В небольшом кабинете Бобкова с видом на уходящую вдаль двойную ленту Кутузовского проспекта, полную торопливых машин, было уютно. После скупых эмоций, неизбежных при встрече давних и добрых знакомых, которые порознь совершили тяжкий марш-бросок из одной эпохи в другую, началась лёгкая воркотня на темы, не относящиеся к предмету взаимного интереса. Серьёзные люди не приступают к деловому разговору без нейтральной разминки, позволяющей настроиться на общую волну.

– А ведь я в этом кабинете не был, – сказал Кедров, воспоминательно прищурившись, – дай бог памяти… Да, без малого годков тридцать.

– Кондрат Егорович, тридцать лет назад этого закутка не существовало, – откликнулся Глаголев. – Здесь было просторно, руководящий этаж. Потом перепланировали перегородками.

Кедров усмехнулся:

– На руководящем этаже сидел главный в этом здании – Генеральный секретарь СЭВ Николай Фаддеев, который однажды меня к себе и зазвал. Он раньше в ЦК работал, я его оформлял, и мы знались. Интересный был человек, начальником Комсомольского участка канал Москва – Волга строил. Помню, рассказывал, как у него на дамбе народ вкалывал под духовые оркестры. Между прочим, стихи писал. И удивительную историю мне рассказал. Он – редчайшее дело! – увлекался соловьиным пением. Говорил, что у него дома есть ручные соловьи и что по весне он клетки накрывает накидками. Оказывается, соловьи лучше поют, когда друг друга не видят. Чудеса!.. А на стройку канала однажды Сталин приезжал.

– Мне о том случае говорил Александр Николаевич Комаровский, – кивнул Бобков. – Генерал армии, он первые шахты для ракет обустраивал, их называли «Щит Родины». На канале был начальником работ Центрального участка, и вдруг, без оповещения, без сигнала подъезжает вереница машин. Выходят Сталин, Молотов, Ворошилов, Ежов. На стройке журнал издавали, и там фотография, как Комаровский, не растерявшись, под козырёк докладывает Сталину. Александр Николаевич тот журнал мне и показал.

– Потому почти до маршала и дорос, – весело вкинул Глаголев.

– Володя, он и основу под «Атомный проект» создавал, сам площадку для комбината «Маяк» выбирал, первый Атомград «Челябинск–40» возвёл. Да и Приволжскую контору закладывал, вы и не знаете, что поначалу так Арзамас называли. У Берии, который атомный проект курировал, был главным строителем.

– А здесь, в этом пространстве, – верно вы говорите, Владимир Сергеевич, – кабинет занимал чуть ли не четверть этажа. Я к Фаддееву захожу, а у него в гостях Георгиевский Пётр Константинович, зам Славского, атомного министра, он тоже с канала. Николай, видимо, решил нас познакомить. Подняли по рюмочке, Георгиевский и рассказал, как ему поручили водружать последний блок скульптуры Сталина на входе в канал с Волги. Кранов в ту пору не было, по деревянным мосткам вкатывали, высота двадцать метров, вес блока – три тонны. А урони-ка голову Сталина… С такого недоразумения и свою голову потерять можно. Кстати, интересную мысль он высказал, которая мне, фронтовику, в голову не приходила: при Сталине нужно было быть очень смелым, чтобы проявить трусость. Вроде бы парадоксально, однако же верно.

Сдержанно посмеялись, и Бобков перешёл к делу.

– Ну что, Кондрат, честь и место! Будем в одной упряжке. – Улыбнулся, а Глаголев и вовсе расплылся. – Видишь, здесь тесновато, свободных кабинетов нет, придётся тебе консультировать нас дистанционно, присутствовать по мере надобности. Не обидишься? По рукам? – Добавил с подтекстом: – Как говорит Гайдар, будем без страха и надежды изживать советское прошлое. Запад готов раскрыть объятья для России без прошлого и без приданого. Спроста ли, если помните, с Новым 92 годом нас поздравлял по телевизору не глава государства, а сатирик Задорнов. С ума сойти, государственное новогоднее поздравление от сатирика…

– Вот и имеем что-то вроде хрущёвской кукурузы, – усмехнулся Глаголев. – Метёлку выкинули, а початка нет.

