Неожиданная, – с чего вдруг? – казалось, пустая мысль о том, что его внук, к счастью, успел родиться в Советском Союзе, мелькнула в голове Кондрата Кедрова случайно, во время дежурного променада по арбатским улочкам, однако, странное дело, застряла прочно. Она уносила в мечтательные дали за пределами его бренного существования и согревала надеждой на то, что, завершая земную юдоль, он закроет глаза с твёрдой верой в грядущее возрождение русского величия. Оставшись не у дел, постепенно свыкаясь со скучным, размеренным пенсионным ритмом, поставив крест на своём великом прошлом – да, да, как бы ни хаяли СССР теперешние башибузуки, он считал своё прошлое великим! – но не желая жить только из любопытства, Кондрат в старческих, оторванных от реального бытия фантазиях представлял себе, что его внук, рождённый в СССР, поднимет знамя, выпавшее из рук деда.

Чем ещё согревать себя в стариковские будни, если не грёзами о том, каким крепким мужиком он пестовал бы Никитку, будь такая возможность. Мечтания о чаемом будущем позволяли ему превозмогать унылую череду дней, торжествовать над серой обыденной жизнью. Былые сановные замашки слетели быстро. Пару раз в неделю он тащился на Люсиновскую – метро с пересадками, потом троллейбус, – чтобы насладиться вознёй с долгожданным карапузом, живая ртуть. Заодно наставлял внучку, а ещё, оставаясь с детьми, давал возможность Варе сходить в магазин. Но всё не то, при каких семейных порядках растёт Никитка, ему было неясно. Однажды с улыбкой вспомнил рассказ Мартына. Из казаков, родившийся в станице, он говорил, что мать, уходя в поле, голым сажала годовалого сына в мешок, туго подвязывала у подмышек, чтобы только руки и голова торчали, и подвешивала за потолочный крюк; бывало, часов по пять малец бултыхался в своём дерьме, потом его доставали и обмывали. Разумеется, сам Глеб своих мешочных сидений не помнил, а знал о них по рассказам матери, которая считала этот способ детского «содержания» безопасным и для ребёнка, и для дома. Улыбнулся ещё шире: «Бултыхался в дерьме, а вырос героем». Что ж, такими до войны были воспитательные «порядки».

Применительно к Никитке проблемы «порядка» стояли в иной плоскости.

Кондрат знал о планах сына, бывая на Люсиновской, отчётливо ощущал, сколь заметно изменился там семейный климат, видел, что Дмитрий уделяет Никитке минимум внимания, и томительно, с опасениями, переходящими в лихорадочную сумятицу недобрых мыслей, ждал финала. Ох уж этот базар житейской суеты! Не для него это, не для Кондрата Кедрова… В какой-то раз, возвращаясь на Староконюшенный после очередной порции душевных радостей, с горечью подумал об их мимолётности на фоне общей картины семейных неурядиц и вспомнил Висло-Одерский плацдарм. Самые тяжкие минуты наступали в преддверии очередного огненного вала, в минуты ожидания смерти. Когда всё громыхало и вокруг летели клочья земли, бояться было некогда.

Он понимал, что Варя не может не догадываться о намерениях мужа, дело зашло слишком далеко. Но молчит железно, – характер! К тому же, куда ей деться с малым дитём на руках? Вынуждена терпеть уже очевидную измену, со страхом ожидая развязки. Ожидая… Нет, не из таких она, чтобы покорно смириться с участью брошенки. Видно, о чём-то неотступно думает, какая-то нескончаемая тягостная мысль сквозит в её безразличном взгляде, в ровной, без эмоций речи. Кондрат не готовился к скандальному варианту развода, грязи под ногтями не будет – стяжательных видов у Кедровых нет, ни дележа квартиры, ни раздела имущества точно не предвидится. А Варя не из тех, кто из бестолковой жгучей ярости-ненависти к мужу-изменщику бьёт посуду. Женщина по части достоинства строгая. Но ведь думает, думает беспрестанно, это видно. Думает о том, как жить дальше. Но что надумает, что назревает в тиши её молчаливого омута? От неё такого можно ждать, о чём и мысли не допустишь.

