Мозговой штурм с ночными бдениями для отыскания аргументов в поддержку Заславской, дебаты с Балаевым, написание пояснительной записки – всё пошло насмарку, ибо оказалось ненужным. Когда Кедров отзвонил Карякину о выполнении поручения, Юрий Фёдорович отмахнулся:

– Не сейчас, Дима. Сейчас не до этого, возникла проблема посложнее.

Между тем судьба распорядилась любопытно: «проблему посложнее» межрегионалы отчасти возложили на плечи нештатного пресс-секретаря Пименовой, и Дмитрий с Ульяной, по-прежнему пребывавшие в статусе любовников, вынужденно погрузились в неё.

В тот раз они снова были в Кузьминках, и Ульяна задала тон:

– Когда впервые возникла тема Заславской, – помнишь, ты примчался из Переделкина, от Карякина? – я думать не думала, что сия учёная дама окажется в эпицентре перестроечной бучи, боевой кипучей. Конечно, для широкой публики новый шум о ней – какой уже по счёту? третий? – что-то вроде развлекалова. Но для нас-то с тобой, для всех, кто кормится на политической кухне перестройки, Заславская стала чем-то вроде пикантного блюда. По нему весь обед в памяти останется.

– Не преувеличивай.

– А давай прикинем. Пока вокруг неё кипели научные страсти, это касалось публики, как мы с тобой её кличем, возвышенной. А русская деревня – это, прости меня, народ! Это каждого касается. Мои предки из деревни, у меня тоже ретивое взыграло. На святое замахнулась, неперспективные деревни выдумала, концепцию их сселения обосновала! Приговор русской деревне вынесла! И кто? Научное светило перестройки. Не-ет, не жди от этих перестройщиков добра… Как тебе моя логика?

– Лучше объясни, как вы прокололись, скандальную публикацию прозевали.

Ульяна развела руками.

– Не ко мне вопрос. Думаю, в том дело, что газета считалась скучной, не забойной. «Вечёрку» читают все. А что такое «Московская правда»? Ты её смотришь?.. Я тоже. Из разряда мелкой прессы. С главредом Агитпроп напрямую не работал. В перечнях Главлита Заславская не числится, а особых цензурных указаний по ней в этот раз не было. Вот он и выстрелил, его газету теперь в киосках рвут. Статья-то мощная, фактура убойная, цитаты со ссылками.

Компромат на Заславскую и впрямь был очень щекотливый. Во время оно Хрущёв часто талдычил о желании переселить полунищих замухраев деревенской глубинки в асфальтированные агрогорода, дабы оторвать крестьянина от его пагубных вековых привычек. Эта полуграмотная фантастика, вместе с «коммунизмом к 1980 году», стала журналистским штампом тех лет, хотя и пишущие и читающие понимали несусветность пустых обещаний. Но знатный социолог Заславская, чутко уловив настроения высшей власти, задумала облечь хрущёвское прожектёрство в научную плоть. Она выразила категорическое согласие с мудрыми верховными замыслами, но вразумила головотяпов из партийной верхушки, пребывавших в «чаду прогресса» от гагаринского успеха, – надо, дорогие товарищи, не об агрогородах бесплодно мечтать, а ударными темпами переселить жителей малых деревень в большие сёла. И простенько, на пальцах, даже с циферками объяснила, что в этом случае производительность сельхоза заметно возрастёт.

Надо ли говорить, с каким восторгом восприняли партийные вожди миф о грядущем благоденствии вечно страждущей деревни. Абстрактную цифирь Заславской на ура приняли. Гипноз её трескучих заумных фраз завораживал. Лысенко в юбке! Учёная дама открыла всем глаза, подсказала простейший путь подъёма сельского хозяйства. Из чёрной ямы, из бездны – к вершинам! Трижды ура! А уж как возрадовались секретари обкомов? Все деревенские проблемы теперь решались с волшебной лёгкостью: можно разом избавиться от обременительных для местной власти малых школ, от надрывных почтовых, дорожных, медицинских и прочих тягот. Сколько глаз хватает, закрыть, к чёрту, десятки тысяч за долами за лесами деревушек, до которых скакать – не доскачешь, переселить их жителей на центральные усадьбы, и дело с концом. На карте генеральной сразу свободнее станет. Апофеоз результативности… А-а, оказывается, даровитый социолог Заславская, автор таких выдающихся изысканий, научный подвиг свершившая, она ещё не академик? Непо-орядок…

Нормальный ход административной мысли тех лет, когда партийные заправилы жизни решали «кто есть ху» и умели мигом возносить удобных людей во всесоюзные знаменитости.

