К разговору с сыном Кондрат готовился. Разумеется, стратегический замысел отцовского вразумления был ясен изначально. Однако в данном случае особое значение приобретала тактика. Очевидно, что штурмовать в лоб да с напором нельзя, даже опасно, – как бы не нарваться на отпор. Начинать надо не с главной темы. В итоге Кедров пришёл к выводу, что лучше всего зайти с фланга, раскрыв перед сыном свои опасения по части близкого краха КПСС, затем ударить с тыла, по-родственному, задушевно обсудив семейные заботы, и только после этой разминки в таком же доверительном тоне поведать о тревогах относительно коварства горбачёвской перестройки.

Тыловыми проблемами Кедров называл житейские беспокойства, которым в последнее время уделял особое внимание, занявшись обеспечением семейного клана на перспективу. Молодые ждали второго ребёнка, и предусмотрительный дед, глядя вперёд, задумал подстелить им соломку на случай жизненных затруднений. Всё ли сложится у Дмитрия через двадцать лет, если сегодня страна валится в смуту? Как бы жизнь не ощипала его вползелена. Пока расправит крылья, как бы ноги не переломали. Заглядывая за свои пределы, Кондрат уже не ощущал той уверенности в грядущем благополучии Кедровых, какая жила в душе Героя Советского Союза. Гавкнул, опорочив великую Победу, цепной пёс перестройки журнал «Огонёк», а за ним взлаяли собачьим концертом газетные сявки-шавки. До того разнузданно, исступлённо глумились над бывшими фронтовиками, что многие опасались носить боевые награды. Прохвосты! Пошатнулся и хорошо отлаженный номенклатурный мир, в котором десятилетиями пребывал Кедров. В том, что после краха КПСС чиновные привилегии сохранятся, Кондрат не сомневался, но в личном плане вопросы появились, и серьёзные. Раньше Кедров знал, что по неписаным цековским правилам он будет работать в аппарате ЦК до семидесяти, и считал, что у него есть время подтянуть сына на обеспеченный, элитарный уровень. Но Горбачёв вот-вот сольёт партию, и кем станет Кедров? Скучным пенсионером, пусть и персональным? Слава богу, наверху вовремя подсуетились по части Кремлёвки, и цековской номенклатуре пожизненно гарантирована медицина по высшему разряду.

Последней каплей стал разговор с Лигачёвым. Егор одарил беседой сам, позвал не через секретаря, а в своей решительной манере сказал по телефону два слова:

– Кондрат, зайди.

Не опасался, как было раньше, жучков, которыми предположительно разукрасили люстру, – на прослушку жаловался даже Горбачёв, – не показывал выразительно на неё глазами, как прежде, и удивил откровенностью. Горбачёва по-прежнему не трогал, но по Яковлеву не стеснялся. Говорил, что дело идёт к расколу партии, избежать его не удастся, но к двухпартийной системе по американскому образцу, этому яковлевскому идеалу, надо переходить с умом. Из межрегионалов по сути уже вылупилась социал-демократическая партия, и предстоит размежевание. Подошёл к окну, из которого видно здание КГБ на Лубянке, стоя спиной к Кондрату, сказал:

– На той неделе выступал на круглом столе «Правды». Заявил, что переход к двухпартийности неизбежен и его надо провести цивилизованно, с разделом партийного имущества. Разделить пропорционально численности каждой партии… Вчера подписал гранки, завтра отчёт о круглом столе будет в газете.

Вернувшись в свой кабинет, Кедров долго сидел в задумчивости, велев секретарше ни с кем не соединять. Невесёлые размышления одолевали старого бойца. Егор не врубается в новую реальность. Первым из членов ПБ публично заявил о двухпартийности и наивно думает, что нанёс упреждающий удар. Да нет же, это полигонные стрельбы, а не реальный бой. Делёж партийного имущества! Кто позволит? Дело зашло слишком далеко, ещё чуть-чуть, и от КПСС останутся одни ошмётки.

