«В 1966 году в СССР темп роста национального дохода был близок к японскому и вдвое превысил американский».

Журба написал эту фразу на левой стороне листа, разделённого жирной чертой сверху донизу, и копался в своих записях, раздумывая, чем дополнить её справа. «Фактаж», собранный за много лет, был большим, и систематизировать его Алексей решил по принципу сценария: слева – прямая речь героев, справа – действия актёров, декорации, музыка и прочее, мало ли какие ещё пояснения потребуются. Профессиональный историк, он умел работать в архивно-библиотечных фондах и обобщать добытые данные. Однако материал оказался не просто обширным, а разнородным, порой противоречивым, и потому «сплошняком» выложить его не удавалось. Журба чувствовал, что соприкоснулся с уникальной исторической ситуацией – да нет, это же настоящая загадка истории! Но прежде всего надо широкий разброс фактов переформатить в логические цепочки, которые позволят понять смысл происшедшего. И ловил себя на мысли: «Да почему же только происшедшего? И происходящего! Прямо сейчас! Та запутанная история продолжается». Эта странная слитность исторических «раскопок» с сегодняшним днём – не перекличка, а именно слитность, – заставляла напряжённо думать.

А думать-раздумывать странный человек Алексей Журба любил. В этом состоял его жизненный интерес, смысл его земного бытия.

Впрочем, идея упорядочить материал через форму сценарной записи родилась не с потолка. История была столь драматическая, что сама просилась «на сцену», её интригующие пассажи и подсказали Алексею разгрести завалы фактов через их «игру». Вспомнились игротехники Щедровицкого, и он с улыбкой подумал: «Нет, совсем-совсем не то. Георгий Петрович играл придуманными ситуациями, а здесь – сплошь правда жизни».

После долгих раздумий на правой стороне листа написал: «В 1967 году заведующий отделом комплексных систем ЦЭМИ Арон Каценэленбоген (пришёл в ЦЭМИ в 66-м) выдвинул идею СОФЭ».

Снова переворошив свои бумаги, Журба сделал важную поправку: вместо СОФЭ написал СОФСЭ – изначально речь шла о Системе оптимального функционирования социалистической экономики. Но когда идею подхватили директор ЦЭМИ академик Федоренко и его зам Шаталин, когда по Москве прокатилась волна семинаров, на которых пропагандировали СОФСЭ, эту экономическую модель активно поддержал Арбатов, первый директор новосозданного Института США и Канады. Там и предложили – разумеется, исключительно в целях благозвучия! – избавиться от «социалистической» буквы, закрепить за идеей название СОФЭ.

Подумал и вставил ещё приписку, которая могла пригодиться, на сей раз к фамилии Каценэленбоген: «Дальний родственник Карла Маркса».

Но что-то его беспокоило, и несколько раз перечитав «слева-справа», Алексей, наконец, понял, что именно: на простом сопоставлении фактов в этом запутанном деле далеко не уедешь. Вспомнил о давнем, изначальном замысле найти хвостик хитрого узелка и мыслью перекинулся в памятный день, когда встретился с Глаголевым и услышал о Василии Леонтьеве. Ну конечно же, именно с 59 года, когда по настоянию академика Немчинова в Москву впервые пригласили Леонтьева – задо-олго до его Нобелевки! – начали по-новому шевелиться мозги советских экономистов. В итоге в 62-м газета «Правда» дала сенсационную статью Евсея Либермана из Харькова «План, прибыль, премия», которая звала к самостоятельности предприятий. Это был «пробный шар», который три года попусту колотился о борта бюрократического биллиарда, но в 65-м, уже без Хрущёва, наконец упал в лузу и стал отправной точкой косыгинской реформы.

