Прилетев в первый отпуск, Алексей Журба, не мешкая, приступил к обновлению старого отцовского дома – пражские заработки позволяли осовременить быт. Мама удивилась до непонимания, ибо пребывала в уверенности, что после уму непостижимого волшебного зарубежного взлёта сын распрощается с осточертевшей Малаховкой и переберётся в Москву, купит кооперативную квартиру. И когда Алексей ответил, что не намерен переезжать в столицу, на слезе произнесла сакраментальную фразу:
– Всё-таки, Лёша, странный ты человек…
Не забыл Журба и позвонить Константину Константиновичу, по совету Зои пригласил его на семейный обед по случаю приезда из Праги. Но Ревич слегка приболел, попросил скидку на лета и вышел с встречным предложением: а давайте-ка вы ко мне.
После лёгких домашних препирательств Зоя отстояла своё право не ехать в гости, – не умея показать себя, смущалась незнакомой обстановки; да она и в Праге не пожелала влиться в престижную компанию журнальных жён, куда её усиленно зазывали. В итоге Алексей отправился один.
Жили Ревичи в кирпичной девятиэтажке на Ленинском проспекте. Их двухкомнатная квартирка была обставлена простенько, но, как принято говорить, со вкусом: на стенах старые фотографии в затейливых рамках, небольшая горка с разномастными чайными парами, включая знаменитую «кобальтовую сетку», стеллаж с книгами, на окнах плотные коричневые шторы с ламбрекенами. Алексей достал из пакета бутылку карловарской бехеревки, тортик «Киевский» и пакетик экзотического рахат-лукума, без спроса черствевшего в малаховском магазине. Константин Константинович приятственными восклицаниями и потиранием ладоней выразил одобрение и в ожидании, как он сказал, кипяточка пригласил присесть за овальный стол под бежевой батистовой скатертью с ришелье.
Разговор начался с того, что он счёл нужным сказать несколько слов о себе. Ревичи – коренные ленинградцы. После революции, в которой Константин Константинович принял деятельное участие, он работал хирургом в Обуховской больнице на Фонтанке, пока однажды, глубокой ночью, за ним не пришли. «По разыскному списку. Классика энкавэдэшного жанра», – горько усмехнулся он. Дрейфовал по архипелагу ГУЛАГ долго, и спасало то, что везде его приспосабливали к медсанчасти, где был свод своих правил, где лагерные исчадия не тревожили и каторга была сносной. А когда реабилитировали, решили они с женой перебраться из родного города, где после блокады родственников не осталось, в Москву: «Жизнь у нас запоздалая, захотелось век иначе доворковать, земные странствия сюрпризом завершить». Как старому большевику, квартиру Ревичу дали беспрекословно, но в медицину он уже не вернулся.
– Какой из меня хирург после пятнадцати лет отсидки? Износился, рухлядь, абсолютная дисквалификация, отстал на целую вечность. Да и руки уже были не те, пальцы огрубели. Ничего не попишешь… Занялся в столице общественной деятельностью, музейной. Пенсия, сами понимаете, позволяет, персональная. Бытовой фон в норме, пустые щи не хлебаем. По нашим временам живём сахарно и тихо-смирно. Но-о-о! – грозно повысил голос и поднёс указательный палец к виску. – Прошлое травой забвения не порастает, всё помню.
Потом пошли расспросы о Праге, и к тому времени, когда хозяйка Елизавета Демидовна, предварительно накрыв батистовую скатерть белой синтетикой, принесла кипяточку и чайную заварку, собеседники полностью освоились, разговор перекинулся на философию жизни, к чему судьба Ревича располагала особо.
