Рябоволы вступили в Большую игру в разгар 91 года.

В общем виде задача, как её спланировал Виктор, была двойственной по своей природе. Он вспоминал Аркадия Райкина, который на голубом глазу сокрушался, что в эпоху «диффцита» на премьерах громких спектаклей в первом ряду всегда сидит завскладом, и озаботился поисками постоянного источника снабжения импортным товаром. С другой стороны, предстояло подыскать надёжного покупателя этого товара. Решать столь сложную двойственную задачу постепенно, в порядке очерёдности, было опасно – «стрелять» предстояло сразу с двух рук и из кармана, а также от бедра.

Впрочем, на данный момент у Рябоволов не было ни товара, ни покупателя. Но был павильон в Вешняках, который Виктор – после покупки павильона Витька стал Виктором – гениально задумал превратить не в магазин, не в крышу для бытовых услуг, как было раньше, а в… выставочный зал.

Этот выставочный зал, возникший на месте прилавков, подсобок и закуточков для шинмонтажа, а также ремонта часов-обуви, пребывал под замком и под охраной. Прибыли он не приносил – сплошь коммунальные убытки, однако именно на него Рябоволы возлагали надежды по части волшебного обогащения. В Большой игре это был ход конём. С дальним прицелом.

Но у кого взять и кому продать товар?

Причём и для «кого», и для «кому» действовало некое правило, которым вооружил Виктора многоопытный тесть, собаку съевший на общении с теми, кто, по его терминологии, был контрагентами. «Надёжнее и безопаснее всего иметь дело через одно рукопожатие, – учил он. – Даю умозрительный пример. Зачем тебе гнаться за знакомством с Горбачёвым? Вполне достаточно пожимать руку тому, кто той же рукой здоровается с Горбачёвым. Ты меня понял?» Виктор понял, но попросил уточнить, при чём тут безопасность? Тесть лукаво прищурился: «А если Горбачёв погорит? Зачем тебе у него в дружбанах ходить? Мало ли какие вопросы вылезут?»

Время уже было такое, что над Горбачёвым насмехались без стеснений, и этот выверт перестройки стимулировал Рябовола торопиться, чтобы не опоздать в начавшейся гонке за большими деньгами.

Было решено, что первый ход – за Альбиной.

Журнал «Советский Союз», где она укоренилась на договоре, уже дышал на ладан, его знаменитые фотокоры в панике метались по чужим редакциям, мечтая перескочить в какой-нибудь новорожденный «глянец», где можно прокормиться. И Альбина предложила одному из первачей, Толе Хрупову, свести его с мужем, который со связями, «сам понимаешь, какими». Хрупов, разумеется, понятия не имел, что за связи, но чего отказываться от приглашения пообедать в приятной компании? Тем более в «Арагви». Кто от пирушки прочь?

После разговоров о житье-бытье, о зыбкости наступающих времён и бренности бытия Виктор перешёл к делу:

– Можешь сделать фоторепортаж о представительстве какой-нибудь инофирмы из Центра международной торговли на Пресне?

Хрупов одарил его насмешливым взглядом.

– Что значит могу? Я всё могу. Кто напечатает, вот вопрос.

Рябоволы заранее расписали роли, и Альбина со знанием дела пояснила:

– Твоё дело – представиться от журнала «Советский Союз», ты же знаешь, они не с каждым будут разговаривать.

Виктор добавил:

– Где репортаж возьмут, сейчас сказать не могу. Но ещё до публикации получишь классный гонорар, гарантирую.

Цель встречи обозначилась, и Альбина попросила просветить по части того, как работают на таких заданиях. Хрупов, набивая цену, забулькал: после больших съёмок фотокоры и герои репортажа становятся друзьями, иногда закадычными.