На административных радостях сселение пошло бойко, но, увы, медовый месяц выдался коротким. Пагубность концепции вскрылась моментально, слом векового уклада сельской жизни обернулся катастрофой: крестьянин не смог укорениться в многоквартирной застройке, которую для пущей эффективности предложила Заславская, молодёжь, снятая с насиженных мест, в селе не зацепилась, потоком ринулась в большой город, небрежение культурными традициями отозвалось взрывом самогонщины.

Земля обезлюдела.

О концепции сселения, которая внушила властям ложные иллюзии и быстро захлебнулась, но успела нанести жесточайший удар по деревне, – по русскому Нечерноземью особо! – поспешили поскорее забыть.

Понятно, сама Заславская не принимала решений о ликвидации малых деревень, всё обстояло иначе. У неё был свой репертуар научных услуг для верхних этажей власти, и она элегантно подсунула вождям идею, с виду сулившую, как минимум, удвоить сельские итоги. Идею предвзятую, негодную, не берущую в расчёт горизонты русской жизни, замкнутую только на эффективности, – плевать на народные настроения и традиции. А что наверху клюнули на заманчивую наживку – это, простите, проблема властей и вождей, это не должно бросать тень на репутацию учёного. Скорее наоборот, умение красиво, без внешнего подобострастия «крутить роман» с верховной властью ценили на Старой площади особо – служанка режима в платье первой фрейлины. И в годы перестройки неуёмная Татьяна Ивановна Заславская, уже в ранге академика, ловко повторила прежний манёвр, на сей раз подольстилась с идеей социального управления обществом – столь же однобокой, непродуманной и подобострастной, как было с селением неперспективных деревень, зато сполна отвечавшей замыслам «архитекторов». И демократическая пресса мигом вознесла её в статус ярчайшей звезды на небосклоне общественного мнения, ввела в храм новой интеллектуальной элиты через пропилеи. Она стала главным научным авторитетом перестройки.

Однако, времена-то обличительные. И вдруг появляется статья о её былом, скрытом за дымкой лет подвиге на ниве сселения, а на деле – погубления русской деревни. Разом проснулась ожоговая народная память о тех горьких годах, возмущению предела не было.

Но что в ответ? Демократическая медийная армада открыла огонь из главных калибров. Такой политический визг поднялся, что святых выноси. Только-только угомонился народ после скандальных самиздатовских писем о её художествах, а тут снова каша вокруг Заславской заварилась. Конечно, Карякину было уже не до «Иного не дано».

Всполошилась и сама Татьяна Ивановна. На следующий день прислала главреду тысячесловную грозную телеграмму, дав волю языку на манер начальника местной кустарной промышленности Бывалова из фильма «Волга-Волга»: «Статью, клеветнически характеризующую мою научную деятельность, рассматриваю как кампанию по дискредитации моего научного политического и нравственного лица в глазах широкого круга трудящихся». Потом последовала не менее образная по стилю «телега» о десяти страницах в идеологический отдел ЦК КПСС – про публикацию, «носящую явно клеветнический характер и имеющей целью скомпрометировать меня как учёного, общественного деятеля перестройки и человека, что ставит меня перед вопросом обращения в народный суд с иском к газете».

Егор Яковлев срочно собрал в тесном кабинете на Пушкинской площади свой узкий круг – тех, кому не надо ничего объяснять, кто всё понимает правильно и с полуслова. Как рассказывал потом Отто Лацис, они шумливо, порой на крике обкашляли ситуацию и постановили разоблачить клевету, круто разделавшись с авторами компромата. Непосредственно на сходке Ульяна Пименова не присутствовала, но Егор вызвал её сразу после совещания. «Как у Некрасова, вчерашний день, часу в шестом» – балагурила она. И поручил поднять на ноги всех знакомых из демократических СМИ. Со дня на день от Татьяны Ивановны потоком начнут поступать опровержения, и надо умело «раскидать» их по газетам-журналам, чтобы провести мощную кампанию по дискредитации врагов перестройки, непристойно очернивших академика Заславскую.

Собираясь в Кузьминки, Ульяна захватила с собой хозяйственную сумку с кастрюлькой, полной мясных блинчиков собственного приготовления, с баночкой сметаны и большим термосом крепкого чая, – Димка вечно не успевает пообедать, а квартира не жилая, здесь и заварки не найдёшь. Домовито, уютно накрыла стол на махонькой кухоньке и принялась рассказывать:

– С Заславской я только по телефону разговаривала, пожалуй, раз десять. Встречаться почему-то не жаждет. Женщина, конечно, умная, склад ума государственный, но я бы о ней так сказала: тёртая тётка. Написала огромную жалобу в ЦК, на её основе подготовила несколько статей. Но не своих.

