Испокон веку водились на Руси люди, которых считали странными. Одиночки, строем мыслей выпадавшие из общего течения жизни. Немало было среди них великих перводумцев, искавших новые смыслы земного и вселенского бытия. Однако чаще всего странные люди отличались от соседей по жизни таким складом ума, в котором желание и умение думать преобладало над повседневными суетными хлопотами-заботами. «Со странностями» – говорили о таких, а по-житейски совсем уж просто – тяпа-растяпа, чего с него взять?

И судьбы странных людей порой складывались странно.

Жизнь Алексея Семёновича Журбы, насколько он помнил, начала странно прихрамывать ещё в 1948 году, когда его записали в первый класс малаховской средней школы, которую в округе называли гимназией – в память о царских временах. Лёша знал, что его папа пал смертью храбрых на войне, но оказалось, отец не успел погибнуть на фронте, сгинув где-то на Севере. Мама рассказала об этом за неделю до начала занятий, когда нарядно одела его в новую фланелевую рубашку и впервые повезла в Москву, чтобы положить садовые анютины глазки к родственной могиле на Ваганьковском кладбище.

По узким тенистым аллеям они долго петляли среди старинных надгробий, пока мама не сказала: «Вот мы и пришли. Поклонимся, Лёша, нашим предкам». Повзрослев, Алексей узнал, что в кладбищенской конторе маме не удалось доказать родственную причастность к этому захоронению, потому что документы на него сгинули в революционном угаре семнадцатого года. Однако же бесхозный, обвитый плющом времени обелиск кладбищенские взяткодралы не снесли и даже слегка за ним ухаживали «за счёт заведения». Спустя много лет, когда настала перестроечная барышная лихорадка и на Ваганькове втридорога торговали любым бесхозным клочком земли, даже безудержная страсть к наживе не смогла повалить старое надгробие – по семейному завету Журба иногда навещал Ваганьково, убеждаясь, что памятник в порядке. Наверное, по срокам давности эта сиротская могила получила охранный статус.

Надгробие не было шикарным. Глыба серого, не тёсанного с трёх сторон гранита, камень-дикарь с выбитым на передней стороне большим крестом и витиеватым узором, обрамлявшим длинную эпитафию, тоже выбитую в камне и оттого вечную – глубоко пахал резчик, буквы почти не тронуло время. Правда, обелиск был высоким, выделяясь среди соседних захоронений, и его литая чугунная ограда из переплетённых завитков тоже обращала на себя внимание.

На фронтоне было написано:

«Раб Божий Ферапонт Кирьянович Меланин, крестьянин Тверской губернии. В 1886 году поселился в Москве, основал изготовление и торговлю древесной шерстью. Жил честно и достойно. Крестился, постился, Богу молился и людям помогал. Мир праху его. Мы в гостях, а он уже дома».

Мама, завершив чтение эпитафии вслух, погладила сына по голове и со вздохом облегчения сказала:

– Надо быть, теперь ему там хорошо.

Что такое древесная шерсть, Лёша понятия не имел. Но мама всё знала и разъяснила:

– Раньше всяких там подстилок упругих не было. Чем матрасы-диваны, мебель мягкую набивать? Сперва грубую стружку запихивали, а потом лучше наловчились – древесной шерстью, стружечкой мягонькой-мягонькой, лёгонькой-лёгонькой, её специальный станок со стругом готовил. Ферапонт Кирьяныч такой станочек и запустил, по двадцать пять пудов стружки в день делал – шутка ли?.. А потом и на упаковку начали брать древесную шерсть – штофы, бутыли оборачивали, посуду фарфоровую. Удобно да выгодно. А дерево-то на стружку, оно не первосортное, из отходов шло. Вот наш Ферапонт Кирьяныч и разбогател, смотри, Лёша, какой памятник знатный. А всё ж крестьянином остался, так и написано. Когда выучишься, сам прочитаешь.

После кладбища мама купила Лёше эскимо на палочке и, пока шли к метро, рассказывала про легендарного Ферапонта Кирьяныча, который вроде бы приходился ей дальней роднёй, девичья-то фамилия мамы Меланина. Правда, в их тверской деревне Батурино почти все были Меланины, и установить степень родства не представлялось возможным. Но, по твёрдому убеждению мамы, корень у них был общий, да и разве в кровных узах суть?

Суть в другом. После отмены крепостного права Меланин сколотил на своей землице небольшой капиталец и отправился пытать счастья в Москву. Как сподобился он открыть стружную мастерскую, маме было неведомо, но знала она, что все земляки глубоко почитают Ферапонта – палат каменных он не нажил, а вот вечную память о себе оставил.

