Варя посмеивалась сама над собой. Семь лет назад, когда ушла в декрет и временно стала беззаботной, первое, что сделала, – позвонила Альбине Рябовол и помчалась к ней на свидание. Теперь она снова ушла в декрет, и опять в голове крутится встреча с Альбиной, пусть, как прежде, безалаберная, пустомельная. Все годы они на постоянном созвоне, однако видятся нечасто. Однажды были на Витькином дне рождения, но мужья общего языка не нашли, взаимного интереса меж ними не возникло, и семейное общение не срослось. А с Альбой забавно, весело, интересно, она языкатая, любит сплетничать о настроениях журналистской среды, к которой косвенно причастна, чем очень гордится. Сама инженер, но теперь на технарей поглядывает свысока. Однако Варя не обижается, а тоже «посмеивается в усы». Вдобавок сегодня и повод есть пообщаться.

Альба, в шикарной сиреневой блузе с патами, в ушах прикольные висячие серьги из крупного янтаря, ворвалась в квартиру с большим тортом в нарядной коробке: «На Арбате покупала, в «Праге». Эксклюзив!» – и с ходу заверещала:

– Ты не представляешь, какая интересная жизнь пошла. Мы с Витькой туристами летим сначала в Марсель, – представляешь, Марсе-ель! – потом автобусом через всю Францию в Париж. По пути Авиньон, ещё что-то, не помню, а в Париже поглядим всё, от Лувра до Версаля. – Понизила голос. – Ломаю голову, как валюты с собой выше нормы протащить, мы уже прикупили. – Хохотнула. – Ты не представляешь, у кого. У проституток! Они же теперь валютчицы. Витька говорит, шмоняют туристов строго, но варианты есть. Он из Шереметьево уволился, а кореша-то у него там остались.

Варя знала, что в их институте кое-кто тоже начинает мечтать о зарубежных поездках. Раньше об этом и думать не думали – режимщики! – но жизнь менялась на глазах, невыездной народ засуетился, размечтался, самые продвинутые тоже начали прикупать доллары с рук и впрок. А Селищев, с которым она тесно связана по одному из аспектов закрытой темы, в азарте обуявших его слухов недавно признался: он подумывает, не «сделать ли ноги» из института. Кто-то из его смышлёных приятелей шепнул, что к спецам такого уровня, как он, могут проявить интерес в московском представительстве какой-нибудь инофирмы, через несколько лет их будет в Москве навалом. И пора завязывать с режимным объектом. «Надоело томиться в этой тюряге, – ничуть не стесняясь ещё вчера предосудительной в их кругу крамолы, доверительно откровенничал Селищев. – Очень уж нервно кругом стало. Как бы не пролететь мимо денег».

Помнится, после того неожиданного разговора Варя медленно шла к проходной и как бы новыми глазами оглядывала территорию института. Аккуратно, чисто, рядом с кирпичными пятиэтажками устаревшей архитектуры газоны, цветники. А кругом высокий глухой забор из сварных стальных листов. Одной стороной институт вплотную примыкает к железной дороге, и мимо с грохотом мчатся электрички. Но особо примечательна проходная. Машины въезжают через высоченные раздвижные ворота и попадают в полон: впереди ещё одни ворота, а по бокам стального коридора, на уровне трёх метров балкончики для досмотра открытых кузовов. Транспорт проверяют и на въезде, и на выезде. Даже внешне – обстановка, напоминающая кадры из фильмов о тюремных приключениях. Но Селищев, разумеется, имел в виду нечто иное.

В тот раз она задержалась в лаборатории, и микроавтобус, отвозивший сотрудников к ближайшему метро, уже не курсировал – семьдесят лет назад институт заложили, хотя и внутри нынешнего третьего кольца, но в тупике перед железной дорогой, потому местные острословы и закрепили за ним шифрованное название «Тупик». Пришлось топать к автобусной остановке минут десять. Но та неспешная прогулка запомнилась тревожными размышлениями о смутных завтрашних днях, которые, видимо, неотвратимы.

А у Альбины никаких тревог! Наоборот, настроение приподнятое, мечтательных ожиданий невпроворот. За чашкой чая щебетала:

– Витька теперь день-деньской вкалывает, считай, без выходных. Оно, конечно, новая рубаха всегда дерюжит, но обносится, – шёлковой станет. Работёнка у него ломовая, а всё ж лучше, чем скучная пахота в Шереметьево. Зато мы с ним теперь в злачных ресторанах гужуемся, где «Чубчик кучерявый». А на Соколе Рома Попрыгунский, это вообще бенефис с ажиотажем. Ух, весело! Вакханалия. На Новом Арбате уже и металлический шест есть. Но я Витьку туда не одобряю, там женский состав очень уж нецензурный, с притязаниями. А на «мыльницу» щёлкнуть не дают.

Варе было известно, что Рябовол бросил инженерить и устроился… Нет, устроился – не то слово. Альбина по телефону рассказывала, через какие мытарства пришлось пройти Витьке, чтобы где-то в Вешняках арендовать маленькую комнатушку с отдельным входом, – теперь везде денежные дорожки приходится стелить, райисполкомовские, которые арендой ведают, без наркоза режут. Зато комнатушка не в жилом доме – в жилье нельзя. А в отдельно стоящем павильоне, половину которого занимает магазинчик, а в другой половине – обувная мастерская, часовщик и прочая бытовка. У Витьки там оборудован шиномонтаж, он ворочает колёса с утра до ночи. Понятно, платит и приплачивает, кому нужно, есть и другие ерундовые частности, но всё равно счастлив.