В какой-то день заехал Дмитрий, который последнее время баловал родителей лишь короткими телефонными звонками. Кондрат сразу заметил, что парень уже не смотрится таким бравым, каким был полгода назад, да и в разговоре не брызжет оптимизмом. Похоже, градус самоуверенности пополз вниз, и это обнадёжило. Что ж, вздорная, недозволенная любовь, известное дело, вспыхивает ярко да остывает быстро, оборачиваясь душевным утомлением. Глядишь, парень начнёт колотиться об углы жизни и скиснет, а там и в семье всё потихоньку образуется.

Но суетные помыслы оказались напрасными: настроение у сына было средним по причинам общего характера. Термин «Общее» на языке партийных функционеров был неким грифом, который со стороны кажется неопределённым, но именно своей размытостью прикрывает нечто главное. Общий отдел ЦК, где кадры, документооборот, служба охраны партийной и государственной тайны. Министерство общего машиностроения, а по сути, штаб суперсекретной ракетной отрасли. Правда, этими «общими» вопросами занимались люди, виртуозные в своих узких специализациях… Причины, по которым с Дмитрия сошёл прежний кураж, тоже были общими, то есть главными, более важными, чем семейные перипетии. Речь шла о жизненном поприще. Институт Международного рабочего движения скукожился, сменил название, профиль, его финансирование стало ущербным, и Дмитрию пришлось срочно эвакуироваться в Институт мировой экономики, – слава богу, успел перескочить на прежних связях. С побочными заработками тоже стало трудновато – после распада Союза интерес к научному авангарду перестройки упал, и Кедрова уже не звали в бесчисленные экспертные советы-комиссии, где платили за каждый чих.

– Что-то странное происходит, отец, – рассказывал он, когда после чаепития они уединились в кабинете. – Сплошное пиво с недоливом. Откуда-то появились личности с ходульными речами, которых в перестройку никто знать не знал, везде эти изыскатели благ кишат, землю роют и быстренько прибирают к рукам управленческие нити. А наши… Карякин исчез с поверхности общественной жизни, да и Заславская куда-то слиняла, ушла из ВЦИОМа, Лацис – только на подтанцовке. Лишь единицы на плаву, вроде Лукина, который подсуетился с Явлинским и через «Яблоко» снова влез в политику. Как бы и меня не прокатили на вороных. Чтобы не путался у них под ногами.

По пенсионному статусу Кондрат исправно и в изобилии, как шутила Зина, до самых до подмышек, смотрел телевизионные новостные программы. А его аппаратный опыт позволял делать глубокие выводы – из мешанины разнородных фактов, которые обрушили на неискушённых зрителей новые медиа, он извлекал корень. И уловил, что правила политической игры меняются, лукавая стилистика перестройки уступила место либеральному горлопанству. На смену людям со Старой площади, которых он знал и называл ударниками Горбачёва, пришли новые принципиалы, лицензию на власть получили незнакомые ему люди из Белого дома на Пресне, герои 91 года, ставшие преторианской гвардией Ельцина. Не люди – всего лишь ловкие людишки. Как мог госсекретарь Бурбулис, второй человек в государстве, с почётом принять какую-то рабыню Изауру с фазенды, из дешёвой мыльной оперы?

Но так или иначе, а река времён, как называл Державин историю, катила свои воды неумолимо, хотя порой бурлила на перекатах. Правда, Кондрат не предполагал, что перемены будут столь стремительны.

– Да, многое меняется, это я вижу, – кивнул на телевизор, – наконец и ты глаза разул. Но тоску не наводи, уж коли заныл, хочу дать отцовский совет. Насколько я понимаю, твои новые умозрения… Кстати, не спрашивал, ты из партии успел катапультироваться или, как я, почил вместе с ней?

– Вышел.

– Что ж, осчастливил. Достойный нукер Яковлева, тот тоже успел… Так вот, хотя твои новые умозрения соответствуют идеологии теперешней власти и ты пребываешь в плену иллюзий, всё равно предстоит решать, как жить дальше. Капризничать сейчас не приходится, конъюнктура момента непростая. Если без полутонов и допущений, то вариантов всего два. Первый, я его называю советским, – гонор в сторону, работать старшим научным, замыслить новую докторскую и через сколько-то лет, когда осядет перестроечная пыль, защититься. Вариант спокойный, но… – не отказал себе в удовольствии бранчливо уколоть сына, – шикарной жизни он не обещает. В душе радость, в кармане мелочь. И как на такие художества посмотрит её великолепие бывшая жена членкора, тебе виднее.

