. Но когда Кедрова пригрели в МОСТе, он начал нажимать по части очной беседы.

Мартын отнекивался: то бронхитит, то дочь подбросила внука, то на работе хлопоты, то кости ломит. А Кондрат не спешил сказать про новую службу, разговор не телефонный, при таких новостях нужно друг другу в глаза смотреть. Он понимал, что причина отговорок – в стыдной малоденежности давнего приятеля, а Глеб, в свою очередь, недоумевал, чего это Кондрат вдруг расхрабрился. Но ни тот, ни другой о своих гаданиях ни слова.

Наконец Мартын не выдержал:

– Слушай, герой! Меня Наташа поедом ест, так по тебе соскучилась. Давай выберем воскресенье, и закатишься к нам в гости. Оно и правда, мы с тобой по срокам, считай, целую войну не виделись, 1418 дней… Нет, не считал, но чуйствую. Значит, назначаем дату – и в бой.

Жил Мартын в Бескудниках, в небольшой двухкомнатной квартирке, куда перебрался с женой, уступив сталинские хоромы дочери, – у неё двое разнополых детей подрастают. И счёл нужным предупредить:

– В воскресенье за тобой машину прислать не могу. А такси за мой счёт, без такси в нашу даль не доберёшься. – Прикрикнул: – И не ерепенься. Знаю тебя!

Кондрат заранее попросил Ульяну купить хороших продуктов, да чтобы упаковали в нарядную корзину, и Дмитрий отвёз его по нужному адресу. Среди лета явился к Мартыну, словно Дед Мороз с подарками, скомандовал:

– Вот что, герой, меня взяли на солидную службу, всё скажу за столом. Пусть Наташа займётся этой снедью. – Передразнил: – И не ерепенься, знаю я тебя… Ну-ка, давай обнимемся по-солдатски, целую войну, говоришь, не виделись. Чего остолбенел?

Молча Глеб слушал лишь первые три минуты, потом стал перебивать:

– Я Бобкова недавно видел! Раньше с ним пересекаться не доводилось, нами другое управление занималось. Помню, ты сказывал, что куда-то под Ельню с ним ездил, где мы с Наташей войну начинали.

– Не под Ельню, а в саму Ельню, из Спас-Деменска мы через Смоленскую землю возвращались.

– А я уже года три там не был…

– Не три, а четыре, – поправила Наташа. – Целую войну. Он до сих пор время войной мерит. Да и сейчас как на войне. Иной раз приедет вечером хмур-зол и давай какую-то компанию авантюристов по матери крыть, да так, что хоть святых выноси. Аж трясёт его, кусок хлеба в рот нейдёт. А третьего дня от «Апокрифа» Ерофеева весь вечер плевался.

– Я этого антисемита не смотрю, – поджал губы Кондрат. – Он мне неинтересен. А вот кого ты материшь, мне знать важно. Я в частной лавочке работаю, вроде бы на покое. А твои дела как были государственными, такими и остались. Завхоза за промахи крыть не будешь, не твой уровень. Из мухи мамонта не раздуешь. Кто у тебя на верхах в недругах? Какая компания авантюристов? О чём скрип?

– Э-эх, Кондрат, враги засели в хате, тут двумя словами не обойдёшься, история длинная. Ты лучше вот что скажи… Мой Краснопевцев до сих пор мается, что жена бросила. Если б знал, что она с сыном моего ближайшего друга спуталась…

– Аккуратнее, Глеб. Не спуталась.

– О-о, ты иначе запел. Что, приличная женщина оказалась? Я тебе говорил, дама неглупая, себе цену знает. Помню, про таких в Ростове баяли: у хорошей бабы самовар блестит.

– Не поверишь, но я её первый раз увидел у Бобкова, она у него работает.

– Да ну-у?.. Тогда всё ясно. Кстати, Краснопевцев однажды ко мне на Клязьму с сынишкой прикатил, она их общениям не препятствует. Выходит, я с твоим сводным внуком знаком, хотя не помню, как звать.