– Сама понимаешь, приношу им кучу подарочных фото, как не отметить? А уж когда журнал с фэйсами выйдет… – Перескочил на свой интерес. – Но это вам, ребята, не в газету за пять минут щёлкнуть. Семь потов сойдёт, за день серьёзную съёмку не осилить. Иной раз такие кунштюки изобретать приходится, что без реквизита никак. В общем, ребята, для такого журнала, как «Советский Союз», надо вкалывать на всю катушку. Ну и гонорар соответственный…

Когда начали договариваться о сроках, Виктор чуть не оплошал. Запросил недели три, но Хрупов, смекнувший, что к чему, огорошил:

– Ты что? Это не мой темп, если уж браться, то завтра. Тем более у меня кое-кто есть на примете. Через неделю выложу фоторяд, и всё чики-пуки. – Хитро глянул на Альбину, – Но ты же знаешь, нужны командировочные.

Это был разговор, о котором Рябовол мог только мечтать. Дальше всё шло как по маслу, и примерно через две недели в том же «Арагви» Хрупов познакомил Виктора с Санди Бронсвиком, невысоким худощавым американцем, слегка плешивым, с застывшей голливудской улыбкой, чей ломаный русский не мог не вызывать насмешек. Впрочем, жёваный инглиш Рябовола был не лучше.

Второй ход тоже сделала Альбина. Она позвонила Хрупову:

– Толя, теперь нужен репортаж с какого-нибудь московского заводика средней руки. Очаруй директора и тащи его в «Арагви». Чем скорее, тем лучше.

В Москве Хрупов подходящего заводика не нашёл и приволок в ресторан Игоря Павловича Княжнина из Подольска, которого уже при первом знакомстве Виктор стал называть Палычем, – мужик компанейский, осанистый, переиначивший шлягер Пугачёвой и шутивший, что он, хотя и не настоящий полковник, зато – настоящий красный директор. Палыч после пятой рюмки картинно затягивал «Поручика Голицына», но на самом деле не хмелел. Рябоволы тоже устроили ему пир-полупир в «Арагви», но тягали по ресторанам нечасто. А вот с Бронсвиком быстро сошлись на скептическом отношении к советской жизни и жалобах на чрезвычайную скудость ассортимента в московских универмагах. Месяца через два американец по делам фирмы на неделю улетел в Штаты, и Рябоволы озадачили его интересной проблемой: если найдёт приятеля, готового контейнером присылать в СССР модные американские шмотки, то они готовы оплачивать их авансом. Всё официально, у них кооператив «Прима», импорт-экспорт разрешён. Разумеется, Бронсвику дали понять, что его скорбный труд не пропадёт и всё будет из полы в полу. Но Санди так и не понял, почему труд «скорбный» и что значит «из полы в полу». Однако в сути предложения разобрался мгновенно.

В Москву он вернулся с наилучшими пожеланиями от некоего Роберта Куллена из Советско-Американского торгового совета, Washington, D.C. 70036, Box18394. Доллар в СССР уже вышел из подполья, и Виктор принялся менять рубли по выгодному курсу 1:3, чтобы немедля отправить деньги за океан. Альбина тоже нескучала, составила полный список их былой институтской группы, вычеркнула из него Варю Губину-Кедрову, как заведомо непригодную для предстоящего дела, и принялась методично обзванивать старых студенческих приятелей, по очереди приглашая каждого на чашечку кофе в ближайшем для них кафе.

На семейном совете Рябоволы пришли к выводу, что прорывная команда должна состоять только из своих людей.

И вдруг – форс-мажор.

Первым в набат ударил тесть. В какой-то нескладный вечер он внезапно, без телефонного звонка примчался к Рябоволам на Октябрьское поле, в изнеможении плюхнулся в плюшевое кресло и потребовал, чтобы зять с дочерью бросили все домашние дела, слушали его внимательно. Нервно закурив «Союз-Апполон», начал:

– Предсовмина Павлов вот-вот объявит денежную реформу. Даже не реформу, просто обмен денег, новые купюры в оборот запустит. Но! – Затряс над головой указательным пальцем. – Менять деньги будут по паспорту и по 1000 рублей на нос. Совковая сволочь! Какую каверзу учинил, а! В душу плюнул. Хочет отсечь всё, что не в сберкассах, по миру нас пустить. Чтобы мы старыми купюрами печи топили. Жаждет сталинский трюк повторить: в реформу 1947 года, рубль за червонец, к обмену не предъявили 25 миллиардов, треть денмассы. Вот Сталин свой военный финансовый грех и списал… Шалишь, сволочь, не возьмёшь! Умные люди уже батальоны меняльщиков сколачивают. Шевелиться нам надо, ребятушки, ой как надо шевелиться! Не жизнь, а сплошной аврал.