Мысленно составив опись последних событий, Кондрат пришёл к мысли, что слишком уж сильно стало подгорать. Темп событий ускоряется, похоже, грядёт опасный разлад с жизнью, и надо бы поторопиться с устройством земных дел, дабы не укатали клан Кедровых житейские кручи.

Но что он оставит в наследство сыну? Деньжат за многие годы благополучной жизни насундучили немало, на новую «Волгу» с лихвой хватит. Но вот-вот придётся Кедровым съехать со служебной дачи, и где будут внуки летом? Пожалел Кондрат, что в своё время не обзавёлся в достатке имуществом, не озаборил личные сотки; в теперешней кутерьме уже не восполнишь. Стоп! Покупку дачи не потянуть, а вот квартира… Варя с животом ходит, почему бы не похлопотать ещё об одной квартирке, однокомнатной? Сунулся в Управделами, а у них как раз целая секция «на сносях»: Моссовет выделил квартиры в панельной девятиэтажке для рядовых сотрудников ЦК, где-то на Мичуринском проспекте, в глубине квартала, дом сдадут через три месяца.

Аппаратный зубр, Кедров такие дела умел делать, однако до окончательного решения вопроса о своих житейских стараниях Дмитрию не докладывал, чтобы не сглазить. Как бы между делом брал у него некоторые семейные документы, якобы для копий. Но недавно однушку на Мичуринском закрепили за Варей, и эта приятная семейная новость годится для того, чтобы начать с неё разговор с сыном.

Поехал на пару дней в Барвиху, чтобы вызвать туда Дмитрия и побродить по знакомым лесным маршрутам. Но не успел, Дмитрий позвонил первым:

– Отец, надо поговорить. Расскажу про съезд, кой о чём посоветуемся.

Сын перехватил инициативу, и этот сюрприз заставил Кедрова насторожиться. А Дмитрий без предисловий и разминок – с места в карьер.

– Вынужден тебя огорчить, но обстоятельства требуют полной откровенности. У тебя не должно быть иллюзий, твоей партии жить осталось недолго. – «Твоей партии» означало, что сам Дмитрий уже переобулся в воздухе. – Главные решения приняты, по словам Михаила Сергеевича, процесс пошёл, власть от генсека перейдёт к президенту, от ЦК – к Верховному Совету. Отец, контекст эпохи меняется. Не знаю, как будут развиваться события, но тебе предстоит пережить эту потерю потерь и готовиться к пенсии.

Кондрат молча, заложив руки за спину, плёлся рядом с сыном. То есть шёл-то он, как обычно, спокойным ритмичным шагом, с прямой спиной, однако в своём сознании – именно плёлся, подавленный, ненужный, выброшенный на свалку истории. Вот же оно! О какой двухпартийной системе говорил Лигачёв! О каком разделе партийного имущества! Эти ребята сожрут КПСС с потрохами, пуговицы не выплюнут, ни одного райкомовского здания не отдадут. А ещё хуже, что никакие Герои Советского Союза им не нужны, они едут на глухом отрицании советской истории. Всплыло в памяти давнее грустное пророчество Мартына: что не может быть бесконечным, заканчивается само собой. Семь лет тому памятному ночному разговору на Клязьме, когда поминали Брежнева. И вот…

– Отец, дорогой, понимаю, как тебе тяжело. Потому и затеял нашу встречу, что хочу перенастроить на другой лад. Прошлое отринуто, однако жизнь-то продолжается, ты у нас в самом соку. Но Барвиха закончится, дача в Лесных далях закончится, служебная «Волга» закончится. В зону личного комфорта вход будет воспрещён. И что остаётся? Куковать с мамой в московской квартире? С Алёнкой нянчиться? У всех сейчас идёт сдвиг сознания, и ты не должен допустить разлада с жизнью, ты у нас ещё свежий, вполне можешь вписаться в новую эпоху.