– Жизнь потихоньку устаканилась. С Варей, бывшей невесткой, после усыновления Никитки никаких боестолкновений. Бабушка Зина без ума от счастья. По работе мне в государственные дела лезть не приходится, по этой части мы с Филиппом – словно пикейные жилеты, обсуждаем свежие назначения, газетно-телевизионные сплетни, кости кое-кому перемываем, только и всего. Кучность боя низкая. Какой с нас спрос! Но душа-то саднит, я же чувствую общий непорядок. Заряди-ка мне, Глеб, твою длинную историю. Раньше я тебя внутренними смыслами потчевал, теперь ты меня на этот счёт просвети. Что со сдерживанием? На сколько можно продлить регламенты?

– Давай сначала выпьем, ещё нальём и снова выпьем. Без этого я про наш экономический бардак говорить не могу. Дело не в том, что полигон Тюра-Там от нас ушёл, ракетный арсенал, он же не сам по себе. Мужики на заводах линию обороны держат, засели в окопах, на засечной черте приватизацию оборонки тормозят. Но мне-то известно, что на них вот-вот танки пустят. А уж мы с тобой, прокопчённые окопники, знаем, что значит пустить на окопы танки. Я под танком лежал. Страшно, Кондрат. Грохот, земля дрожит, света белого не видно. Ни о чём не думаешь, ни мать, ни Бога не поминаешь, словно башку отшибло. – Вдруг хмыкнул. – Извини, по ассоциации вспомнил, как в Чернобыле спецтанк для Горбачёва соорудили, броня чуть ли не из свинца. А этот поц испугался, не приехал… Да-а, а мы под танками лежали. А когда из окопа вылез, сразу связку ему в зад. И что? Дали «За отвагу». Но ведь всё кругом выжжено, немец захлебнулся да окопы так проутюжил, что потом другую линию пришлось рыть. Так и нас сейчас. Утюжат, Кондрат, утюжат. – Поднял рюмку. – За Родину! За Сталина!

Закусили. На второй раз Мартын провозгласил:

– Гань бей!

– Чего-чего?

– Дочь научила. Так китайцы под свою байцзю тостуют. До дна! В Китае язык толком не освоила, а теперь доучивает.

Снова закусили. Кондрат понимал, что мужик раздумывает над длинной историей, и терпеливо ждал, не понукал. Наконец Мартын отложил в сторону нож-вилку, отодвинул тарелку, приосанился на стуле, распрямив уже слегка округлую стариковскую спину, сложил замком пальцы, облокотился двумя руками на стол.

– Теперь слушай. Когда был директором, меня часто звали на экономические сборища судить-рядить от имени оборонки. Между нами говоря, скучища жуткая, из пустого в порожнее переливали. Но суть в том, что я со времён косыгинской реформы был в курсе экономических драк. В институте, как зам по связям с заводами, тоже с этой темы глаз не спускаю. Скажем, Краснопевцеву она поуху, побоку, он её не понимает, в новомодной цифре погряз. А я за экономической наукой всегда приглядывал… И вдруг читаю: русский американец, лауреат Нобелевской премии Василий Леонтьев то ли сказал, то ли написал Горбачёву, что переход к рынку может быть только поэтапным и только при очень жёстком контроле цен. – Увидев, что Кондрат приоткрыл рот, стукнул ребром сжатых ладоней по столу. – Погоди. Проходит год-два, Союз уже распался, и вдруг опять читаю про Леонтьева: в СССР экономика была мощной, нельзя бездумно раздавать направо-налево её остатки, нужно сохранить сильный госсектор. – Воскликнул: – Кондрат! Это говорит лауреат Нобеля, американец, которого в США назвали «апостолом планирования»! Почему наша нечисть перестроечная сделала ровно наоборот? Почему цены в одночасье отпустили, а мошенник на доверии Чубайс, этот карлик с длинной тенью, этот икс, игрек «и» краткое собачий, которого нам в Пиночеты суют, за бесценок отдал прихватизаторам лучшие заводы, державную немощь учинил? Па-ча-му, Кондрат?

