11 октября 1994 года разразилась катастрофа.

Крах Московской валютной биржи был внезапным и обвальным. Рубль рухнул почти на треть, «Чёрный вторник» вошёл в историю.

Как испокон веку повелось на Руси, сразу раздался вопль: «Кто виноват?» И в трогательном согласии с теорией первой информации, на людей, озабоченных вздорожанием жизни, знающих, что за прыжком доллара неминуем скачок цен, обрушилась лавина версий. Вице-премьер Шохин первым косвенно намекнул на «банковский след», заявив о «спекулятивном характере» биржевой паники. Лидер «Выбора России» финансовый гуру Гайдар, под лозунгом «Всё купим!» сокрушивший экономику, причмокивая чаще обычного, обвинил в развале валютного рынка коммунистов, а пресс-секретарь Ельцина Костиков, изощрённый в обличении недругов, в тон ему напомнил о «гуляющих» где-то «триллионах КПСС», способных разрушить биржу. Кое-кто из особо рьяных журфакеров даже Сталина начал дёргать за усы.

Оголтелая информационная истерика, оргия бичевания зашкаливала, полуправда смешалась с полукривдой, новостные сводки переросли в новостной бум. Медийный шторм грозил задымлением мозгов. В итоге туман домыслов, слухов и сплетен сгустился настолько, что погрузил страну в мутную атмосферу страха.

Но уже на следующий день разноголосица, словно по команде, разом стихла, и звонко, мощно, скандально, с интригующими обертонами зазвучала одна-единственная тема – «Заговор банков»! Медийная свора, десятки разнокалиберных газет, используя широкий набор пиаровских ухищрений, подхватила её, о том же завопили радио, ТВ. Галдёж обличителей был громким, а «фастфудное» поведение прессы, призывавшей Гнев Господень на банки, явно носило заказной характер. Журналистка московского телеканала задала вопрос председателю думского комитета по экономике Глазьеву: «Есть информация, что паника на валютной бирже организована «Группой МОСТ», так ли это?» Глазьев уклонился от ответа, но дело было сделано, слух запущен, и оставалось только гадать, кто и сколько заплатил той бабёнке за расчётливый вброс дезы. «Новая ежедневная газета» тоже намекнула, что за «Чёрный вторник» ответственны банки, в том числе МОСТ. «Банковский след» активно разрабатывала «Общая газета». А газета «Завтра» сослалась на Директора ФСБ Степашина, который, якобы, в этой гнусной истории особо выделил роль «МОСТ-банка». Но всех переплюнул знаменитый своим ритуальным словоблудием роковой провидец спикер Верхней палаты Шумейко. В марафонском спиче на каком-то совещании, жертвуя своей репутацией, он громогласно заявил, что «Чёрный вторник» учинили банки, а наибольшие барыши 11 октября получил «МОСТ-банк», заработавший на обвальном падении рубля 14 миллионов долларов.

Множились опасения, что над Гусинским сгущаются тучи. Писали, что Аннушка уже разлила подсолнечное масло, и это служит символом неотвратимости наказания.

Что до других банков первой линии, на которых пало подозрение, то Ульяне Пименовой было на них плевать. Но МОСТ! Она отчаянно, помогай Бог, металась по газетно-телевизионным редакциям, организуя интервью с Гусинским и его партнёрами, которые опровергали наветы и наговоры. А одновременно пыталась прощупать, от кого исходит атакующий импульс, кто продвигает версию «банковского следа», с чьего голоса поют отходную МОСТу. Примчалась в «Общую газету» к давнему патрону Егору Яковлеву и обомлела: вопреки ожиданиям, с ней разговаривал совсем-совсем другой, незнакомый человек.