Но едва Журба нырнул в «доисторические» для СОФЭ времена, как возникла необходимость вспомнить о первом масштабном хозяйственном плане – знаменитом ГОЭРЛО, который дал стране электричество. А вслед за ним – о послевоенном подъёме СССР. В мире принято считать образцом экономического возрождения план Эрхарда, позволивший Германии подняться из руин. Но забывают, что по плану советских экономистов Косыгина и Вознесенского, получившему название Сталинского, СССР быстрее Германии достиг предвоенного уровня. Да, немцы опередили технологически, ибо их поднимали с заокеанской подмогой, по «Плану Маршалла», а у нас были только репарации в виде устаревших заводов – первый «Москвич» был сколком устаревшего «Оппеля». Однако по части экономической науки, корнями уходившей в план ГОЭРЛО, советское масштабное планирование отвечало высочайшему мировому уровню.

Журба торопливо, с промахами в цитатах делал пометки на левой стороне листа и, поставив точку, сразу перекинулся на правую: «В США Леонтьев работал в Гарварде, в годы войны консультировал Рузвельта, предложил матрицу «затраты – выпуск», на основе которой, кроме прочего, ВВС США выбирали цели для бомбёжки Германии».

Перестал строчить, но через несколько секунд приписал: «Леонтьев корректировал поставки по «ленд-лизу», определяя нужные СССР товары и машины». И сразу ещё одно добавление, не имеющее отношения к этому пункту, чтобы не забыть: «Есть портрет маленького Васи Леонтьева кисти Петрова-Водкина».

Потом снова перекинулся на левую сторону: «Советские традиции масштабного планирования, похороненные хрущёвской централизацией…»

Минуточку! Вспомнил, что где-то есть в записях нечто важное для уяснения ситуации тех лет, принялся в очередной раз листать одну из тетрадей. Вот! Зачеркнул написанное, начал иначе:

«В 1952 г. в ЦК ВКП(б) создали три новых отдела: философии и истории, экономики и права, а также естественных и технических наук. В школах ввели основы психологии и логики. Сразу после смерти Сталина Хрущёв ликвидировал эти отделы ЦК и упростил школьную программу».

Откинулся на стуле. Да-а, как же бездумно дорогой Никита Сергеевич опримитивил страну! До сих пор хлебаем. Всех избавил от чуждых лично ему гуманитарных умностей, с головой погрузил в пучину кукурузных злободневностей, чтоб нигде и никаким философским глянцем не отсвечивало. Экономическую науку тоже низвёл до сугубо прикладной роли.

Хотелось выкинуть из башки эту мерзкую историческую суету, сплюнуть её, словно шелуху от семечек. Разозлившись, вскочил, вышел в сад. Чтобы отвлечься, стал в бешеном темпе, остервенело тяпать пошедшие в буйный рост лопухи у дальнего забора и поймал себя на мысли, что дурака валяет, словно Дон Кихот, с ветряками воюет. Но пар выпустил, злость унял. Устал, вернулся в дом и дополнил запись на левой стороне: «Но к середине 60-х советские традиции масштабного планирования начали возрождаться». И справа: «Они отчётливо перекликались с методом Леонтьева, который дал математический аппарат для межотраслевых балансов, создав систему «затраты – выпуск».

Уфф! Наконец-то догнал время, можно переходить к главному – почему после триумфального старта начала буксовать, а затем заглохла косыгинская реформа, уже в 66-м давшая рост вдвое против американского?.. Но нет, об этом не сегодня, надо отдохнуть, снова покопаться в записях.

Журба вспоминал отправную точку своего интереса к истории с Леонтьевым. Конечно, его поразило случайное открытие: именно Константин Константинович, который помог ему выйти в люди, спас и Леонтьева, сделав ему сложнейшую челюстную операцию. И всё же то изумление было лишь эмоциональным откликом, не более. Настоящей интригой стало для Алексея непонимание между Глаголевым и Лацисом – почему вокруг такого громкого и, казалось, бесспорного имени, как Василий Леонтьев, возникла разноголосица? Почему два советских экономиста – один «всего-навсего» работал в ЦК КПСС, а другой по разнарядке того же ЦК КПСС «отбыл срок» в пражских «Проблемах мира» – столь непримиримы в оценке Нобелевского лауреата, пусть американца, но нашего соотечественника?