– Ну всё, завёлся, – улыбнулась Наташа. – Теперь не удержишь.

Мартын и вправду пошёл вразнос:

– Ты Алхимова Владимира Сергеевича знал?

– Слышал о нём, член ЦК, через нас шёл.

– Алхимов твой двойник, Героя дали за огонь на себя. Командир батареи 261-го пушечного артиллерийского полка, попал в танковое кольцо, ну и вызвал. В Литве мы с ним близко воевали, о том полку слава шла. Так вот, он же в Штатах торгпредом был, потом во Внешторге, потом десять лет председателем Госбанка. Это он у итальянцев кредит выбил, на который ВАЗ построили. Недавно умер под Смоленском: где родился, там и ушёл. Его подкосило, что дочь с мужем в 87-м в Англии остались, специалисты из Лэнгли постарались. Он пианист, зять. Видать, с чёрными клавишами перебрал. Владимир Сергеевич заболел, от дел отошёл. Звонил мне, возмущался, что на похороны Мелитона Контария в Москве ни один официальный чин не явился. Нарочно игнорировали, чтобы не вспоминали о знамени Победы над Рейхстагом… А про этого Леонтьева он мне лет тридцать назад рассказывал. Он с ним в Америке общался. Говорил, что Леонтьев всегда за Россию радел, в годы войны командовал в нашу пользу ленд-лизом. Так что же получается, Кондрат? Апостол американского планирования подсказывает нам, как перейти к рынку, а наши деятели его на три буквы шлют и по-своему разбойно шаманят? Па-ча-му, Кондрат? Ты, ядрит твою, политик, а ну, ответь.

Но снова не дал сказать. Снова ударил по столу ребром ладоней.

– Я тебе больше скажу. Олег Дмитриевич Бакланов, бывший ракетный министр, ГКЧП, я у него дома на Спиридоновке иногда бываю. Смяшно, в одном подъезде два гэкачеписта живут – Бакланов и Павлов. Но чаще на Рублёвку к нему заезжаю, у него далеко-о, за шестьдесят кэмэ, небольшой дом. Так вот, Бакланов мне говорил, что в 92-м Леонтьев написал обращение Ельцину, чтобы с помощью государства инвестиции из спекулятивных финансов перебросить в производство. А Бакланов знает, главный ракетчик бывшим не бывает. И что? Опять мимо! Налетели на Леонтьева придворные эксперты да медийные гикальщики, вроде «Эха», оболгали. И гайдаро-чубайсы монетарное бешенство учинили, всё наоборот, вопреки умному американскому совету сделали. Американскому! – Взревел: – Па-ча-му, Кондрат? Фантасмагория! Пачаму мы платим за музыку, которую не заказывали?

Понятно, Мартын после нескольких рюмок изливал душу. Никакие ответы ему были не нужны, он всё знал и понимал, спорить, дискутировать было не о чем. Потому Кондрат не стал развивать тему, аккуратно переведя разговор в спокойное русло:

– Алхимов, если не ошибаюсь, был замом Патоличева во Внешторге?

– Не ошибаешься.

– А ты читал про скандал с квартирой Патоличева? Тоже на Спиридоновке. Он умер, а его дочь вышвырнули из квартиры, мебель – в грузовик, и увезли на склад.

– Это уж давно было да быльём не поросло, слишком безобразие. Оттого и запомнилось, – кивнула Наташа. – Мы с Глебом читали, возмущались. Наглец этот Станкевич, его же зампредом Моссовета сделали, она, дочь Патоличева, к нему за помощью пришла, а он вместо помощи квартиру оттяпал, сам в неё въехал. Потом писали, будто Станкевич в Польшу сбежал, а квартиру сдавал задорого. Ещё бы, на Спиридоновке! Каинова печать на нём.

– Новые люди, они и есть гайдаро-чубайсы, крысиное царство. О чём говорить! Спор воров, кто честнее. Врут, себя не помнят, – снова вспыхнул Мартын.