Кондрат слушал сына вполуха. Его охватило горькое чувство безысходности и обиды. Он был готов к краху партии, ждал его. Его уже перестала мучить сквозная бессонница от окаянной лжи, какая лилась в СМИ на всё советское, иначе говоря, на его жизнь. Прошлое оплевали, судили без адвокатов, не давали слова сказать поперёк беспамятных поветрий. Обнулили великую историю, а заодно честь и совесть прежних поколений. Утихли горечи и от оголтелой травли партийных кадров. Казалось, невозможное стало неизбежным, и он смирился с трагизмом новых жизненных обстоятельств. Вот такой он, загадочный феномен горбачёвской гласности, когда на встречное мнение не поступившаяся принципами Нина Андреева права не имеет. Освинели. Сердце щемило от тоскливого расставания с прошлым, от того, что пошёл обратный ток жизни, и буднично, на лесной тропинке санатория он, Герой великой войны, перестаёт быть главой семейства Кедровых, превращается в потёртую жизнью старую калошу.

Однако уходить надо с честью.

– Спасибо, порадовал. Но и я тебя порадую. Когда ты сказал, что Варя беременна, я решил позаботиться о квартире для внука. Имей в виду, ты же мне внука обещал! Держи слово! Ну и выбил через наше Управделами однокомнатную квартирку для Вари. Как раз на прошлой неделе проштамповали.

Дмитрий замер, как вкопанный, схватил отца за рукав пиджака.

– Квартиру для Вари?

– Дом обычный, панельный. Сдача через три месяца.

– Дай мне прийти в себя, я потрясён. – Дмитрий аж глаза зажмурил, головой затряс от неожиданности и надолго замолчал. Потом сдавленным голосом сказал: – Отец, а ты говоришь, Бога нет.

– Я этого не говорил.

– Ну, должен сказать, ты же в ЦК. Ты не представляешь, что у меня сейчас на душе творится…

Снова умолк, и Кондрат учуял неладное. Не на такие эмоции он рассчитывал, радости ждал, а тут – не поймёшь что, Господа ни с того ни с сего помянул. Уж не наклюнулся ли у сына какой секрет? Очень, очень похоже, что он раздумывает, открыться или нет.

– Отец, понимаешь, сейчас такое бурное время, что всё в жизни сплетается-переплетается, политическое и личное в одной упряжке скачут… Ты у нас дома часто бываешь, всё видишь-слышишь.

– И что?

– А то, отец, что… – Замолчал, видимо, обдумывая каждое слово. – Знаю, ты опасался, что между мной и тобой полыхнёт, а на деле-то в моей семье разлад случился. Перестали друг друга понимать.

Было ясно, Дмитрий темнит, лукавит. Конечно, лукавит! Не может того быть, чтобы из-за мимолётных перестроечных несовпадений в семье пошли серьёзные нелады. Быт налажен, житейских трений нет, Алёнке скоро в школу. А Варя, Варя-то беременна! И вдруг – перестали друг друга понимать.

Кондрат жёстко сказал:

– Вот что, парень, околесицей меня не корми, выкладывай начистоту, что у вас там стряслось.

Для Дмитрия такой поворот разговора оказался неожиданным, заготовок не было, а в таких случаях чаще всего выскакивает правда. После нескольких секунд молчания начал весомо, даже выспренно:

– Я человек взрослый, состоявшийся, таиться от тебя мне незачем, уж кто-кто, а ты прекрасно знаешь, что жизнь – штуковина сложная. Я варюсь в новой среде, передо мной новые перспективы, у меня новый круг общения, наконец, новое понимание завтрашнего дня. И… новые запросы относительно личной жизни. Как мужчина, я теперь знаю, что мне нужно. Отец, хочу сразу сказать: я знаю, что я делаю…