Основав мастерскую, он из года в год стал выписывать в Москву деревенских ребятишек. Конечно, они и в работе помогали – прессовали древесную шерсть в кипы, вязали их шпагатом, прибирались в пыльном цеху. Однако не подмастерьев подыскивал Ферапонт, звал деревенских детей не для того, чтобы законопатить их в трюме столичной жизни. Главной его заботой, по свойству души, было обучить детвору грамоте да умом-разумом оснастить, на путь истинный наставить. Не только кровом и прокормом обеспечивал, но приплачивал за них разным мастерам, чтобы умудряли ребятишек ходовым профессиям – по дереву и стеклу, по железу, по скобяному делу, по кирпичной кладке. Христовым умностям научал, а от ретивых людей да от непотребщины, от пагубы, дурных привычек и житейских мерзостей оберегал тщательно. Дорожкой этой ферапонтовой много деревенской детворы вышло в большую жизнь, да и после 1916 года, когда преставился Меланин, тропинка та не заросла. Мама тоже по ней в Москву шагала, вослед другим.

Много позднее Алексей пытался подробнее допросить маму о судьбе Ферапонта Кирьяныча, но та ничего толком не знала. Будто бы было у него два сына, без вести сгинувших в Гражданскую войну, – вот и всё. В общем, обычный человек, жил честно и достойно, ничем не прославился, но многим дал путёвку в жизнь. Может, потому Господь его долгим веком и отметил – кому в ту пору было за восемьдесят, тот долгожитель.

А когда на полупустой дневной электричке они возвращались в Малаховку, мама строго сказала:

– Теперь слушай меня, сынок, внимательно. В школе никому не говори, что твой папа погиб на фронте. Будут спрашивать, помолчи. Папа наш – человек достойный, но жизнь у него сложилась трудно, умер далеко от дома, очень далеко, куда уехал не по своей воле. – И увидев расширенные глаза Лёши, добавила: – На Крайнем Севере.

Через годы Алексей понял причины маминых наставлений. Мать-одиночка, она «сидела» на грошовой зарплате в школьном медицинском кабинете, не жила, а жительствовала, подсобляясь огородом, и опасалась зловредных языков, в основном бабьих, которыми славилась Малаховка. Сослуживцы знали, что её муж враг народа, и разговоры сына о папе-фронтовике могли выйти боком. И без того кое-кто за спиной шипит.

О судьбе отца Журба-сын узнал, когда начал входить в лета, учился в девятом классе. Помнится, в какое-то воскресенье в их захудалый домик в Дачном проезде заявился приезжий человек – в возрасте, лысоватый, с гусиными лапками у внешних уголков глаз. Он что-то сказал маме, она засуетилась, бросилась согревать на электроплитке чай, а Лёше велела идти на его любимый стадион Института физкультуры, неподалёку, на торной Шоссейной улице. Но гость воспротивился:

– Нет, уважаемая, сына от печи до порога не шлите, пусть слушает, уже взрослый. Смотрите, каким акселератом подрастает, пусть знает про отцовскую судьбу.

В тот день Алексей услышал, что его отец умер от чахотки в Печорлаге. Константин Константинович Ревич – так звали незнакомца – сердечно сошёлся с Семёном Журбой в пересыльном пункте Каргопольлага. Помнится, сказав об этом, он посмотрел Лёше в глаза и сказал необычно: «Отец твой был крепкий щит во время горькое, этим меня привлёк». Из Каргополя их вагонным этапом – с брюк пуговицы срезали, зэки штаны руками поддерживали; не убежишь! – повезли на станцию Ковда, где заканчивались рельсы. Потом баржей переправили на правый берег Печоры, и три километра они медленно тащились полутундрой – самая хиль! – до другой съезжей избы, как называли пересылку. Но на переправе баржа накренилась, черпнула воды, и «контрики» – почти весь этап был политическим – вымокли до нитки. Вся каторга о том случае с баржей знала, чудом люди спаслись. И когда пришли на место, леденелая одежда колом стояла, ветер-то осенний. После того перехода многие болели. Но Константина Константиновича, по образованию медика, в Печорлаге определили в лагерные «придурки» – нарядчиком, а вскоре послали в санчасть. Журбу, железнодорожного техника, поставили на ломовую работу – топором стволы сосновые в брёвна перевоплощать. Но простуда в теле жила, никуда ей в голодохолоде, на стылом воздухе и в хлипком бараке, не деться. Кончилось тем, что Журбу перевели в слабосильную колонию с четырёхразовым питанием, где они снова встретились с Константином Константиновичем. Увы, было поздно – организм не превозмог, кашель пошёл кровавый. Ревич последний раз видел Семёна за день до смерти, именно тогда, как он сказал, «в знак приязни» и взял у него записочку с малаховским адресом.