Хотя внешне Яковлев не изменился, перипетии последних лет, видимо, не прошли для него даром. После развала СССР Ельцин поставил его на Центральное телевидение, а через год бесцеремонно «попросил на выход» – нормальный ельцинский стиль. Егор рванулся назад, в «Московские новости», но здесь его поджидало унизительное фиаско. Вышел конфуз: коллектив категорически, наотрез отказался от услуг прославленного сокрушителя прежних партийных основ. Это был нокдаун, Яковлев озлобился, пустил в ход последний, неприкосновенный запас былых связей и отхватил у новых властей хороший финансовый куш на создание «Общей газеты». Он жаждал соперничать со своей альма-матер, которую тогдашние медийные острословы уже начали называть «помесью жеребца и ослицы», потому что в газете орудовал Лошак, – именно он коварно лягнул демократическим копытом своего бывшего шефа, воспретив ему возвращение в МН.

Этим Яковлев и жил.

Ульяна впустую пыталась объяснить ему, что в данном случае финансисты не виновны, что МОСТ 11 октября не продал и не купил ни одного своего доллара, он лишь выполнял биржевые заказы клиентов, и в тот день его выручка на процентах за сделки составила 42 тысячи долларов – всё! Вот выписки с торгов. Но Егор ни о чём слышать не хотел, с восторгом обличителя пел о «заговоре банков», который в тренде. На этой волне «Общая» должна всем «вставить фитиль», а лично он, Яковлев, намерен набрать на этом вистов. Так и сказал азартно: «Набрать вистов». Преферансом увлёкся, что ли?

– Шумите с Шумейко сами, я-то знаю, что у банков физиономия в пушку, – решительно отмёл он просьбы Ульяны. – А что касается твоих предложений, мы, конечно, люди свои, но это не тот случай. Я пас. Пойми, меня не поймут.

– Кто не поймёт, Егор Александрович?

– Ульяна, не лукавь. Лучше скажи Гусинскому, пусть не рвёт на груди тельняшку. Ты не хуже меня знаешь, что у Шумейко обе руки левые, что он всегда держит нос по ветру, нюх у него, как у породистого спаниеля. Неспроста он вас застращал. Назвать сумму барышей МОСТа! Ты понимаешь, что значит конкретно виноватить? С высоты Совета Федерации сделал вброс, и сейчас в вас вцепятся ТАСС, Интерфакс. А я вылезу в роли вашего адвоката?.. Ульяна, очнись. «Общая газета» – взыскательный созерцатель жизни. А уж что мы насозерцаем, прочитаешь в свежем номере.

О непривычных, банальных, вовсе не задиристых, как было в «Московских новостях», редакторских нравах «нового» Егора Яковлева Ульяна, конечно, рассказала в застольном разговоре на Староконюшенном.

Кондрат Егорович пригласил их, говоря его словами, для закрепления родственного знакомства, и воскресный, надо сказать, весьма обильный обед получился на славу. Ульяна с Димкой долго судили-рядили, брать ли с собой сына, но в итоге сошлись на том, что Ромка и Никитка – братья, хотя и сводные, а потому пусть сызмальства растут в тесной дружбе. И вышло всё наилучшим образом: Ромка на правах старшего возился с Никиткой, а взрослые беседовали за столом. К тому же Ульяна мудро взялась помочь Зинаиде Петровне в кухонных хлопотах, отведя свекрови роль командующего, отдающего приказания по части взять-принести, – у каждой хозяйки своя швабра! – и гостевая атмосфера превратилась в домашнюю.

По молчаливому взаимопониманию о внезапной встрече у Бобкова не вспоминали, ибо пришлось бы друг друга нахваливать. Разговор вошёл в спокойное обеденное русло, и Кондрат Егорович спросил о роли «МОСТ-банка» в биржевой панике «Чёрного вторника» – понятное дело, вопрос интересовал его не со стороны, не обывательски, а предметно. Зарплата неплохая, что да как с МОСТом, теперь коренной интерес. И Ульяна подробно растолковала про «заговор банков», про наезд на Гусинского. О встрече с Яковлевым вспомнила. Кондрат Егорович, его не жаловавший, уточнил:

– Я правильно понял, что Яковлев, который в перестройку проказил, сейчас как бы ушёл в тень?