Ещё на пороге восьмидесятых, едва зацепившись интересом за эту проблему, Алексей Журба интуитивно «схватил», что этот вопрос упирался именно в статус соотечественника – разумеется, не в примитивном смысле разных оценок эмиграции Леонтьева. Но сейчас, войдя в курс дела, он понимал главное: кое для кого «вина» Леонтьева заключалась в том, что этот русский по рождению слишком настырно лезет со своими идеями в наш экономический огород. К тому же, отбарабанив срок в «Проблемах», где ощущал себя чужим среди чужих, Алексей неплохо разобрался в настроениях обитателей «Румянцевской деревни», а Лацис – тамошний овощ.

Постепенно раскладывая по полочкам записи, сделанные в разные годы, Журба беспорядочный набор сведений выстраивал в осмысленную цепь фактов. Следующая страница «сценария» началась с фразы на левой стороне листа:

«С одобрения Косыгина Госплан приступил к разработке автоматизированной системы плановых расчётов (АСПР). С помощью главного вычислительного центра Госплана».

Справа появилась запись: «ЦЭМИ, экономико-МАТЕМАТИЧЕСКИЙ институт не участвовал. Там продвигали СОФЭ на иных методах расчётов. Отделение экономики АН СССР (академик-секретарь Федоренко плюс Арбатов) активно за СОФЭ».

По «сценарию» борьба между косыгинской реформой и СОФЭ нарастала. Слева Журба написал:

«Вице-президент АН СССР Островитянов, академик Хачатуров, д.э.н. Кронрод и ряд других учёных подвергли идею СОФЭ серьёзной критике. Ответработник ЦК Белик (отдел планово-финансовых органов) назвал Федоренко вдохновителем СОФЭ».

Справа: «Судя по валу статей в прессе о «волшебных» саморегулирующих свойствах СОФЭ, Агитпроп её поддерживает активно. Наёмные восторги внедряют мнение, что СОФЭ быстро и «автоматически» поднимет экономику. Детище Косыгина АСПР ставится под сомнение».

Вставка «Разное» справа: «Активный оппонент СОФЭ Кронрод в начале 50-х математически обеспечивал атомный проект Курчатова, очень уважаем».

И тут же ещё пометка, на память: «Волшебные», саморегуляторные свойства СОФЭ, в переводе на язык Гайдара, это же и есть «рука Адама Смита», невидимая рука рынка, которая автоматом гарантирует изобилие».

Следующую запись Журба сделал на весь лист, без «право-лево», как бы подводя черту под предыдущими записями:

«4.06.73 в «Правде» статья «Странная позиция» с резкой критикой журнала «Плановое хозяйство» за то, что он «стремится опорочить творческий поиск советских учёных» и «ставит под вопрос важные положения партийных документов».

Когда Журба наткнулся на эту статью, в первый момент был ошарашен. Но вспомнил, что главным редактором «Планового хозяйства» в ту пору был Глаголев, и принялся его разыскивать. Ни журнала, ни самого Госплана давно не существовало, в каком жизненном статусе пребывает бывший ответработник ЦК, было неизвестно. Копеечно пенсионерствует? Где-то пристроился? Уединившись в малаховской тиши, на отшибе, Алексей давно оторвался от московских знакомых, и если бы не Дёмин, никогда не сыскать бы ему канувшего в безвестность Глаголева. Но у Валерия, далёкого от тех кругов, где могли знать о Глаголеве, нашёлся хороший знакомый в кругах милицейских, который по фамилии и и. о., даже без адреса проживания, сумел добыть его домашний телефон. Повезло так повезло!