– Вот такие дела… – закончил гость. – Поздней осенью сорок второго…

Посмотрел внимательно на Лёшу.

– Расти и помни. Ты у нас пока табула раса, на азах сидишь. Смотри, не оплошай, отец твой был человеком достойным. Не конфузь фамилию… Батюшки святы! А чего это у тебя ногти в трауре? – Повернулся к маме. – Анастасия Сергеевна, уж пожалуйста, вы его по возможности в гигиене блюдите.

– Он мне на огороде помогает, – отговорилась мама. – Не уследишь. А про отца я ему так и внушаю, как вы сказали.

Этого добромысленного Константина Константиновича с его загадочной «табулой раса», который по профессии оказался хирургом с дореволюционным стажем, а по статусу – из старых большевиков, Журба впоследствии мысленно стал называть Ферапонтом. Очень уж перекликнулась его роль в судьбе Алексея с маминым рассказом о добросердечном крестьянине Меланине, по зову душевному выводившем в жизнь деревенских ребятишек.

После десятилетки Журба поступил на истфак пединститута на улице Радио, пять лет исправно мотался в Москву электричкой, измором науку брал. А когда защитился, без пустопорожних фантазий договорился с родной школой, чтобы запросили распределить его в Малаховку. Жизнь незначительного, скромного в притязаниях человека, каковым считал себя Журба, рядового пролетария умственного труда, вошла в нормальную колею. Даже на бывшей однокласснице Зое Ружицкой успел жениться и ситцевую свадьбу справил – первый год в любви и согласии. Без завистей, злобных уныний и завышенных претензий, не штурмуя баррикады жизни, не погрязая в «мышьей беготне», в мире русских понятий и привычек, наладился и домашний быт. Не пыжились, ни ёжились, а спокойно обустраивались с надеждой на тихое семейное счастье. Набожная мама ссылалась на апостола Павла: вечером отходить ко сну с обидой в сердце нельзя. И в стареньком доме в Дачном проезде эту заповедь блюли строго.

Но в их доме снова объявился Константин Константинович.

Годы своё дело знают: внешне он был уже обветшалый – сутуловатый, морщинистый, с глубокими лобными складками. Несвежий галстук по-стариковски концами врозь. Но по жизни Константин Константинович оставался бодрым – ходил, не шаркая, говорил внятно, неторопливо, весомо. Потребовал от Алексея отчитаться за «проделанную работу» и несколько минут молча, маленькими глотками прикушивал чай, размышляя о чём-то. Нечаянным жестом потёр лоб, потом длинным движением стал гладить себя по лысине.

Наконец сказал:

– Вот что, молодой человек. Врачующими беседами я с вами заниматься не буду, ибо не любитель общих соображений. А вот номер телефона моего запишите. И пожалуйста, позвоните недели через две. Чтобы не зряшные были разговоры, мне надо кое о чём осведомиться, кое-кому словечко закинуть.

Так затеялась ещё одна странная странность в судьбе Алексея Семёновича. Потому что через две недели Константин Константинович продиктовал ему в телефонную трубку время явки и загадочный адрес – знаменитый Дом на набережной! – назвав имя человека, которого историк Журба не мог не знать. Его приглашал в гости не кто иной, как Фёдор Николаевич Петров.

Петров был личностью легендарной. Оценивая впоследствии ту удивительную встречу, Алексей Семёнович изумлялся: с пулей в сердце, полученной, когда партизанил на Дальнем Востоке, этот человек дожил до девяноста семи лет, уйдя на вечный покой в ранге дважды Героя соцтруда. Но ещё больше интриговала историка Журбу иная жизненная подробность Петрова, чей круг общения не пощадили репрессии: Фёдор Николаевич умудрился избежать ареста. Журба по-своему понимал подноготную сталинского удара по ленинской гвардии: многие старые большевики, прошедшие до революции через каторгу, по образу мыслей были террористами, Сталин знал, кого опасаться, и зачищал ближний круг. Видимо, Петров вовремя осмыслил текущий момент и «смылся» из властной верхушки, ещё в 1934 году укрывшись в заштатных заботах о музейных изысканиях.

Степенный, с классической интеллигентской бородкой, в просторной домашней красно-серой рубахе с рукавными отворотами, Фёдор Николаевич сидел в широком кресле. Его просторный кабинет окнами глядел на Кремль, и с девятого этажа вид открывался потрясающий.