– А Патоличев личность незаурядная, до Внешторга был первым секретарём ЦК Белорусии, я документы готовил. Его отец, полный георгиевский кавалер, в Гражданскую комбриг Первой конной, вроде Чапая. Погиб, оставив семерых сирот. Семерых! Их советская власть вырастила, один до министра дорос. Когда его документы смотрел, удивлялся: где только братья-сёстры не жили, от Горького до Комсомольска-на-Амуре и Казахстана, никого министр в Москву не перетащил. Редкий случай.

– Станкевичу-то какое дело! – не унималась Наташа.

Успокоение наступило за чаем с вкусностями, привезёнными Кондратом. Глеб рассказал, что ему однажды позвонили от Рыжкова Николая Иваныча, бывшего Предсовмина: «Он меня хорошо знал, много раз к себе дёргал», и пригласили на заседание какого-то интеллектуально-делового клуба, что возглавляет Рыжков. Там Мартын и Бобкова живьём видел.

– Между прочим, для наших смутных времён дело похвальное. Свои люди собираются, уши от разговоров не вянут, душа отдыхает. Попечителей и потворщиков наших бед лихом поминают. Идёт разбор полётов этих гайдаро-чубайсов. Если возникнет интерес, скажу о тебе Николай Иванычу.

– Филипп про этот клуб говорил, тоже звал. Но я отказался, мне в собраниях делать уже нечего. Если просто глазеть, так я за свою жизнь столько повидал, что больше незачем. Мне с тобой сверить часы приятнее, чем умные речи у Рыжкова слушать. Ферштейн? Знаешь, о чём думаю?

Чтобы сменить тему, Кедров хотел напомнить о ночном бдении на Клязьме, когда умер Брежнев. Боже, как давно это было! Но едва прикоснулся памятью к тому историческому для них разговору, как ощутил сильнейший взрыв чувств, аж кровь ударила в голову, наверное, давление скакнуло. Не в счёте годков дело! Случилось то, чего они в страшном сне представить не могли. Они эпохи считали, в которых жили, а на деле сама жизнь рухнула. Снова мелькнула мысль о двух странах, в которых, не покидая отчего дома, довелось ему быть на этом свете. Несравнимы, несопоставимы! Две галактики. Но столбовая-то дорога у них одна. В подсознании незыблемо сидело, что обе страны – одного корня, что набор хромосом, таящий в себе наследственность, у них общий. Рухнула держава в красной обёртке, но генетика-то, она должна быть в норме. И остатки сталинской элиты, старичьё, за ненадобностью выброшенное со стремнины жизни, догнивающее на отмели, – это старичьё и хранит хромосомы, ответственные за генетическую память. Как передать потомкам духовную силу, доставшуюся нам от предков? «Мы сберегли державу в страшном бою, – высокопарно воскликнул в мыслях Кондрат, – мы возродили её. Наши дети тоже должны творить великую историю».

Вдруг осёкся мыслью, да так резко, что голова невольно дёрнулась.

– Ты чего, Кондрат? – удивился Мартын.

– Погоди, дай додумать.

Дума навалилась тяжёлая, невидящими глазами упёрся в хрустальный графинчик посреди стола. Дети… Великая история… Что за чушь? Какого чёрта? Дети сталинской элиты напрочь просрали страну, отдали её на поток и разграбление историческим недругам, на посмешище выставили, сами на пошлость, на радужный блуд подсели. Сговорчивыми ребята оказались. Вместо удалой русской плясовой в падучей бьются под чужую музыку. Кругом иноземный щебет. Жуткую чужеземную заразу подхватили, изводят бывшую великую державу. Э-эх, взять бы их за нежное… И снова – горькая мысль о самом себе: какое лихо на старости лет выпало, а! Опустошённая душа! В голове закружились разорванные строки чьих-то стихов. Попались они Кондрату на глаза случайно, года два назад, и запали в душу. «Что было родиной, того сегодня нет… С родины не уезжал, за что меня её лишили?.. В той отчизне я родился, которой больше нет… Просвистали!» Это «просвистали» резануло больше всего – именно что просвистали великую державу. Про-сви-стали!