Вдруг замялся, потерял кураж, пустился в сбивчивые объяснения. В этот лепет Кедров не особенно вслушивался. Быстрым умом в момент понял ситуацию и думал, как непредсказуемо устроена жизнь. Относительно женщин на своём веку он много разного видел. Навсегда врезалась в память эпопея ППЖ – походно-полевые жёны, с которыми крутили командиры и о которых, угрюмо, матерком перекидывались бойцы. Помнил он и послевоенную эпидемию разводов: те, кто уходил на фронт младшими офицерами, а вернулся генералами, очумели от невиданных возможностей новой жизни, жестоко бросали довоенных жён, в молодости скитавшихся с ними по военным городкам с неустроенным бытом, и заводили новые семьи. Господи, чего только не было в первые послевоенные годы! Уцелевшие, выжившие в страшной мясорубке брали своё. Сейчас крови нет, но бой кипит яростный, это Кондрат чувствовал по себе. Прежняя стабильная жизнь кончилась, всё сдвинулось с места, перемешалось, людей влекут невиданные новшества, они обрастают новыми знакомствами, обретают новые возможности. «Сколько же в этой буче возникает связей наподобие военно-полевых романов. Похоже, и Димку запретные страсти ошпарили, – подумал он. – И что теперь будет?»

За долгие годы в ЦК он по долгу службы бывал на многих форумах, крупных конференциях, съездах и опытным глазом везде приглядывался к людям. Старший возраст его почти не интересовал – все типы человеческие как на ладони. А вот молодые… Среди них типажи встречались любопытные, колоритные. И когда мелькнула мысль о Димкином случае, перед мысленным взором явилась смазливая, увлекательная, вертлявая мамзель с парфюмерными изысками вроде оранжевых теней и пурпурных губ, с хорошо подвешенным языком и умением мастерски исполнять гламурный прищур. Зачастую остепенённая, потратившая молодые годы на карьерный рост. Такие шалавы паркета с манящим барахлом на пальцах и в ушах, с нескромной походкой вечно вьются на всесоюзных сходках разного профиля, а уж в годы перестройки эти прогрессистки, обожествляющие Горбачёва, наплодились в несметных количествах. И кого из перспективных, ресурсных мужиков пожелает осчастливить такая любви взыскующая, предприимчивая гуманитарная дамочка, щедрая на дары женской природы, тому спасенья уже нет.

А у Дмитрия самый возраст. Взрыв плоти.

Подумалось Кедрову и о другом. За Сталиным сейчас только репрессии числят, а у него ведь и другое было. Когда среди генералитета пошла эпидемия разводов, случился такой эпизод. Один из маршалов взял с собой на кремлёвский приём новую жену, но в Спасских воротах его машину остановили: «Товарищ маршал, вы проезжайте, а вашу спутницу пропускать не велено». Маршал с норовом был, развернулся, не побоялся уехать. Но Сталин-то всем сигнал дал, о том случае широко стало известно, многие его приняли к сведению. Сейчас не то, совсем не то, сейчас наверху такие моралисты, что в цене низость непотребная, а вольность нравов – вне государственного интереса.

Теперь молча вышагивал отец, и Дмитрий, вдруг ссутулившись, словно ниже ростом став, неуверенно, туманно сказал:

– Что делать, готов признать собственное несовершенство.

Кондрат понял, что его семейное лидерство полностью восстановлено и он обязан брать командование на себя. В данный момент развивать личную тему незачем, в перестроечных димкиных издержках надо разбираться отдельно. Вернётся ли он к Варе после адъюльтерчика, если угомонится? Примет ли его Варя после блудного сожития? И как быть с внуками? Много, очень много новых безответных вопросов начало тесниться в голове Кондрата на тенистых аллеях Барвихи. Строго сказал:

– Так ты приехал, чтобы о своих приключениях рассказать? Чего согнулся? Желудок схватило? О клозетной чашке возмечталось?

Выступавший гоголем, но теперь поникший, не готовый к неожиданному повороту разговора, Дмитрий выдавил:

– Отец, ты меня как обухом. Говорю же, встретил женщину – красивая, умная, глубоко меня понимающая, не технократ, моего поля ягода. Потому мозги набекрень, только и думаю о том, как дальше жить. И тут ты с квартирой! Тугой узел вмиг развязал. Чудеса! Я потрясён.

– Но ты же хотел мне про съезд рассказать и кое о чем посоветоваться, – Кондрат с подковыркой вернулся к началу разговора.

– Какой съезд! Ты мне сейчас мозги так загрузил, что ни о чём другом думать не могу. – Кисло улыбнулся. – Шёл в комнату, попал в другую.