Альбина всё поняла с лёту, озлобилась, истошно завопила:

– Да он что, спятил, этот коммуняка? Грабёж средь бела дня! Папа, труд твоей жизни насмарку. У нас с Виктором только всё наладилось – и тоже р-раз! Не станет ничего, пусто, нищие. Хоть в петлю!

– Погоди, Аля, не кипятись, – урезонил Виктор. – Что за батальоны меняльщиков?

– Сам посуди, откуда у простого человека тысяча рублей наличкой? Это, считай, три хороших зарплаты. Вот и ищут таких, кто больше сотенной в руках не держал. За малую мзду они по тысяче рэ наменяют чужих денег. Да разве, Витя, батальоном обойдёшься? Дивизии нужны – а как с такой прорвой управиться? Вот и созрела идея: реформу павловскую скомпрометировать, чтобы вышло послабление и разрешили менять крупные суммы по справкам о заработках. Идею, мне сказали, уже начали проталкивать. А справок-то раздобыть, сам понимаешь… Сколь угодно и на любую сумму.

Тесть уехал глубокой ночью, а Виктор с Альбиной до утра так и не улеглись. Было ясно, никаких батальонов им не рекрутировать, взвода не наберут, к тому же отдавать деньги в чужие руки не страшновато, а попросту страшно. Мелькнула мысль обратиться к Палычу, пусть его рабочие слегка подзаработают. Но нет, тоже не вариант, никаких гарантий. Наоборот, кидать крупную сумму в одни руки ещё опаснее. Очертя голову денежные вопросы решать нельзя. Да и вообще, как он будет проходить, этот чёртов обмен? Ну, Павлов, ну, коммуняка чёртов! Погоди, дознаемся до него… Да-а, богатые тоже плачут.

Операция «Ы» с выставочным залом встала. Не до неё. Надо было пережить павловскую реформу с минимальным ущербом. А надежды были. На то, что разгромной катастрофы удастся избежать, намекала пресса: газеты яростно громили идею обмена денег, признавая реформу финансово неграмотной, вредоносной, а вдобавок пришпандорили политический ярлык – объявили злокозненной местью похороненной партийной номенклатуры. Вот тебе и демонтаж КПСС! Англичанка гадит…

Понятное дело, Виктор с жаром бросился скупать доллары – сколько успею! – но их уже не было даже по цене 1:10 к курсу. В итоге вечерком, накануне обменного дня, Рябоволы со зла разрешили себе выпить: почали бутылку армянского коньяка – пять звёздочек, другого винца они теперь не держали – и под сочную селёдочку с отборными маринованными грибочками в поисках компромисса с жизнью засели на кухне, чтобы залить благородным напитком грусть-тоску и временно выбросить из головы внезапно прокисшую идею о выставочном зале.

– Вот мы и пришли, куда нас Павлов послал, – не чокаясь, опрокинул рюмку Виктор. – Мы с тобой, как на «Титанике», музыка до последнего булька.

– Да уж, – в тон ныла Альбина. – «Титаник» пошёл ко дну в гонке за скоростной приз. Так и мы с тобой поспешили да народ насмешили.

Похмельной тоски не было, непосильную рюмку не поднимали, но встали поздно. Идти в сберкассу, чтобы обменять свою тысячу рублей, не было ни малейшего смысла. Однако часам к двенадцати от нечего делать всё же решили прогуляться, глянуть, как идёт обмен. Но только повернули на Маршала Конева, как сразу попали в бурлящую, негодующую массу людей.