– Абсолютно точно. И знаете, Кондрат Егорович, мне показалось, что он… Как бы вернее сказать… Не то, что побаиваться стал или осторожничать, а вроде как заигрывает с новой властью. Раздемократился наш Егор Александрович. Но знаете, Кондрат Егорович… У Егора всегда был вид человека очень независимого – высокий, прямой, с гордой посадкой головы. А сейчас что-то в нём неуловимо изменилось, голову уже не так держит. И где его перестроечное воодушевление? Он же победил! Кстати, я ему крупную сумму предлагала, весьма крупную. Вижу, очень хочет взять, поначалу даже подумала, что он для порядка мнётся, а взять – возьмёт. Это же при откровенном разговоре сразу чувствуется, тем более у меня на сей счёт опыт есть, мы часто заказные публикации практикуем. Все газеты сейчас промышляют «джинсой». – Вдруг рассмеялась. – Кондрат Егорович, хотите, расскажу, почему Филипп Денисыч мне благоволит?

Дмитрий тоже рассмеялся:

– Отец, сейчас услышишь, какая у тебя невестка. Давай, Уля, излагай, чего стесняться? Знай наших!

Случай действительно был особый. Ульяну послали в одну из вражьих газет договариваться о небольшой, но срочной заметке, как ни странно, против МОСТа: это была хитрая игра Гусинского, который хотел показать Ельцину, что его трамбует оппозиция. В той редакции у Ульяны была своя рука, и она быстро согласовала параметры «джинсы» – 500 долларов. Позвонила Бобкову, кратко отчиталась: «Ставят в номер. Пять. Привезти надо сегодня. Еду в контору». Быстро поднялась на девятый этаж, взяла приготовленный конверт и – снова в редакцию. Но в такси полезла в сумочку за помадой, наткнулась пальцами на конверт и с удивлением подумала: «Что-то он не в меру толстоват». Приоткрыла – мать честная, там не пятьсот долларов, а, скорее всего, пять тысяч. Вышла из такси на квартал раньше, пересчитала деньги – верно, пять тысяч! Мысленно усмехнулась: в МОСТе доллары считают не сотнями, а тысячами. Понятное дело, отдала пятьсот, а остаток вернула.

Опять засмеялась:

– Кондрат Егорович, можете спросить у Глаголева, он в курсе. После того случая я для Филипп Денисыча стала своей.

– Дурочка с переулочка! Четыре с половиной тысячи долларов упустила, а! – с наигранной строгостью воскликнул Дмитрий. – Мы за каждый рубль с ней бьёмся, а она миллионами швыряется. Отец, я же тебе говорил про её облико морале, это особа особая. Всё в порядке, отец!.. А Яковлеву ты сколько сулила, Уля?

– Во-первых, не я, условия мы в конторе обговорили заранее, с вилкой, если пойдёт торг. А во-вторых, там речь в принципе шла об иных деньгах, очень уж была ситуация острая. Но Яковлев испугался. Не брать испугался, он и мне лично, и МОСТу полностью доверяет. Испугался дать статью против мэйнстрима, «Московские новости» наш корифей именно на таких противоречиях поднял, всегда наперекор норовил. А сейчас опасается, прицел у него сбился, теперь у него памперсы поверх брюк. У меня впечатление, он уже не в игре, боится, как бы не потерять то, что есть.

Дмитрий почесал в затылке.

– Поди ж ты, каким стал, поджал хвост. А знаешь, отец, ведь и Карякин куда-то подевался. Он, конечно, есть, изредка мелькает, но поблек, стушевался, раньше-то в первачах ходил, дня не было, чтобы телевидение ему массаж не устроило. А сейчас присмирел наш Юрий Фёдорович, прямо коровка божия. И не звонит, чувствуется, что-то у него пресеклось, не на стремнине он, как раньше. Да и по поводу его книги о Достоевском шум утих.