Дмитрий глазом не повёл, и Кондрат продолжил:

– Второй вариант требует искать приключений, включить режим призовых скачек, жать на газ, отпустив тормоза, чтобы стать пристяжным в управленческой элите, прорваться в круг личностей, которых ты, насколько я понял, презираешь, но которые пожинают плоды вашей победы над КПСС. Всё по старой логике: «Ангелу – рай, чёрту – преисподня».

– По больному бьёшь?

Кедров развёл руками.

– Брось! Когда КПСС живьём закапывали, ты меня, не помня партийного родства, не жалел. Говорил, что таких, как я, выбросило на берег прибоем новой жизни и надо учиться дышать жабрами. Слава богу, без сильной лингвистики поучал.

Сын надолго задумался, переменил позу в кресле, закинув ногу на ногу. Потом поднялся – не так упруго, как раньше, – стал расхаживать по кабинету.

– Понимаешь, отец, ты укрепил меня в той мысли, которую я не первый день вынашиваю.

– Это в какой же именно? Я тебе две мысли подкинул.

Дмитрий опять не отозвался на подначку. Снова сел в кресло, снова задумался.

– Отец, знаешь, что я хочу? Я хочу познакомить тебя с Улей.

– Это зачем же?

– Отец, ты многое поймёшь. – Опять резко встал, шагнул Кондрату за спину, обнял за плечи, горячо зашептал в ухо: – Поймёшь, кто меня наставляет жить по первому варианту.

Все точки над «и» были расставлены, и они перешли к насущному.

Сын малодушничал и умолял отца взять тяжёлый разговор с Варей на себя. Отец не знал, как подступиться, и доискивался каких-нибудь, пусть лукавых, зацепок для выяснения отношений. Не скажешь ведь покинутой жене, что муж встретил красивую и любимую. В тот вечер они битый час разводили тары-бары, но ни о чём не договорились. Не закусывая, в семейных разладах разобраться невозможно. Пообещали друг другу, что ещё подумают и посовещаются снова. Кондрат устал от этих бесплодных прений, злился на себя, что стал несносно болтлив, но, приняв семейные перипетии Дмитрия как тягостную неизбежность, всё же отыскал в этой передряге свою, отцовскую доблесть. Его дембельский аккорд на Старой площади вышел удачным: успел обставить однушку на Мичуринском, где будет жить сын, белорусским гарнитуром. В новых Димкиных невзгодах это не помешает. Но события на Люсиновской повернулись иначе. Нет, не напрасно Кондрат Кедров чувствовал, что невестка готова такое надумать, чего и не умыслишь. Варя его потрясла.

В тот раз он тащился на Люсиновскую в особо тяжёлых раздумьях. Семейные нескладухи сына затягивались, но Кондрат после долгих раздумий пришёл к выводу, что рубить узел внезапно, одним ударом нельзя, не тот случай, по отношению к Варе это будет и нечестно и жестоко. Не по-людски. Как бы с ней духовная поломка не случилась. И готовился к первому, как бы пристрелочному разговору. Замысел рисовался через усыпляющее «баюшки-баю»: начать с житейских проблем, в следующий раз перейти к расспросам про Дмитрия, о котором он, отец, сейчас мало знает, ибо сын звонит редко и второпях. Ну а дальше – по ситуации. Вот как-то так…

Однако же неспроста в Писании сказано, что человек предполагает, а Бог располагает.

Варя встретила его необычно. Она всегда прилежно следила за собой, ни разу свёкор не видел её неприбранной, и даже повседневную одежду подбирала со вкусом. Но сейчас она выглядела нарядно: вместо домашней кофты нежно-голубая блуза – манжеты, воротник с кружевной оборкой. Кедров понял, что его ждёт какой-то сюрприз. И верно, пока нянькался с внуком, Варя накрыла на кухне стол со скромными угощениями и, когда сели чаёвничать, сказала:

– Кондрат Егорыч, думаю, пришло время нам с вами поговорить. Во всяком случае, у меня есть что сказать, есть три предпочтения, которые я не могу решить без вашего участия. – Запнулась. – Вернее сказать, две проблемы решу без вас, а вот одну, главную…

Кондрат внутренне вздрогнул, лихорадочно, почти в душевной панике, изготавливаясь к прямому жёсткому разговору, которого мечтал избежать. Он понимал, что начало этого разговора Варя тщательно отрепетировала, и молчал, собираясь мыслями, гадая, куда она повернёт. Какие ещё три предпочтения?