– Что? Что случилось? – кинулась в толпу Альбина. В ответ возмущённые крики:

– Новых денег нет!

– Не привезли. Касса заперта! Нате хрен в томате.

– Мухлюют. Кругом обман.

– Павлов дурит народ. Чтоб ему пусто.

Пожилая женщина ожесточённо объяснила:

– Люди с шести утра стоят. Сейчас двенадцать, а кассу не открывают. Говорят, новые купюры не привезли, менять нечего. Народ лютует.

В толпе, которая напоминала митинговщину, то и дело вспыхивали мелкие потасовки – толкотня, без рукоприкладства. Демократы кляли коммуняк, коммуняки обвиняли в злокознях Ельцина, и те и другие топтали нехорошими словами Горбачёва. На Павлова – только анафема. Два милиционера спокойно стояли в сторонке, не вмешиваясь, повода не было, потому что никто не собирался штурмовать запертые двери. Каждые четверть часа они открывались, из них выходил средних лет мужчина и громко объявлял, что денег пока нет, но обещают привезти, ждите. Как только – мы сразу. По толпе из уст в уста шелестело: нет распоряжения от председателя Моссовета Попова.

– Гаврила знает, что делает, – авторитетно сказал рядом с Альбиной крупный пожилой мужчина с пышными усами, в брюках с красной прошвой, похоже, отставник, каких много жило на Октябрьском поле, в домах Минобороны.

– Божечки, что вы несёте? Ваш Гаврила дрянь порядочная, вот что я вам скажу, – возразила возрастная женщина, в гримасе некрасиво обнажив дёсны. – Деньги отнимут, и хоть удавись. Кроме злобы, жить нечем.

– Ну-ну, грех отчаяния не отпевают. А Попов не дрянь, сволочь! Другого цивильного слова для него нет, кабы вы не женщина, я бы его по матушке охарактеризовал, – забиячливо вступил щуплый, бараньего веса мужчина в очках. – Гнилой мужик. Выгребная яма – вот его место.

– Много вы понимаете, недоумы. Косорыловки надо меньше пользовать, – зло, матерно глянув на очкастого сверху вниз, ядовито отмахнулся усатый.

– На горло-то не берите. Сами вы ума лопата. Побольше вашего разумею. Гаврила нарочно народ мутит, у него свой расчёт.

– Зачем вообще-то этот обмен придумали? И без того последняя копейка ребром стоит, психопаты, – присоединился к разговору грузный толстяк свиной стати. – Всё поверх правды делают. Сталина на них нет. От его погляда низовые начальники каменели. А сейчас-то им раздолье. Томатный сок из лимона жмут.

И пошло-поехало. Суды-пересуды были безбрежными и с широким разбросом: от божбы, что дело это воровское, до козней мирового сионизма. Народ терпеливо ждал, народу нечего было делать, и этот вялотекущий митинг отражал путаницу-сумятицу, какая задурила головы людей с галёрки, замороченных горбачёвской перестройкой, уставших от безвременья.

Альбина, вся в волнении, разумеется, была на стороне «великолепного» Попова. Щегольнув осведомлённостью, живописала, как лично слушала выступление Гавриила Харитоновича: «Ах, какой умный человек!» А Виктор помалкивал и наматывал на ус всю эту нелепую, пёструю болтовню, утверждаясь в мысли, что для людей умных настало время сделать денежный рывок, чтобы возвыситься над этой серой толпой обречённых.