– Конечно, у нас тут не ресторан с музыкой, но блинчики изумительные. – Дмитрий уплетал за обе щёки. – Кстати, слышала новый перестроечный лозунг? «Даёшь в колбасу мясо!» Твои с мясом настоящим, хорошо кушаются, ёлки зелёные.

– Кушают только свиньи, а люди едят.

– О-о, ты у нас языковый радикал.

– Хватит, не перебивай. Но быстроедением не увлекайся, вредно. И глазами куда не надо не скользи, не фривольничай, понял? Причеши вихры и слушай. Сначала давай с Заславской разберёмся, мне про неё кое-что на ум не идёт. В общем, обзвонила она когорту известных тебе политических академиков, начиная с Шаталина, и прислала Егору список – восемь человек. Как говорится, групповое соитие замышляет. Теперь мне надо всех объехать и заполучить подписи. О публикации я уже договорилась – в «Совкультуре». Заказные статьи в «Огоньке», в «Известиях». У неё целый план: послала грозное письмо в «Московскую правду» с требованием опубликовать опровержение за её именем и угрозой подачи в суд. Но мне сказала, что писать опровержение не будет, а после публикации статьи академиков просто сошлётся на неё. В общем, дама изощрённая, это чувствуется.

– Что ты хочешь сказать?

– Я хочу одного: чтобы ты полностью был в курсе дела. Не повредит. Думаю, рыльце у неё в пушку, ни в какой суд она подавать не будет, просто пугает. Сам подумай: за своей подписью публично ни слова о неперспективных деревнях молвить не хочет, на эту тему только эпистолярный жанр у неё в ходу. Я предложила интервью организовать в центральной печати, чтобы дать отпор клеветникам, а она – нет, не надо. За кулисами прячется. Но сопротивляется яростно, хочет компромат задавить на корню, видимо, опасается чего-то.

Кедрову не хотелось полемизировать с Ульяной. В очередной раз он осознавал, что она права, и был благодарен за то, что не жмёт, не кладёт на лопатки, не торжествует, не упивается неотразимостью своих аргументов, а наоборот, как бы считает себя виноватой, – извини, мол, сама огорчена, но что поделаешь? Постепенно начинало проясняться, что различие в их умонастроениях не только не мешает душевному влечению, а зачастую помогает лучше постичь суть дела, и это общее стремление сплачивает. Дмитрий, бесповоротно укрепившийся в новых семейных планах, чувствовал, что не только не ошибся, но более того… Вдобавок Уля не нажимала, не увлекалась обсуждением личных перипетий, по договорённости оба терпеливо ждали, когда Никита Дмитриевич Кедров, уже вышедший из грудного возраста, начнёт передвигаться самостоятельно.

Впрочем, была у них ещё одна причина для душевных радостей. Ульяна считала, что после трёх лет жизни с Краснопевцевым не вправе претендовать на его квартиру, она изначально готовилась забрать сына и вместе с новым мужем переехать в съёмную квартирку, – конечно, не такую убогую, как в Кузьминках. Они и здесь думали дружно, без разлада духа и плоти, квартирный вопрос их не испортил. И вдруг, по Божьему велению, однушка появилась у Димки! Нет, это не везенье, это одобряющий и ободряющий знак свыше. Промысел Божий.

Скорее бы!

В тот раз, в Кузьминках, они сошлись на лозунге, который Ульяна извлекла из какой-то провинциальной газеты, яро защищавшей Заславскую: науку хотят обвинить в грехах командно-административной системы. Впрочем, каждый из них вкладывал в эту формулу свой смысл. Уля утверждала:

– Типичный для Татьяны Ивановны стиль мышления: моё дело – прокукарекать, а там хоть трава не расти. Я не виновата, что от моей побудки власть переполошилась; учёный имеет право на просчёт. Как говорится, не стреляйте в пианиста, моё дело сторона. Совесть у неё не скрипит… Мне, Димка, одно не идёт в голову: зачем она встала в позу? Этого я не понимаю. Покаялась бы за старую ошибку, повинную голову меч не сечёт. С кем не бывает? Кто не прихрамывал? Обсчиталась в итогах соцопросов, только и всего. Не исключаю, её подвела магия титула. Звания и слава, они окружающих восторгают, а самих титулованных, бывает, под монастырь подводят – непогрешимые! В общем, сама себе мозги захламила. Я это называю избытком ума при недостатке мудрости.