– Я же понимаю, что вы к нам зачастили неспроста. Понимаю, что вы знаете больше, чем я. А я, между прочим, ничего знать и не хочу, в грязном белье копаться не собираюсь. И выяснения отношений не будет. Мы с Дмитрием давно спим в разных комнатах, и я не намерена ждать, когда он объявит о своём уходе. Ухожу я.

Прямота невестки обескуражила. «Какую золотую девку упускает! – мелькнула возмущённая мысль о сыне. – Дурак!» Но как ответить, что сказать? Да ведь она ни о чём и не спрашивает, ей всё ясно. Кондрат по-прежнему молчал.

– То, что ухожу я, это первая из проблем, и здесь мне ничьи советы-помощи не нужны. Я теперь ничейная вещь и не озабочена тем, как сложится моя дальнейшая жизнь, – предугадать судьбу никому не дано. Но не думать о детях не могу. И это вторая проблема, главная. Теперь всё вверх дном, и без вашего личного участия её не решить.

Варя замолчала, надкусила печенье, мелкими глотками пила чай. Было ясно, что заготовка – говорила, как по писаному, – исчерпана, теперь пойдёт разговор с чистого листа, и она выжидала, хотела понять, как свёкор воспринял её кинжальную откровенность. А Кондрат после внутренней эмоциональной вспышки успокоился. Вот так, мимоходом, между делом, без горячих дебатов, без скандалов они проскочили тягостный момент, которого особо боялись, – произнесение вслух того, о чём Варя уже понимает по жизни. И она взяла эту тягость на себя! «Не дурак, а идиот, обалдуй!» – снова мелькнуло в адрес сына. Но, так или иначе, а теперь, миновав опасные пороги, разговор мог войти в относительно спокойное русло, потому что никаких сложностей, сопутствующих разводу, Кондрат не предвидел. Интересно, какую такую проблему она не в состоянии решить без его личного участия? Дмитрий просил с ней поговорить, а она попросит поговорить с ним? Хотят на этом этапе общаться через меня? Так, что ли? Что у неё на уме?

Тоже принялся за чай, раздумывая о превратности судеб. Он, Герой войны, бывшая номенклатурная шишка, стал жалким пенсионером без машины и дачи, вынужденным безропотно разбираться в семейных дрязгах сына, у которого дела пошатнулись, а овёс нынче дорог. Был бы в прежнем статусе, – вожжи в руках, повелительно продиктовал бы молодым условия их дальнейшей жизни. Вспомнил, как на исходе хрущёвской эпохи – пыльная старина! – Михальчук, тоже замзав, родня по аппаратной службе, заочно, против их воли выписал из Москвы своего сына с невесткой и отправил их работать на какой-то завод в Караганде. На годик. А потом вернул и через большую руку в МВД прописал в столице заново. Вот как в те времена стряпали детям биографии. Где сейчас эти Михальчуки? Сам-то Семён помер, сын его, помнится, стал дипломатом… А что может теперь он, Кондрат? Только советы давать и ждать, примут их или же пошлют советчика подальше. Впрочем, не так уж и плохо складывается жизнь после страшной горбачёвской ломки, всё познаётся в сравнении. Недавно во время утренней ходьбы увидел на Староконюшенном Шостаковского в расстёгнутой рубахе, в сандалиях на босу ногу, с плетёной авоськой, а в авоське пустые бутылки – сразу видно, тяжело бражничает человек. Вроде солидный мужик, даже по возрасту, а вприпрыжку бежал на кипящее необузданными страстями арбатское торжище за дешёвым боекомплектом – теперь там сплошь палёный раствор. Много лет он руководил высшей партшколой. Потом заделался пламенным карбонарием, стал одним из лидеров гнусной лавочки, громко назвавшей себя Демократической платформой, – она и скинула КПСС. А теперь никому не нужен, рыба на песке, вот и спился, скатился до площадного сброда. Было ему море по колено, стала лужа по уши. Да-а, быстро ельцинские оттеснили горбачёвских.