– Меня Гораций выручил, по его заповеди жил: «В трудных обстоятельствах сохраняй рассудок». На каторге сие не всем удавалось, уж я-то знаю. Потому и человеческих обломков было много. Через мои лазареты сотни зэков прошли, счёт потерял, и каждый со своей исповедью. Лагерных, известное дело, на исповедь тянет неукротимо. Персонажи встречались удивительные, столько наслушался, что прошлое душу саднит, бери авторучку и пиши. Пробовал, между прочим, пытался, но тяготы сочинительства не по мне, бросил в зародыше. А те судьбы, они вот здесь так и сидят. – Дотронулся пальцем до головы. Задумчиво помешивая ложечкой чай, умолк. Видимо, в его памяти теснилось столько чужих жизней, что он не мог выбрать, о какой поведать. – Понимаешь, Алексей, я в партию пришёл от атеизма, по молодости ни в бога, ни в чёрта не верил. А в лагере… Нет, так и живу некрещёный, но был случай, после которого что-то в душе сдвинулось. Лёг на нашу шконку с матрасом доходяга горемычный, лет пятидесяти, говорил, что из-под Тамбова, вроде как учительствовал, но я так понял, что он из бывших семинаристов. Лечили мы его, как могли, хотя какая на каторге фармацея? Лекарства – в основном плацебо, только для поднятия духа. И мы понимали: уходит человек, в забытье начал впадать. А однажды зовёт меня и говорит: «Гамаюн, птица бескрылая, вечного полёта птица, она излеталась, чую, вот-вот упадёт. И царь умрёт». Ну, мало ли кто чем при смерти бредит, бывало, в последних муках люди умом повреждались. А у него уже мировая скорбь в глазах. Я те слова мимо ушей пропустил. А через день узнаём: Сталин умер… Вот и думай, что хочешь.
Хозяйка поухаживала за Алексеем кусочком торта, и он поблагодарил:
– Спасибо, Елизавета Демидовна.
– По рождению она вообще-то Лисавета и Диомидовна, – деликатно сказал Константин Константинович, и Журба понял, что за этой поправкой кроется какая-то семейная тайна, имевшая отношение к тому периоду жизни, о котором шла речь.
– В Обуховской при поступлении неверно записали, я ведь у него хирургической медсестрой была, – пояснила Елизавета Демидовна. – Из-за этой ошибки меня и потеряли, что-то в документах не сошлось. Зато постановление «без права переписки» не ждала и верила, что он жив. Все знали, что десять лет без права переписки – это расстрел… А уж какой он хирург был! Вся больница о его операциях говорила. Помнишь, Костя, как ты на лицевом протезе прославился?
– Не протез, челюстная операция с «правкой» небольшого участка кости. Понимаешь, Алексей, что обидно, – очень сложная операция, очень. Но… бесполезная. Навсегда тот случай запомнил. 1925 год, полным-полно переходных сложностей, и вдруг присылают ко мне сына какого-то титулованного университетского профессора, молодого человека с жутким диагнозом – саркома. Оперировать его не имело смысла, я вполне мог отказаться. Тем более в то время приходилось работать беспробудно, от ортопедического стола не отходил. Но парню уже трудно жевать, и моё решение было таким: сколько ему ещё отмерено, мне неведомо, но пусть свои дни доживает с полным ртом. Он сам мне так и сказал: хочу жить с полным ртом, по-человечески. Умный был парень, уже с университетским дипломом. Где он работал, не помню, фамилию тоже точно не помню, что-то вроде Лаврентьева. А вот имя запомнил – Василий. И та операция перед глазами стоит. У хирургов всегда так: внешность пациента забывается, а свой шов они из тысячи узнают. Операция для хирурга – момент предельного сосредоточения.
– Но почему же операция-то бесполезная? – удивился Журба.
– Да ведь говорю: у него саркома, с ней и сейчас долго не живут, а уж в те годы и вовсе приговор. Послеоперационный период прошёл благополучно, и больница выписала ему справку на лечение в Германии. Вот парня и выпустили за кордон, – было ясно, на этом свете он не жилец. Помню, пришёл Василий прощаться: спасибо, говорит, теперь жить буду без каши во рту. Он ведь до операции и говорить внятно уже не мог. Но я-то понимал, что недолго ему осталось… Судьбы, они не только в лагерях ломались. А про ту операцию челюстную и впрямь много говорили, Лиза права.
– Мы с Костей чужих краёв не знаем, – вступила Елизавета Демидовна. – Судя по телевизору, Прага красивая. А как там жизнь?