– Изящная мысль, – Дмитрий выразительно поиграл бровями.

Но Ульяна и бровью не повела, тон не сменила:

– А возможно, характер сказался. За спиной говорят, что гневливая она, иногда не в меру, в этом смысле кастрюля у неё не варит, а жарит, потому и подгорает. А это я называю эффектом скунса.

– Что ещё за скунс?

– Зверёк, от опасности защищается струёй резкого запаха… А вообще-то сдаётся мне, эта история с неперспективными деревнями для Татьяны Ивановны выйдет боком. На святое покусилась. А в таких делах всё в руце Божьей. Перебор. Тысячу раз плохо. Как говорится, двадцать два, нервно стало вокруг неё, тлеет.

Словно в воду глядела Ульяна. На втором съезде народных депутатов СССР раздался голос из обоза: Эрмек Жаксилеков из Казахстана потребовал от Заславской объяснений по поводу злополучной концепции сселения деревень. А Татьяна Ивановна и тут не стерпела, по части критики в свой адрес у неё как только – так сразу, против шерсти не погладишь. Через самые высокие связи, вне очереди вылезла на трибуну съезда и круть, какую закатила дерзкую ораторию по поводу наскоков на прогрессивно мыслящих депутатов. Зал содрогнулся. Заявила, будто её оклеветали, потребовала публичных извинений, пригрозила сложением депутатских полномочий, ежели комиссия по этике немедля не осудит Жаксилекова, которому надули в уши околесицу, чепуху чепух.

И что?

Только пришпорила события. В ответ получила коллективное заявление всех депутатов от Казахской ССР – «с фотокопиями документов, удостоверяющих прямую причастность Заславской к неблаговидному делу сселения».

Кулуары съезда гудели. Имя академика Заславской склоняли по всем падежам, с нетерпением гадая, какое решение примет комиссия по этике. В ходу была присказка про леди Макбет. Ситуация возникла слишком деликатная, явно с политическим душком, и в дело вмешались те, кого принято называть «верховными инстанциями». В итоге вопрос замотали, комиссию собирать не стали, и казахам, рвавшимся на трибуну для ответа, слова не дали.

От депутатского мандата Татьяна Ивановна, само собой, не отказалась. Поговаривали, что на самом-самом верху ей не рекомендовали идти на обострение. Ульяна объясняла:

– Яковлев Александр Николаевич не советовал, это известно, а возможно, и Горбачёв. Ты же понимаешь, депутатская отставка такой громкой фигуры – удар по авторитету перестройки. На глазах померкнет слава… В общем, уговорили Заславскую помолчать до времени, уйти в тень. Кстати, неделю назад я была у Егора, а ему как раз она звонит. Он и говорит: «Татьяна Ивановна, не переживайте, о казахском демарше никто не узнает, вы же видите, в прессе про этих борзых ребят, простите, знатных господ, депутатов-дегенератов нет ни слова, ни звука».

Дмитрий чувствовал, что Уля транслирует великосветские сплетни, чтобы смягчить разочарование, – в его глазах облик выдающегося социолога Заславской, автора пионерных социальных идей, главы ВЦИОМ, слегка поблек. Но в горячке восемьдесят девятого года, когда политический класс ощущал, что решается судьба страны, Кедров даже отдалённо не мог прикинуть, как сложится дальнейшая судьба Татьяны Ивановны.

Между тем яркая звезда перестройки погасла сразу после крушения КПСС. Сразу покинув пост директора ВЦИОМ, исчезнув с общественных горизонтов, академик Заславская ещё четверть века занималась наукой в кабинетной тиши. И взрыв бешеной активности переломных лет остался бы всего лишь загадкой её жизни, если бы этой незаурядной женщине не выпало олицетворять историческую роль той тесной элитарной группы интеллектуалов, которая в годы перестройки волею загадочных обстоятельств обрела непомерное властное влияние и сокрушила страну. Словно злой насквозь прозападный рой, они до поры гудели в своём осином гнезде, пока им не дали волю до смерти жалить всё вокруг. А выполнив разрушительную миссию, не умея или не желая созидать, они поникли и понуро, неприметно доживали свой век.

Впрочем, в тот день в Кузьминках Уля шагнула ещё дальше.

– Понимаешь, Димка, в этой истории, вернее, в историях с Заславской всё очень непросто. Объясняя свой перестроечный порыв, Татьяна Ивановна красиво, с пафосом, в пламенном комсомольском стиле сказала о себе: «Меня мобилизовало само время». И поневоле возникает вопрос: а кто рассылал повестки?