– Погоди, Филипп, я про Георгиевского не договорил. – Кедров посчитал нужным ещё несколько минут потянуть с деловым разговором. – Пётр Константинович жил в ведомственном доме у Курского вокзала, в переулочке, я тот сталинский дом знаю. А этажом ниже жил Марлен Кораллов. Тебе это имя о чём-то говорит?

– Ещё бы! Интересный человек, в 49-м ему за политику вкатали двадцать пять лет, но в 55-м он вышел. Журналист, писатель. У нас к нему никаких вопросов не было, но его имя всплывало часто.

– Вот и Георгиевский ему удивлялся. Говорил, что человек честный, порядочный, бывший зэк. И Солженицына на дух не переносил. Но по Сталину был непримирим. Георгиевский в связи со Сталиным о нём и вспомнил. В 66 году именно Кораллов по заданию Эрнста Генри собирал подписи культурной элиты под знаменитым «Письмом двадцати пяти». Помнишь его? И Эрнста Генри, Ростовского наверняка помнишь, вокруг него много разговоров ходило.

– Письмо помню… – Бобков уклонился от ответа по Ростовскому и начал деловой разговор.

Соль его заключалась в том, что Кондрат, по долгу прежней службы знавший сотни нужных людей, при случае может обеспечить выход на ту или иную персону, которая заинтересует МОСТ. Холдинг стремительно развивался, по всей Москве арендовали помещения для его служб. Бобков неторопливо перечислял их, обозначая сферы мостовских интересов, пока не споткнулся на той, где готовили ежедневные дайджесты СМИ, – с экономическим уклоном.

– Они утром звонили, жаловались на сложности с международной информацией. Думаю, мы вопрос решим, у нас на общественных связях сидит специальный человек, а у неё муж в институте Мировой экономики, пусть-ка его шевельнёт, узнает, в чём дело. Кстати, Кондрат, надо тебе с ней познакомиться, твоя линия пойдёт через неё. – Позвонил секретарю. – Галя, позови Пименову.

Через минуту в комнату вошла статная женщина в тёмной блузе с яркими розами, и Бобков указал рукой на Кедрова:

– Знакомься…

Она протянула руку:

– Ульяна.

Бывают в жизни стеснения, которые ставят человека перед необходимостью принять решение в считаные секунды. Но каждый ли способен из возможных вариантов взять безошибочный? Кондрат Кедров был из тех, кого природа-мать наградила редким даром мгновенно, со скоростью, недоступной искусственному интеллекту, сопоставлять прежние, текущие и вытекающие обстоятельства момента, чтобы выбрать верное решение. Он доказал это ещё на Висло-Одерском плацдарме, когда вызвал огонь на себя. Да и по жизни бывали случаи, когда Кедров, внезапно зажатый в ловушку вольной или невольной интриги, вмиг находил выход из сложной ситуации. Протянутая рука Ульяны была именно таким случаем, и Кондрат, сразу сообразив, кто перед ним, понял, что обязан достойно ответить на вызов секунды. А вариантов было несколько. В растерянности мог малодушно сделать вид, будто не знает Ульяну, и принять рукопожатие. Но родство неизбежно вскроется, и это аукнется скрытым недоумением Бобкова. А выйти из своего образа Кондрат позволить себе не мог. Или: почему бы не сказать с милой улыбкой, что впервые видит новую жену своего сына? – ничего зазорного, люди собрались взрослые, жизнь есть жизнь. Но как этот «ход» отразится на семейных отношениях в клане Кедровых? Можно вслух удивиться встрече с Ульяной, пошутив по поводу своей семейной ситуации – это тоже поймут. Наконец, не исключён и жёсткий ответ, ледяной тон, но как не учесть, что Ульяна тоже не знает, кому по-деловому протянула руку, и холодок Кедрова станет для неё жестоким ударом, да и на служебном реноме скажется. Знал бы Кондрат заранее об этой встрече, сел бы в кресло в домашнем кабинете, уставился бы на смешную фотографию Эйнштейна в затрапезных штанах, на которую любил глядеть в раздумьях – словно мудрости набирался, – и спокойно выбрал бы наилучший вариант. А тут – решай мгновенно!