– С его Малаховкой не сравнить, – засмеялся Ревич. – Не буду скромничать, это я подсказал Петрову тебя в «Проблемы мира» определить. Понимаешь, социальные лифты – великолепная штука. Но без лифтёра они не работают, кто-то должен кнопки нажимать. Когда узнал, что ты сам, без подспорья пединститут осилил, понял, что парень с потенциалом. Вот и выбрал этаж повыше, внёс посильную лепту. Теперь ты в обойме, Фёдор Николаевич тебя на лыжню поставил. Вернёшься из командировки, возьмут в академический институт, защитишь диссертацию. В общем, удачно всё складывается, жизнь сделана. Хо-орошая конфигурация намечается, много впереди полезностей, будешь около государственных дел хлопотать. Мы с Лизой твои шансы обсуждали, сорадовались.
Журба сделал несколько коротких глотков. Сказал:
– В принципе, я себе место уже присмотрел.
– Молодец! Возможности порождают намерения.
– В Малаховке, рядом с нами, в бывшем имении Сеченова, Институт физической культуры. Но там не только быстрее-выше преподают, там и гуманитарная кафедра есть, курс истории запланирован. Я в общем виде и договорился на будущее.
Константин Константинович, не мигая, уставился на Журбу.
– Ты намерен остаться в Малаховке?
– Мы с женой всего-то неделю назад прибыли и сразу взялись за благоустройство дома. Дело хлопотное, газ надо подвести, отопительный котёл поставить, батареи. Да и окна давно пора менять. За один раз, понятно, не успеем, я вперёд на два года смотрю, чтобы к возвращению закончить основные работы.
Ревич продолжал непонимающим взглядом смотреть на Алексея. Потом вымолвил повторно:
– Ты останешься в Малаховке?
– Я, Константин Константинович, почему один приехал? Зоя, моя жена, хотела приготовить праздничный обед и вас пригласить к нам. Никто мне столько добра не сделал, как вы, мама за вас всегда свечки в церкви ставит, говорит, что через отцовскую записку вас нам Господь Бог послал. А когда вы не смогли, это и нам было с руки: очень уж у нас неказисто. Что говорить, вы сами видели. А вот обновим дом, и милости просим. – Повернулся к хозяйке. – Обязательно с вами, Елизавета Демидовна.
Видимо, Ревич понял, что Журба увиливает от прямого ответа, и разочарованно произнёс:
– Странный ты человек, Алексей. Вроде бы умственной недостаточностью не страдаешь, а мысли набекрень, главное в толк не берёшь. Я, старый обезьян, полагал, что после Праги ты круто в гору пойдёшь, горизонты перед тобой широкие. Да вдобавок судьба подфартила: Куусинен ещё был жив, промедли полгода – и неизвестно, как бы с «Проблемами мира» получилось. Я матёрый зэк, знаю, что значит для судьбы фарт. Зачем, скажи на милость, запираться в затхлой Малаховке? Вместо академического института физкультурников уму-разуму учить? Что же это у тебя получается? Взял билет, а пойдёшь пешком? Высший пилотаж безумия, недомыслие. В твоей Малаховке жить некуда, нецензурная шестёрка на зоне, вторсырьё, младший подметала. Тебя не разбери-поймёшь. Странно, странно… Суета суетствий… Я это называю низкой самооценкой. Непо-о-рядок, огород без грядок.
– У него анестезия, это пройдёт, – улыбнулась Елизавета Демидовна.
Потом обсудили ситуацию с хлебом. Что же получается? Подняли целину, урожаи были невиданные, а сейчас – мама дорогая! – приходится зерно в Канаде покупать. Россия, житница покупает зерно!
– Кстати, а как у вас в Малаховке с подсобными хозяйствами? – спросила Елизавета Демидовна. – Мне на ум не идёт, почему коров на городских подворьях держать запретили. А Малаховка, можно сказать, пригород.
Вопрос был в яблочко. Вокруг подворий драка в Малаховке шла отчаянная. Поселковые дрязги разыгрались не на шутку, Никиту-кукурузника крыли в полный голос. И когда Алексей разобъяснял Ревичам, какие теперь настроения в народе по части подворий – не только подворий! – они сокрушённо покачивали головами.
Прощаясь, уже в дверях, Константин Константинович приобнял Алексея за плечи, шепнул на ухо:
– А по Малаховке ты всё-таки подумай. Общий обзор сделай. Поверь, перспективы после Праги открываются шикарные, уж я-то знаю. А если паче чаяния какая загвоздка объявится, Петрова Фёдора Николаевича подключим…