Пауза затягивалась. Варя поняла, что свёкор решил отмалчиваться, отодвинула в сторону блюдце с чашкой, облокотилась на стол и начала новую сагу.

– Да, Кондрат Егорович, прежде всего я обязана позаботиться о детях. Понимаю, с хлеба на квас перебиваться не буду, бедствовать не придётся, петь Лазаря незачем. Но разве рублём жизнь ограничивается? Выйду из декрета – и как жить дальше? Алёнку в школу, Никитку в детсад? Хоть убейся, мне не разорваться. Мама сидит с внуками, у старшей сестры трое, надежды на бабушку нет. Что делать?.. – Глядя на Кондрата, замолчала. Видимо, ждала отклика.

Но он тоже молчал, твердокаменно. Сказался опыт кадровика: когда человек исповедуется, незачем прерывать его охами-ахами, поддакиванием или вопросами, ответное молчание побуждает собеседника к откровенности. Всё как на сцене: если нет аплодисментов, артисты из кожи вон лезут ради жидких хлопков. Об этой старой актёрской «психотравме» Кедрову когда-то поведал Смоктуновский, тоже томский, из Шегарки, с которым он сошёлся на почве землячества. Пустив эту уловку в дело, Кондрат на личном опыте убедился, что она срабатывает безотказно.

Не подвела уловка и на сей раз. После долгой паузы Варю словно прорвало. Куда делось волевое внешнее спокойствие, с которым она начинала разговор? Выплеснула горячо, захлёбываясь словами:

– Я столько думала, как жить дальше, в смысле детей. Столько много! И так вертела-крутила, и этак. Ум за разум зашёл. А потом поняла: одной с двумя мне никак не справиться, никак не совладать. Накормить да сопли утереть – этого ж мало! Без призора родительского будут расти, особенно младший. И это в новые лихие времена! Такого своим детям я пожелать не могу.

Эмоциональный всплеск оборвался так же внезапно, как начался. А Кондрат чуть ли не глаза вытаращил, он ждал чего угодно, только не отказного варианта. В душе шевельнулось что-то нехорошее: ишь, мать её в дивизию, хочет одного ребёнка мужу сбросить! Образ Вари, живший в его сознании, разом поблек. Да и вообще, дело принимает иной оборот, у Никитки будет мачеха? Вот она, чёрствая горбушка жизни, чесноком натёртая, как щиплет, а! Внутренне содрогаясь, изо всех сил заставлял себя молчать.

Через минуту Варя снова зажглась:

– Я же вижу, Кондрат Егорыч, как Никитка откликается на ваше слово, со мной он совсем другой, хоть убейся, не могу с ним по вашим советам, и он это чувствует. Когда вы с ним возитесь, мне как мёдом по сердцу, отец-то внимания ему почти не уделяет, отцу сейчас некогда. – Кондрат отметил, что она говорит о муже спокойно, без озлобления, как о постороннем; видимо, в душе у неё перегорело, она приняла твёрдое решение о разводе, и женская ярость её не терзает. – Да и вам, вижу, внук в радость. Каждый раз по полчаса прощаетесь. Я же вижу, Кондрат Егорыч, вижу, вижу. Всё на моих глазах.

Варя пустила слезу, захлюпала носом, и отмалчиваться было уже нельзя. Кондрат сказал полуофициальным тоном:

– Варвара, пока не пойму, в чем твоя главная проблема, которая зависит от меня? Говори прямо. Чем я могу помочь? Образумить Дмитрия?

– Да нет мне никакого дела до вашего Дмитрия! – в сердцах воскликнула она. – Меня судьба Никитки заботит! Хочу сына достойным человеком вырастить! Кондрат Егорович, дорогой, миленький, я к вам в ноги пасть готова с материнской просьбой.

«В ноги пасть?» – молнией отозвалось в сознании Кедрова. Эти же слова он слышал от Матвея Лещени. Как странно!

Варя уловила его мимолётное замешательство, с напором повторила:

– Да, да, Кондрат Егорович, в ноги паду! Я мечтаю, мечтаю, чтобы вы… Понимаю, конечно, для Зинаиды Валентиновны это нагрузка. Но не сказать, чтоб непосильная, может, даже в радость… Мечтаю, чтобы вы Никитку к себе взяли. Совсем. – Почти криком: – Навсегда!