И он вызвал огонь на себя.

Демонстративно заложил руки за спину, обратился к Бобкову:

– Филипп, вот она какая, нынешняя молодёжь. Невестка, оказывается, работает в твоей конторе, я об этом знать не знаю, а она перед вами скрытничает. – Воскликнул наигранно: – Муж её в Институте Мировой экономики! Да я сыну и без неё команду дам. – Повернулся к Ульяне, зорко отметив, что держится она стойко, растерянности не кажет, и, указав рукой на свободный стул, по-свойски кинул, почти скомандовал: – Садись, обсудим, как будем сотрудничать.

Откровенно говоря, Кондрат искренне и одобрительно удивился тому, как смело и умело Ульяна вошла в игру, хотя для неё ситуация была, пожалуй, ещё более острой и неожиданной, чем для него. И в общем деловом разговоре умудрилась ни разу не обратиться к нему по имени-отчеству, видимо, посчитав, что это будет недопустимой наглостью. Когда ушла, Бобков и Глаголев добродушно усмехнулись по поводу незадачливого свёкра, отметив, что родство в данном случае очень даже полезно для дела.

– Чего только на белом свете не бывает, – отшутился Кондрат.

Глаголев вдруг рассмеялся:

– Филипп Денисыч, всё-таки чудно́ мир устроен. Эту же фразу я слышал утром от одного странного человека, которого видел всего один раз, причём без малого десять лет назад. Правда, памятная была встреча.

– Чем же памятная?

– Я заглянул в институт философии на кружок Щедровицкого, там Лацис, а с ним этот парень, они вместе в «Проблемах мира» работали. Говорю, что в этом зале слушал знаменитого экономиста Василия Леонтьева, а он: «Я знал хирурга, который Леонтьева от смерти спас». Фантазии у человека, ясное дело. Я его и вразумил: чего на белом свете не бывает! На том и расстались, конфет ему в дорогу. А сегодня, через десять лет, вдруг звонит и напоминает ту фразу. Как пароль. Я его и вспомнил. Надо же, домашний телефон раскопал…

Бобков с Кедровым усмехнулись, но у Филиппа Денисовича была привычка разговор на полслове не обрывать. Спросил:

– Звонил-то он зачем? Через десять лет…

– А-а, статью в «Правде» нашёл от 73 года по «Плановому хозяйству». Я был главредом, и мы из номера в номер долбали СОФЭ, отбивали атаку на косыгинскую реформу. И вдруг «Правда» ка-ак жахнет! Вредный журнал, не понимает линию партии. Один заголовок чего стоил – «Странная позиция». Скандал превеликий, вы же знаете, что значила такая статья в «Правде». Байбаков, Председатель Госплана, в тот же день вызвал меня для объяснений.

– Помню ту историю, – задумчиво сказал Бобков. – Громкая была научная дискуссия, эпохальная. Умы кипели, речеиспусканий с избытком. Мы в те возбуждения и борения духа, в их горние премудрости не вмешивались. Какие там были помыслы и смыслы, кто из них относительно девственный, а кто абсолютно беременный, не домогались. Дело сложное, была угроза не попасть в ноты и дать петуха. Нас по СОФЭ не задействовали. Но по некоторым персоналиям, когда они по заграницам начали разбегаться, встал вопрос о государственной тайне.

– Я тоже помню. В ЦК большая суета шла по этому поводу, пафоса было много. Нашлись люди, которые вопрос о СОФЭ подняли на уровень подспудной борьбы за власть. Реформа шла успешно, и Брежневу шепнули, будто Косыгин начинает с ним конкурировать. По этой части особенно Арбатов старался, он руководил группой консультантов, и должность позволяла выходить на Леонида Ильича. Возможно, он и надул в уши генерального об угрозе для его авторитета. А отдел науки выступил детонатором конфликта, размахивал мнением Академии наук.