Ульяна поддакнула:

– А Заславская твоя ещё в 92 году, сразу после развала СССР, сама ушла из ВЦИОМа. Сама-а! Никто не неволил, никто на неё не наезжал. Не слышно, не видно теперь звезду перестройки. Академик, занята научной работой в кабинетной тиши. А уж как гремела! Уж как вциомия Заславской славилась! Сколько, по Яковлеву, вистов главному Яковлеву принесла!

– Да-а, лихая ей досталась доля, – ухмыльнулся Дмитрий. – Душу леденит. Была ведь главным лейб-академиком по части общественных наук.

Кедрова, оторванного от закулисных политических новостей, быстрый закат перестроечной гвардии удивил изрядно. Он понимал, что во властной сфере разношёрстные, разночинные ельцинские нукеры неизбежно должны были потеснить горбачёвскую плеяду, взращённую в «Проблемах мира» – мавр сделал своё дело, мавр должен уйти. Но предполагал, что герои перестройки останутся полновластными лидерами общественного мнения, очень уж они раскручены. Ан нет, новые заправилы жизни в них не нуждаются, сами с усами. Но Заславская-то сама подала в отставку, и сразу после победы…

– Ульяна, ты всех их знаешь, и если прикинуть на круг, что с ними сейчас?

– С ходу и не вычислишь, надо, Кондрат Егорович, на бумаге вспоминать. А если навскидку, кое-кто всё ещё на плаву, но раньше-то они вместе держались – прорабы! А теперь бредут врозь, каждый за себя. Некоторые сразу после краха СССР махнули за рубеж, и поминай как звали.

– Да-а, интересно, интересно… Понимаешь, Ульяна, эта дистиллированная публика, которой хрущёвская оттепель слишком уж ударила в голову, она на девяносто, ну, пусть на восемьдесят процентов прошла через меня, я их в Прагу оформлял. Лично знаю лишь некоторых, но представление имею о каждом. Кое-кого пометил бы сапожной ваксой. О них кулуарной болтовни было много, на виду они были. И мне любопытно, как у них сегодня складывается… Ну да бог с ними, растолкуй-ка мне лучше, что с «заговором банков».

– Неясно всё и странно. Я в курсе в том смысле, что банки по «Чёрному вторнику» ни при чём. Накат явно идёт для отвода глаз, вы же знаете, кто первым кричит «Держи вора!» Кстати, я вот что ещё подброшу. Кто сразу подхватил версию о банковском следе? Вице-президент «Чейз Манхеттен», женщина, не помню, как звать, которая завопила, что для нормализации финансов надо широко пустить на российский рынок иностранные банки.

– Которые вмиг приберут наши к рукам и проглотят, – усмехнулся Дмитрий. – МОСТ – это же малявка по сравнению с акулой «Чейзом».

– Извините, Кондрат Егорович, вы у нас сотрудник, так сказать, молодой, новый, и не знаете, что полгода назад случилось. «Уолл-стрит джорнэл» дал статью, в которой обвинил «группу МОСТ» в связях с оргпреступностью, да вдобавок назвал её «симптомом нового влияния чекистов». Сами понимаете, на Филипп Денисыча намекнули. Мы сразу подали иск в Королевский суд Великобритании, и, как ни удивительно, иск удовлетворили. «Джорнэл» извинился за публикацию порочащих фактов.

– Да ну-у! А Филипп – ни слова.

– Да, да. Больше скажу. «Вашингтон таймс», так та прямо написала о трёх ведущих российских банках, которые якобы приняли участие в масштабной валютной спекуляции. Мы ведь всё отслеживаем. Газетка, конечно, вшивенькая, но вброс был заметным. Так что, как знать! Может, из-за рубежа подбрасывали.

– Мы в институте тоже следим за отзвуками «Чёрного вторника». На Западе, конечно, подогревают, хотят под шумок захватить наш финансовый рынок. Но для меня, Уля, обвал рубля всё-таки остаётся загадкой. Сама посуди, во вторник рухнул, а в четверг почти полностью восстановился.