Никогда – ни-ког-да! – его не охватывала паника, даже в миг смертельной опасности, это был его, кедровский характер. Но сейчас… Что может быть страшнее предательства детей? Оно делает ничтожной собственную жизнь, – всё курам на смех! – в клочья рвёт надежды на будущее. Как же так? – застучало в мозгу. – Как же так? Дети сталинской элиты, провозгласив себя новой, интеллектуальной, элитой – какая они элита? Илитка! – лакействуют перед хозяином в высоком цилиндре, унижают русскую гордость, услужливо подхрюкивая зарубежным волынкам. Юридизмами прозападными загон для России огородили и дрессируют, доллару осанну поют, с протянутой рукой перед МВФ кланяются. Дмитрий тоже хорош, не из первачей, но тоже подхрюкивал… Народ раздавлен нищетой, отравлен развратной попсой, духовно повержен потоками пошлости, народное самосознание угасает, разобщён, кругом апатия, в душах пустоши да гари. Национальную мысль загнали в подполье, бал правит шобла политических лилипутов, и некому сегодня противостоять внутренней болезни, разъедающей страну. Балаган!

Наверное, он выпил лишнюю рюмку, потому что горькая обида сжала сердце. Он не видел и не слышал сидящего напротив Глеба, весь ушёл в себя. Хромосомы… В детях случилась мутация, у них лишняя хромосома, отсюда и дауны…

Чувство горечи жгло нестерпимо. Потянулся к графинчику освежить рюмку.

Мартын повторил:

– Эй, герой, на тебе лица нет. Не слышишь, что ли? Тебе, пожалуй, хватит. Хотел что-то сказануть, да умолк намертво, словно отрешился. Даже лапти не плетёшь. Пластинку заело?

У Кондрата вдруг горло одеревенело. Сказал сипло:

– Клязьму вспомнил. Мы с тобой эпохи считали, в которых жили, а теперь ни страны, ни эпохи. Гнилые времена… Пусто в душе, Глеб.

– А-а-а! – торжествующе взревел Мартын. – Несладко в изгоях режима? Помню, помню, как ты про свой клан Кедровых божился, а я сомневался, потому что уже при хрущёвской слякоти гниль пошла.

У Кондрата голос снова прорезался:

– Уймись! Лучше скажи, что делать. Ты же у нас самый умный.

– Чего это вдруг? Самым умным у нас всегда ты был. Фабрика мысли!

– Отставить разговорчики в строю! – вмешалась Наташа. – Кондрат, тебе и вправду хватит.

Кедров тряхнул головой, словно сбрасывая внезапно налетевшие страшные мысли. Минутная растерянность, даже небывалая паника, отступили.

– А ежели серьёзно, Глеб, что делать? Вот так сидеть за столом, и Бог с ней, с державой? Или флаг в руки – и на митинг?

– Проповедовать на площадях? Рассердясь на вши, да шубу в печь? Государевы псы нас на митингах только и ждут… Чтобы скорее по гробам заколотить. Не мели чушь. Или какое тайное общество задумал на манер зюганата? Смотри, из медиапушек расстреляют, как индийских сипаев.

– Мутация в элитах случилась, вот что я тебе, Глеб, скажу. А мутация – дело наследственное, от нынешних даунов политических доброго семени уже не жди. Сам кричал «Па-ча-му?» А вот потому, что генетический сбой. Всё! Теперь пиши пропало, тушите свет.

Мартын молча потянулся к графинчику, наполнил обе рюмки.

– Ну, за упокой мы пить не будем, нам с тобой это не пристало. Но ты меня сегодня удивил. Раньше говорил, что на краю смерти духом не пал, на себя огонь вызвал. А теперь – пиши пропало. Караул! Духовная катастрофа! Гляди, сколько ты мне снеди разухабистой привёз, я красной икры уже тыщу лет не видел, как без неё не пропал, ума не приложу. А у тебя от неё, наверное, изжога. Выходит, ты сыто зажил, на тёплой печи пригрелся, на паях да при паях пристроился – и сразу в панику. Прижали к стенке, поэтому – адью, не поминайте лихом. Вот оно, Кондрат, как бывает, основоположники, они верно про бытие-сознание писали, про мышление сословное. А ну-ка, пресыщенный, держать шаг! Пьём без тоста. Антракт!