Встречу назначили в пивном баре «Жигули» на углу Нового Арбата, и пока ехал в электричке, Алексей перечитывал старую статью в «Правде». Сегодня, когда не было ни той «Правды», ни КПСС, она выглядела диковинно. Истовые поклоны в адрес съезда партии, лично Брежнева и мудрости ЦК КПСС предваряли мысль о том, что «научные дискуссии просто необходимы». Однако «под видом научной дискуссии журнал…» И пошло-поехало: «обвиняет учёных, призывающих усилить внимание к прогнозированию», «обрушивается на советских учёных, обвиняя их» и так далее в том же духе. Вишенка на торте: на основе тех концепций, какие критикует журнал, «выработана комплексная программа подъёма сельского хозяйства, принятая июльским (1970 г.) Пленумом ЦК КПСС, а также разрабатываемый сейчас перспективный план развития народного хозяйства СССР на 1976–1990 годы».

Журба прикинул: о том, каким провалом аукнулась сельская программа, хорошо известно, а «перспективный план» и вовсе обернулся застоем. Но вот что удивительно: в «Правде» нет аббревиатуры СОФЭ! Кого конкретно бросилась защищать газета, не сказано. Зато перечислены статьи из «Планового хозяйства», подвергнутые критике. Готовясь к встрече с Глаголевым, Алексей примчался в научную библиотеку – кстати, рядом с ЦЭМИ, – полистал подшивку журнала и, без научных умствований, под покровом которых «Правда», словно «шумом прибоя», прятала суть полемики, понял, в чём корень разногласий. СОФЭ делала крен в сторону прожектёрского прогнозирования, а госплановский журнал отстаивал долгосрочное межотраслевое – ГОЭРЛО! – леонтьевское планирование.

Война двух привластных элит оказалась исторической схваткой между плановиками-реалистами леонтьевского толка и вдруг невесть откуда явившимися «софистами» с их благими намерениями, которые прямиком вели в застойный ад. Безответственные софисты-прогнозисты, державшие в уме присказку «Либо ишак сдохнет, либо падишах умрёт», судя по злой реплике в «Правде», возобладали над сторонниками косыгинской реформы. Набиравший ход советский экспресс пустили по тупиковому пути.

По итогам библиотечной поездки в Москву Журба сделал запись справа: «Главными редакторами «Планового хозяйства» были Мартов, Кржижановский. В 73-м – Глаголев».

Они, не торопясь, потягивали пивко часа два, и Глаголев, удивлённый научным усердием Журбы, пошёл на глубину, рассказал, что сразу после правдинской статьи его вызвал председатель Госплана Байбаков.

– Николай Константинович, это же человек-эпоха. При мне позвонил секретарю ЦК по идеологии Демичеву, потом главному редактору «Правды» Зимянину. В ту пору ведь как было? «Правда» распушила – немедля принимай меры. Уволь главного редактора, и все довольны, вопрос закрыт. Живи себе спокойненько дальше. Но Байбаков – нет. Твёрдое нет! Сказал, что соберёт коллегию Госплана и будет разбираться. – Засмеялся. – Неизвестно, кого он тащил на коллегию, чтобы пропесочить, – меня или софистов? Я ему объяснил, что статья в «Правде» – это, по сути, копия решения Отделения экономики Академии Наук. Он их на коллегию и дёрнул.

Несколько дней ушло у Журбы на то, чтобы осмыслить услышанное. Та коллегия Госплана стала генеральным сражением между косыгинской реформой и СОФЭ, сражением, которое «по понятным причинам» – это мнение Глаголева – не вошло в официальную историю СССР, хотя на нём подспудно решалась… да, да, всего-навсего судьба СССР. Зампред Госплана Лебединский в тот раз громогласно заявил: «Появилась концепция, которая не может быть использована в практике нашего планирования, это СОФЭ. СОФЭ и АСПР – понятия несовместимые, они базируются на разных научных принципах и практически исключают друг друга».