– Дима, рубль-то восстановился, а цены как на треть прыгнули, так наверху и остались, – досадливо покачала головой Зинаида Валентиновна.

– В том-то и секрет, мама. Если банки, как утверждает Уля, на «Чёрном вторнике» не наварили миллионов, а цены подскочили, что это было?

– Политика это была, вот что, мои хорошие, – вздохнул, подводя итог, Кедров и полушутя добавил: – Дмитрий, даём тебе партийное задание: разберись. Ты в экономическом институте, у тебя под рукой вся информация. Доложишь на таком же семейном обеде.

То гостевание в Староконюшенном стало для Ульяны рубежным. Она не только вошла в семью Кедровых полноправной невесткой, но ясно теперь старикам, что сын сделал достойный выбор. То, о чём она фантазировала с первого дня жизни с Димкой, о чём чуть ли не каждодневно молилась, чего ждала с нетерпением и одновременно с тревогой, случилось буднично и просто. Надо же, встретились с Кондратом Егорычем в МОСТе. Судьба!

Но вместо радости её придавили тяжёлые думы, тревога сменилась страхом.

Это душевное состояние было ей знакомо. Когда-то лет пять она мучилась ужасными опасениями остаться не только безмужней, но и бездетной и, в конце концов, оказавшись в «пике тупика» – так ей мерещилась ситуация, – в три недели выскочила замуж за благополучного Краснопевцева, к которому не испытывала никаких чувств, кроме заурядного уважения. А потом встретила того, кого сто лет ждала, и материальная сторона брака утратила для неё ценность. Сегодня история повторяется, но ситуация много сложнее, и треволнений куда больше. Да, квартирная проблема, по счастью, разрешилась лучше некуда – они живут в трёхкомнатной на Люсиновской. Но круто изменился их жизненный статус, былых Димкиных заработков нет и в помине, приходится с напрягом пахать в четыре руки, жить рачительно, спасает приличная зарплата в МОСТе, хотя в гуччи она, конечно, не ходит. А нервы опять на пределе.

На Ромку, синь порох в глазу, она надышаться не может. Но страстно хочет родить от Димки, до одури мечтает о втором ребёнке. И неустроенность отношений со свёкром служила для неё как бы самооправданием затяжки с этим святым делом. Хотя, откровенно говоря, она боялась уйти в декрет, ибо в нынешних реалиях это почти наверняка означало потерю злачного места. И как жить дальше с двумя детьми на руках? Грошовыми уроками? Вдобавок Господь сулит гнилые годы. Теперь отношения с Кондрат Егорычем наладились, а потому вопрос о втором ребёнке напрямую, лбом упёрся именно в меркантильную сторону жизни, которая обещает стать зыбкой. Но затягивать с каждым годом всё опаснее – девушка-то на возрасте!

«Заговор банков», суета вокруг МОСТа, загадка «Чёрного вторника» – всё это стало теперь лишь внешним антуражем её жизни. Душа была наполнена мучительными переживаниями, на уме только одно: родить, родить, родить! И в то же время в мозгу тревожно сигналил опыт прошлого: как бы не ошибиться в расчётах снова? Со свойственной ей самоиронией злилась на себя: «Чёрт возьми, не дама, а сплошная драма». А однажды остро резануло сердце воспоминание о тамбовской бабушке Неониле. Она всегда ходила в повседневном платье, а два праздничных льняных сарафана хранила «на потом», объясняя внучке, что нарядная одежда сама подскажет, когда придёт пора её надеть. Через много лет Ульяна приехала на похороны бабушки, и Неонила лежала в гробу в одном из тех неношеных сарафанов. Вот какое вышло у неё «на потом». А ведь она, Ульяна, тоже откладывает «на потом» то, чем надо жить сегодня.

Она чувствовала, что снова угодила в «пик тупика».