В антракте Наташа сменила посуду, обновила чайные приготовления. А они молчали, думая каждый о своём.

Наконец Мартын сказал:

– Ты спрашиваешь, что делать? А почём я знаю? Я же тебе сказал, мужики сидят в окопах, в глухой обороне. Подмоги не ждут, надежд не питают, но стоят насмерть. Да, их танками могут закатать, я не исключаю, сегодня сила у твоих мутантов. Что с ними будет, что с нами будет, – показал рукой на Кондрата и своей груди коснулся, – мне неведомо, я и думать об этом не хочу. Возможно, всё-таки пропишут ижицу. Однако же, Кондрат, живу с твёрдой верой, что Россия воспрянет. Ты хорошо с хромосомами придумал, с мутацией элиты. Но ведь в природе оно как? От кого-то пошёл кривой род, и он до скончания веков, это верно. Но кривой род, да с гордыней на лбу, он имеет склонность к вырождению, вопрос лишь в том, когда это случится. И гадать, скоро ли, незачем, лично я на своём веку добра не жду. Думаешь, я не понимаю, что твой Дмитрий тоже окривел, отчего ты маешься? Думаешь, мой зять-мидовец на Россию косо не глядит? Ещё как! Они там все прозападные. Не хочу я об этих пакостях думать, Кондрат, не хо-чу, потому что ничего исправить не могу. У нас с тобой другая должна быть забота. – Сделал долгую паузу, придавая значимость тому, о чём собирался сказать. – Мы должны оставить в потомках свой, непорченый набор хромосом, должны успеть. Вот наше место силы. Ты меня хорошо понял, Кондрат?

Видимо, в семье Мартыновых на эту тему разговоров было немало, потому что Наташа сразу откликнулась:

– Уж как он с зятем за внука воюет, как воюет! Тебе, Кондрат, жгучей завистью завидует, ты внука сам пестуешь.

Глеб наклонился через стол, в упор глядя на Кедрова, говорил медленно, внятно, будто и не было нескольких рюмок:

– Мы с тобой войну прошли, друг друга с полуслова понимаем. Вот и сейчас пойми, что скажу. Россия возродится. Но возродиться такая громадина, такая махина историческая может только… – Сделал паузу. – Может только через войну. Этот чёртов Жапад, который элиту нашу приватизировал, миром нам подняться не даст. Закованных гигантов из цепей не освобождают, гиганты сами рвут цепи. Ты меня понял, Кондрат? России мальчики понадобятся. Такие, какими мы были. Мы, герои той войны, сталинская элита Победы, детей упустили, потеряли. Перестроечная элита, верно сказал, это мутация. Но мы обязаны во внуках наши гены, русский код сохранить. Им предстоит новые дороги торить. Ты меня хорошо понял, Кондрат? Придёт время, наши мальчики, как мы в сорок пятом, будут пить трофейное «баварское».

Пока добирался на Староконюшенный в такси, в лёгком подпитии, Кедров снова и снова дивился тому, что Никитка успел родиться в СССР. Сама по себе эта семейная частность, конечно, значения не имела, но для Кондрата стала символом. Да, две страны, в которых ему суждено провести отмеренные Богом дни, они очень разные. Однако исторический корень общий, да вдобавок вот же она, прямая преемственность, – внука он на произвол мутантов не отдаст, никаких вам мажоров.

А Мартын прав: без войны Жапад – да-да, именно Жапад! – России подняться не даст. Корыстно объявили, что она «несправедливо большая» и ресурсами богатая, с длинными рукавами рубаху накинули, да так спеленали, что смирением и покорностью никогда правды с западными эскулапами не сыскать. Как бывало, рано или поздно снова начнёт Россия собираться силами.

На славное будущее, на славный путь и подрастают её мальчики.