Уронила голову на руки, зарыдала.

Кондрат ушам своим не верил, и обомлел и очумел. Обомлел от неожиданности, а очумел от счастья, от избытка чувств аж дух перехватило. Дурацкие стариковские фантазии вдруг, вмиг стали реальностью: подумать только, он будет растить внука! То, о чём он мечтал всегда, даже тогда, когда Никитки в помине не было, может стать явью. Почувствовал, как увлажнились глаза.

Они оба приходили в себя несколько минут. Кондрат после взрыва чувств осознал, что вопрос слишком серьёзен и не решается за чаепитием. Ребёнок – не игрушка, его с рук на руки не передают. Всё предстоит тщательно обдумать.

Но, оказалось, Варя уже всё обдумала. Тыльной стороной ладони по-детски утерев слёзы, начала объяснять:

– Кондрат Егорыч, я обязана прежде всего о детях думать. И знаю, лучше всего Никитке будет у вас, вы его от всей души пестовать будете. Я – мать, мы с ним общаться будем, он будет знать, что я мать. Но если он будет расти в вашем доме… Боже мой, как я мечтаю об этом! Вы его вырастите по-настоящему. – Перевела дух и с новой силой: – Ваш возраст позволяет, у вас ещё столько энергии, что на десятерых хватит. – Улыбнулась через силу. – И при деле будете, скучать не придётся. Я же вижу, сколько радостей вам Никитка доставляет. Может быть, настанет время, когда вы сочтёте возможным… усыновить его. Как мать я возражать не буду. Думаю, и отец согласится.

Да-а, тупым стал Кедров. Лишь после этих слов он понял истинную глубину её замысла. Усыновить… Сразу всплыло в памяти, что Хрущёв удочерил внучку, и после этого в партийной номенклатуре разразилась чуть ли не эпидемия родственных усыновлений-удочерений. Расчёт был простой: сделать внуков наследниками первой очереди, чтобы напрямую передавать им квартиры, машины. О детях номенклатура уже позаботилась, они в полном порядке. Теперь на всякий случай надо побеспокоиться о будущем внуков, – мало ли, как сложатся судьбы их родителей. Варя, не сегодня завтра неустроенная мать-одиночка без жизненных перспектив, глядит далеко-далеко вперёд, когда сыну придёт пора обустраивать свою судьбу, и ради него готова пожертвовать своим материнством.

Богоугодно!

Кондрат опять молчал. Но на этот раз его молчание нельзя было воспринять иначе, нежели знак согласия. Варя облегчённо вздохнула, вытерла салфеткой глаза, заговорила более спокойно:

– Конечно, Кондрат Егорыч, это вопрос непростой, надо всё обдумать. Но для меня то главное, что вы не возражаете. – Снова улыбнулась. – Я же вас знаю, у вас слово – золото, а молчание – бриллианты… Ну, теперь о третьей проблеме, которую заставляет решать моя развесёлая жизнь. Её я решу сама, но считаю нужным поставить вас в известность о своих намерениях. Понимаю, мой муж готовится к эвакуации из этой квартиры. Благородно! Где он будет жить, у меня в печёнках не сидит. Но если Никитка переедет к дедушке и бабушке, то я здесь тоже не останусь, мне эта жилплощадь не нужна. Мы с Алёнкой переедем в квартирку на Мичуринском, куда вы меня прописали. Прекрасно будем там жить-поживать. А кто здесь, на Люсиновской обоснуется, не моё дело.

Что мог сказать Кондрат Кедров этой женщине, которая в драме семейного распада не только не потеряла себя, но, образно говоря, «вошла в горящую избу», сумела на десятилетия вперёд позаботиться о судьбе своего сына? Зоркая душа! Он через стол взял руку Вари и долгим поцелуем приложился к тыльной стороне её ладони.

Потом поднялся, сказал:

– Ладно, расходимся. Но в моём возрасте после таких душещипательных прений сразу отправляться в путешествие на метро нельзя. Дай-ка я, Варенька, поваляюсь полчасика на тахте, мысли причешу, сердцебиение уйму. Постели-ка мне плед.