Рябовол понимал то, что не могла осознать Альбина, с которой он не считал нужным делиться своими глубинными соображениями. Гаврила Попов неспроста задерживал доставку в сберкассы новых купюр. По всей Москве сейчас бурлят эти негодующие толпы, проклиная уже дохлую советскую власть и Павлова с его денежной реформой. Ишь, захотел разом ликвидировать миллионные залежи теневиков и цеховиков! Ну-ну, поглядим, как это у него получится. Скандал с нехваткой новых купюр, подстегивающий народное недовольство, – умно продуманный социальный шантаж, он поможет пробить обмен крупных сумм по справкам о доходах. Рябовол на всякий случай уже договорился с Палычем на этот счёт. Якобы «Прима» уже целый год на подряде у завода приводила в порядок очистные сооружения. Поди проверь. Да и кто в теперешнем угаре безвластия, в дурацкой политической кутерьме, когда дров наломали уже с полтайги, – кто будет проверять? Страна в штопоре, не до проверок. Лишь бы легализовали обмен по справкам.

Сберкассу открыли только в три часа. Народ облегчённо вздохнул и не без перепалок начал вытягиваться в очередь. Рябоволам здесь больше нечего было делать, и они отправились домой, задумав допить вчерашний бутылец – на сей раз в ожидании и предвкушении добрых вестей.

Эти вести появились уже через два дня. Было объявлено, что на предприятиях разрешено создавать комиссии, которые будут выдавать своим работникам справки на дополнительный обмен денег. Новая жизнь выиграла скрытый поединок со старой обветшалой властью.

Наделавший ужасов внезапный форс-мажор подстегнул Виктора. Он резко ускорил долларовые накопления, не скупясь на покупки по 1:5 к курсу. И при очередной ресторанной встрече со Стенли выложил ему примерный список товаров, который после дотошных обсуждений составили они с Альбиной. Без стеснений популярно объяснил американцу, что размер стимулирования лично его, Бронсвика, будет, помимо прочих факторов, зависеть от сроков выполнения заказа.

А в это время уже кипела работа в выставочном зале. Его освежали по первому разряду, и в левом дальнем углу оборудовали современную барную стойку со множеством ярких иностранных бутылок и рюмками-фужерами, висящими на потолочном ухвате. К стенам зала привинтили разнообразные вешалки, полки, крючки и прочее крепёжное оборудование, поставили стеллажи. Когда всё было готово, в Вешняки прибыли главные эксперты – мама и тесть Виктора. Роль бармена взяла на себя Альбина, и тесным семейным кругом они подняли бокалы за успех общего дела.

Родители уехали с лёгким сердцем: праведными трудами нажитые в советские годы капиталы пошли в дело. Детям были обеспечены выгодные стартовые позиции для предстоящего рыночного рывка.

К тому времени, когда пришёл первый контейнер, команда «Примы» – только из своих подсобников-пособников, из бывших однокурсников! – уже провела несколько занятий по части устройства выставочных экспозиций. И цветастый американский ширпотреб разместили умело, со вкусом, глаза разбегались.

Рябовол в очередной раз пригласил Палыча в «Арагви» и как бы мимоходом предложил съездить на любопытную выставку модной американской одежды. Подпустив пыли, козырнул новомодным словечком:

– Ты такого шоу-рума в глаза не видел! Это тебе не самодельные варёнки.

Как намечалось, Палыч от обилия ярких заграничных шмоток обалдел. Чего только здесь не было – кроссачи любого цвета, куртки, блейзеры, батники, сумасшедшие купальники и мини-бикини, пуловеры, футболки с зазывными принтами и картинками, лихие бейсболки. Всё можно пощупать руками – качество! Глаза у Палыча разбежались. И тут вступил в дело Коля Кучмин, авиационный инженер, срочно обучившийся на бармена. Перед носом Палыча он устроил спектакль, виртуозно манипулируя бутылками, совком со льдом, джаггером, стейнером, бешено тряся шейкером. И со словами «Авторский коктейль!» лихо наполнил замороженную коктейльную рюмку Княжнина жидкостью неизвестного содержания.