Глаголев взбодрился:

– Очень интересно, Кондрат Егорыч! Дело в том, что статья в «Правде» вышла под псевдонимом, а на деле – в чистом виде позиция отделения экономики Академии наук. Когда на коллегии Госплана стали разбираться, этот след и всплыл. – Засмеялся. – Мне даже выговор не объявили, наоборот, в доверие вошёл. И статью в «Правде» замяли. А вообще-то, Кондрат Егорыч, вы в моей памяти та-акое всколыхнули. Аз грешный в перестройку был членом редколлегии «Правды», и Афанасьев… Он же академик, знал, какие щи в Академии варятся. Вот и рассказал мне про кукловодов за ширмой – к статье руку приложили академик-секретарь отделения экономики Федоренко, его зам по ЦЭМИ Шаталин и Арбатов. Всё сходится. Как любил говорить мой шеф в Госплане, слону не притаиться.

– Владимир Сергеевич, я помню, из «Правды» вас помощником Слюнькова брали, а вы сопротивлялись. Дело через меня шло, я, откровенно говоря, удивился.

– А вы знаете, кто меня сватал? Никогда не угадаете. Яковлев! Он напрямую Афанасьеву звонил. Виктор в войну был боевым лётчиком, мужик честный, открытый, позвал меня и говорит… Мы же с ним в паре работали: он – главред, а я – парторг «Правды». Ну и говорит: «Володя, на меня пошла охота, сначала решили из-под меня тебя выдернуть, знают нашу дружбу. Опасаются, как бы коллектив не взбрыкнул». А что? Мы могли, время было самое-самое – 89 год… Вот светочи перестройки и разыграли комбинацию: меня на повышение взяли, а через два месяца Афанасьева скинули. Наверное, Яковлев подсказал сталинский приём: Сталин в «Правду» своего помощника Мехлиса посадил. А Горбачёв на место Афанасьева сунул своего помощника Фролова.

Долго молчавший Бобков вернул разговор в прежнее русло:

– По Арбатову я ничего не знал, нас цековские дела не касались. А к СОФЭ мы подключились уже после бала, после того Мамаева побоища. Косвенно, на этапе скандала с отказниками. Эмигрантские визы оформляло МВД, а с нашей стороны пошла проверка по гостайне, по этой линии без пригляду, без караульной будки нельзя. И я был в курсе. Знал, что в основном они рвутся в Америку, а ещё в Израиль. Знал, что на ПМЖ они подавали раздельно, а МВД их сгруппировало, чтобы не путать с колбасной эмиграцией. Не исключено, кто-то подсказал. Но не мы. Дело было шумное, интересантов с лихвой хватало. И кто был первым голосом на клиросе, мне неизвестно. А секретчиков, насколько помню, мы не выявили. Нет, кажется, одного всё-таки не выпустили. МВД с разрешениями тянуло, потому они и считались отказниками. Года через два мы посчитали, и вышло, что софистов человек тридцать уехали. Кстати, Володя, ты должен помнить, мы с Рыбасом Святославом о СОФЭ говорили, я ему называл эту цифру.

– Ну как же, Филипп Денисыч, конечно, помню!

Кедров мельком глянул на часы, и Бобков начал закругляться:

– А этот, который статью в «Правде» нашёл, он зачем звонил? Кто в «Проблемах мира» работал, тот просто так не звонит.

– Встретиться хочет, какие-то у него вопросы. Я помню, он историк и, говорит, увлёкся историей СОФЭ. Но, видимо, копает основательно, если газету двадцатилетней давности отыскал. Что ж, художник ищет вдохновенья. Посмотрим…

Внизу, на выходе, Кедрова ждала Ульяна. Сказала сдержанно, но по глазам видно, с душевным жаром:

– Спасибо, Кондрат Егорович… Можно я вас до троллейбуса провожу?

Пока шли к подземному переходу через Новый Арбат, говорила:

– Меня в МОСТ Егор Яковлев устроил, через Малашенко. Думала, будет муторно, но что поделаешь, зато платят по нынешним временам терпимо. А оказалось, нескучно, люди интересные.

Кондрат слушал вполуха, потому что решал в уме свою задачу. Когда прощались, сказал:

– Ты вот что… Когда получу первую зарплату, дам Дмитрию деньги, и ты купи чего надо. Как следует купи, теперь всё есть. Поняла? Надо нам это дело отметить.