Склад речи у него был неторопливый, размеренный. И начал он, как ни странно, с извинений:

– Вы, молодой человек, не обессудьте, что неделю заставил вас ждать. На старости лет пришлось мне податься в киноактёры. – Сделал паузу, пережидая удивление Алексея. – Делают фильм исторический «Перед судом истории», и в нём собственной персоной снимается… Кто бы вы думали? Сам Василий Шульгин! Константин Константинович сказал, вы по образованию историк, объяснять, кто такой Шульгин, не надобно. И против этой знаменитости выпустили меня, играю в фильме самого себя, с Шульгиным глаза в глаза беседую. – Улыбнулся. – Он без записи интересно сказал: «Меня достали с антресолей истории, требуют руки по швам, желают, чтобы я делал прошлое таким, каким вы хотите». А он – нет, видит прошлое по-своему. Он же, дай бог памяти, после войны во Владимирском централе отбывал… Дискутировать с ним очень непросто, в нерадении пребывать не приходится, каждый раз к съёмкам готовился основательно, времени на общение с вами не оставалось. Он ведь как? Задаю ему вопрос, а он в ответ: «Вам правду голую преподнести или же неприкрытую?» Между ними, говорит, большая разница. Вот и пойми. Я ему про расстрел 9 января, а он: в 1891 году во Владивостоке первую тачку земли на строительстве Транссибирской магистрали кто вывез? Будущий царь Николай Второй! Самолично! Вот и дискутируй с этим Шульгиным. Мы с ним на одном языке, но о разном говорили. Капризы истории обсуждали.

Не без удовольствия сообщив о своём «актёрстве», Петров к собственной персоне уже не возвращался и долго расспрашивал Алексея об учёбе, работе, о молодой жизни семейной, даже о бытовых печках-лавочках, о прогулках по рюмочным-наливочным. Цели расспросов Журба не понимал, но отвечал обстоятельно, как оно есть по жизни. Видимо, Фёдор Николаевич услышал в ответах что-то для него нужное, и примерно через полчаса сказал:

– Вижу, молодой человек, вы сидите у реки жизни, на берегу. И река эта несёт свои воды мимо вас. Давайте так: я позвоню Отто Вильгельмовичу Куусинену, паки и паки попрошу его подумать о вашем трудоустройстве, выписать вам билет в завтра. – Улыбнулся. – Скажу, что вы мой семиюродный племянник.

Только тут Алексей сообразил о стараниях Константина Константиновича, которого отец, умиравший на койке лагерного лазарета, попросил, если дозволит Господь, позаботиться о сироте-сыне, вывести его в люди.

Господь дозволил. И люди, хлебнувшие лиха, позаботились. Хотя как раз Петров-то лиха и не хлебал. Однако, судя по извинениям, он споро откликнулся на просьбу сотоварища порадеть зэковскому сыну. Видимо, в среде тех, кто волею судеб получил высшее лагерное образование, чувство солидарности ценилось особо. Отзывчивостью своей они словно квитались с горьким прошлым. И на закате дней торопились исполнить свой душевный долг, предчувствуя, что недалека пора, когда предстоит им разойтись по своим могилам.

Кругом Ферапонты!

Но при чём тут Отто Куусинен, финский социал-демократ, бессменный со сталинских времён секретарь ЦК КПСС, славный герой Коминтерна? Много позже узнал Журба о том, что таилось за этой официальной «вывеской». Узнал и поразился.

На деле международник Куусинен после смерти Сталина формально стал теоретиком партии, а по сути – её теневым идеологом. Он редактировал знаменитый учебник «Основ марксизма-ленинизма», где речь шла об исчерпании диктатуры пролетариата, он вывел в люди – из Карело-Финской АССР в Москву – и трогательно опекал Андропова, он карьерно «спонсировал» начальника Агитпропа Румянцева, назначив своего данника главредом пражского журнала «Проблемы мира и социализма», который создали в 58 году именно по наущению «всемогущего Отто».

Первый и единственный в СССР зарубежный журнал! Работа в нём считалась не просто престижной, но и весьма наваристой. И старый большевик Петров в стремлении порадеть сыну погибшего зэка не постеснялся козырнуть своим партийным авторитетом.

Там, в Праге, с первого дня окружённый заботливым, а порой навязчивым вниманием коллег, рядовой редакционного отдела проверки Алексей Журба реально ощутил, что значит быть протеже товарища Куусинена. Но почему эта высокая протекция возымела столь волшебное действие, ему «изложили» не сразу.

Странности, сопровождавшие судьбу странного человека Алексея Семёновича Журбы, который не тщился поспевать за жизненными благами, продолжались: мизинцем не шевельнув, он достиг того, о чём жгуче мечтали тысячи карьерных гуманитариев. Недоумённо пожимая плечами, шутливо цитировал по этому поводу Пастернака, поэзию которого знал неплохо: надо же, ни с того ни с сего выписали «талон на место у колонн».