Мелко прихлёбывая коктейль, не отрывая взгляда от выставочных стеллажей, Палыч задумчиво произнёс:

– Да-а, это не хлам с блошиного рынка. Слов нет, ходовой ширпотреб. Каприз моды. – Потом сказал с хитринкой: – Виктор, ты мне голову не морочь, я же вижу, кто здесь хозяин. Что, чего, не спрашиваю, на этот счёт интересоваться мне пользы нет. Но у меня вопрос: ты можешь во-он ту жилетку с рукавами – показал на модную куртку – мне продать? У меня сын шестнадцати лет, уже модничать начал, с ума от счастья сойдёт, для него это мир грёз. Хочу Генку порадовать.

– Не-ет, Палыч, говоришь не с теми и не о том. Здесь ничего не продаётся, это не магазин. Это шоу-рум. Здесь только посмотреть-пощупать можно. Курточку я тебе подарить могу, это другое дело.

– Подарить? Ты на меня колпак с бубенчиками не надевай. Это за какие же заслуги? Чую, штуковина не из дешёвых.

– Эх, Палыч, Палыч… Знаю, что ты не дурак, а кое-что в голову не берёшь. Твоему заводу сейчас дали хозяйственную свободу, имеешь право безналичные обналичивать, а о коллективе, о рабочих своих побеспокоиться не хочешь.

Княжнин сделал стойку.

– Скажи, у тебя на заводе профсоюз есть?

– А-а, торичеллиева пустота, одно название.

– Так тебе самое время авторитет профсоюза поднять… чтобы он на твой авторитет работал.

– Что-то пока не врубаюсь. При чём тут профсоюз?

– А ты пораскинь умом. Подбрось ему целевых деньжат, чтобы закупил партию самой модной американской одежды – обвёл рукой выставочный зал, – и пусть со скидкой распределит её среди рабочих. Одежда повседневная, она людям всегда нужна, особенно молодёжи. Сам-то как для сына вцепился, а! Тебя заводские за такую инициативу на руках будут носить.

Княжнин медленно переваривал услышанное, и Рябовол вырулил на главное:

– Отсюда товар только оптом уходит. Чем больше партия, тем дешевле. А ты спрашиваешь, за какие заслуги я тебе курточку подарю. Если будешь широко о своих рабочих заботиться, привезёшь сюда сына, пусть берёт, что хочет.

Палыч молча допил коктейль, жестом остановил бармена, готового повторить, и стал медленно шарить взглядом по выставочному залу, внимательно разглядывая экспонаты. Повернулся к Рябоволу.

– Хлебный твой бубнёж, складный. Но зачем мне профсоюзы? В моём заводском горниле жизни я сам могу оптовую закупку в интересах рабочих сделать. Официально.

– Понимаешь, Палыч… Ну зачем тебе, красному директору, в торговый бизнес соваться? Я буду иметь дело с профсоюзом, и формально всё честь-честью. А ты не шьёшь-не порешь. С тобой у нас разговор особый, напрямую, вне контракта. Как говорит мой тесть, ни дня в армии не служивший, заряженному танку в дуло не заглядывают.

Княжнин снова задумался.

– Логично… Я с тобой, Витя, удачный фукс закатил… Тогда вот что. Пришлю-ка я в этот, как ты говоришь, шоу-рум своих профсоюзников. Пусть поглядят, выберут, что приглянется… Они размер партии и определят. Как рассчитываться, подскажешь. Товар здесь брать?

– На складе, у Белорусского вокзала.

Палыч отошёл от барной стойки, взял яркие оранжевые кроссовки с толстенной подошвой и длинным языком. Долго вертел в руках, и Виктор понял: «Мужик думает, размышляет». Потом вернулся к Рябоволу, попросил бармена повторить коктейль. Сделал глоток, взглядом изучил что-то на потолке, сказал:

– У меня в Подольске приятель есть, тоже директор. Саблезубый мужик. У него на холодной штамповке поголовье футбольных болел работает, численностью немереное. Если я его сюда привезу… Во славу Божию… – Глазами показал на экспозицию. – Но моему сыну столько добра не треба. Ты сечёшь? По рукам?

Рябовол кивнул. Они поняли друг друга. Настало время снимать пенки.