– Не фраза речи, а приговор, – задумчиво говорил Глаголев. – Этим приговором СОФЭ Лебединский останется в истории Госплана. И не только Госплана… Но, увы, приговор не был исполнен. Об этом в другой раз, тема особая. Игры-то были не потешные, кругом груды лжи. Кстати, знаешь, что забавно? После твоего звонка мы на работе основательно прошлись по СОФЭ воспоминаниями. У нас такая подобралась компания, каждому есть что вспомнить.

Взяли ещё по кружке, Глаголев втянул длинный глоток, засмеялся:

– Ладно! Раз уж ты Леонтьевым увлёкся, да вдобавок, как говоришь, знал хирурга, который его спас, я тебе такую сенсацию подброшу, что держись. Никто не знает, что первая научная работа лауреата Нобелевской премии Василия Леонтьева была опубликована… Где?.. В журнале «Плановое хозяйство»! Когда?.. В декабре 1925 года! – Журба вылупил глаза, а Глаголев продолжал удивлять: – Жизнь на весах, а он передал статью в журнал и уехал умирать в Германию. Но у Бога на него свои планы были… А называлась та статья знаешь как? – Торжествующе воскликнул: – «Баланс народного хозяйства СССР»!

Поражённый Журба слова не мог вымолвить, а Глаголев, разволновавшись, с лёгкой запинкой объяснял:

– А главное-то, главное… Позже он сказал, что та статья стала его первым шагом к методу «затраты – выпуск», что в те годы он уловил дух эпохи великих замыслов ГОЭРЛО. Дух эпохи, Алексей! Вот она, калиточка в его прошлое, в лета его юности. Вот как оно было! Вот оно, русское первородство. Дома, в России идея зародилась!

После взрыва эмоций пиво допивали молча. Журба вспомнил инженера Лося из толстовской «Аэлиты», который в жуткой разрухе своего времени мечтал о полёте на Марс и фантазийно побывал там. Леонтьев в тогдашнем экономическом хаосе, в стратегической неопределённости эпохи тоже думал, казалось, о несбыточном, о завтрашнем дне, когда будут планировать масштабное возрождение. Да, он сформулировал свою нобелевскую концепцию далеко от дома, но теперь, когда у нас сменилась эпоха… Потому так часто и прилетает на историческую Родину, и не в экспедиции к туземцам, как иные американские визитёры, для которых СССР – диковина, а с поклоном родной земле. Русский из русских, он радеет о благе России. «Лэнд-лиз» под наши заботы планировал.

Молча допили пиво, возбуждение спало, и Глаголев закончил рассказ о знаменательной коллегии Госплана.

Приглашённый на коллегию вице-президент АН Федосеев отмалчивался, зато чародей мысли директор Института экономики Капустин божбой уверял за СОФЭ, порой вызывая ироничные реплики. Разговор шёл по существу, ибо в том открытом столкновении экономических идей, внешне далёких от политики, судьбоносно решалось будущее страны.

Дискуссия завершилась однозначно в пользу АСПР – все понимали, что за этой аббревиатурой стоит косыгинская реформа. Никакого ответа газете «Правда» Байбаков не дал. А вскоре журнал «Плановое хозяйство» первым из отраслевых был награждён «Трудовым красным знаменем». Глаголеву дали «Мальчика и девочку», как называли в обиходе орден «Знак почёта», велели редактировать «Избранное» Предсовмина Косыгина и – с Богом по всем карьерным дорогам.

Поздно вечером, почти ночью, вкратце пометив всё это на левой стороне листа, на правой стороне Алексей чиркнул:

«В кулуарах гранд-заседания применительно к СОФЭ звучало слово «порча».

Но особенно поразило Журбу то, о чём он в «сценарии» писать не стал. После исторической коллегии Госплана в западной прессе поднялся великий шум о борьбе либералов и консерваторов в советском правительстве. Семьдесят третий год! Ни Горбачёва, ни Лигачёва, ни Яковлева, ни перестройщиков – никого и в помине не было. А драка уже пошла. Господи, как же глубоки корни распада СССР!

Впрочем, нет, кое-кто уже был.