Поначалу Варя не поняла, брезгливо фыркнула в трубку:

– Надо было получить диплом о высшем образовании, чтобы работать шиномонтажником.

Но Альба весело ответила:

– Не отставай от жизни, Варя. Сегодня это самый-самый цимес. Как закон об индивидуалах приняли, Витька сразу в шиномонтаж и ломанулся. Ты не представляешь, какие у ИТД перспективы. Сумасшедшие! Это же новая сцепка с жизнью. Такое сейчас время, что на трамвайный билет можно «Волгу» выиграть.

Теперь, с глазу на глаз, Альба, которую со студенческих лет отличала житейская бывалость, словно заводная канарейка ворковала об этих сумасшедших перспективах.

– Думаешь, Витька пошёл на шиномонтаж, чтобы просто горбатиться? Он меня возил в мастерскую – жуть! Грязно, тесно, жарко, душно, покрышек навалом, ступить негде. Сколько там заработать можно, Варя? Ну да, больше, чем в Шереметьево, но разве в этом дело? – В своей заговорщицкой манере невольно перешла на полушёпот. – Витька с утра до ночи вкалывает, а выходит всего-то пару тысяч в месяц. Зато отчитывается… Варя, он на сто тыщ отчитывается! Деньги-то моего отца и свекрови. Усекла?

Варя ещё в студенчестве, с первых дней знакомства с Альбиной и Виктором усвоила, что их родители – зав антикварным магазином и зав кулинарией «Будапешта» – люди, мягко говоря, не бедные. И теперь смекнула, что Витькин шиномонтаж – это примитивная прачечная для отмывки денег. Удивило лишь, как запросто, свободно, беззастенчиво, не скрываясь, Альбина раскрывает токсичные семейные секреты. Вспомнились и безбоязненные откровения Селищева – тоже перестал стесняться-опасаться. В голове мелькнуло: люди меняются на глазах, боже мой, как незаметно подкрались эти перемены; да-а, времена стали шатки – только береги шапки… Но, конечно, ей в голову не могло прийти, какова истинная цель Рябоволов.

А Альбину, словно Остапа, понесло.

– Кооперация перевернёт жизнь. Невообразимо! Грядёт время, когда самые умные, самые яркие проявят себя. Хватит в потном утреннем метро на работу тащиться, чтобы киснуть, как ты, во всяких шаражках. Мы, считай, ничего не имели, зато нас имели, как хотели. Пора кончать с теперешним борделем.

– Наш «Тупик» – шаражка? – возмутилась Варя.

– Ну, извини, извини, не серчай на слово. У тебя институт – да, серьёзный. А Витька, хоть в аэропорту работал, всё равно киснул. Но суть-то в чём, Варя? Вот-вот павильон, где шиномонтаж, на торги выставят, по частям, штуками продавать будут. Распродажа-то лакомая, уже драка пошла. А мы с Витькой вожделеем купить его весь! Ве-есь! Для того и нужны легальные деньги. Чистые, непосильными кооперативными трудами заработанные. Теперь усекла?

Альбина шумно втянула чай и вопросительно уставилась на Варю, улавливая, какой эффект произвело её сообщение.

В «Тупике» перестроечные новшества обсуждали горячо, однако считали, что к атомной сфере они отношения не имеют. Средмаш всегда оставался в стороне от управленческих перетрясок, его никогда не разукрупняли и ни с чем не сливали, со времён Сталина он жил по своим внутренним правилам, чему способствовал режим особой секретности. Потому Варя была далека от кооперативных смыслов с их фиктивным заработком и вожделениями по части недвижимости, не хотела в них вдаваться и только плечами пожала:

– Суть, конечно, поняла, но для меня твоя конкретика – пустой звук. Это ты занимаешься масштабными проблемами торгов, а мы в нашей шаражке сидим на мелочах вроде атомных реакторов. Но держи в курсе, буду за тебя болеть.

– У тебя раннее осеннее обострение, как всегда, подкалываешь, – добродушно улыбнулась Альба. – Не понимаешь, что народ уже не прежний. Ладно, проехали. Теперь я тебя нашими журнальными сплетнями побалую.

Очень уж ей хотелось всласть потрепаться, в очередной раз самоутвердиться по части того изысканного общества, в каком она варится, хотя Варю, честно говоря, и эта тема мало интересовала. Она договорилась с Альбой о встрече не для того, чтобы убить время, – хотела по-бабьи излить подруге душу, смущённую жизненными сомневансами. К месту была бы сейчас рюмочка сливовицы, да нельзя: Альба за рулём, – у них новая «пятёрка» – да и ей самой не до спиртного, в декрете.

Однако подруга распушила хвост и увлечённо защебетала о потрясающих событиях, которые Варя даже представить себе не может. Оказывается, зять Хрущёва Аджубей написал личное письмо Горбачёву.

– Аджубей-то, он знаешь какой антисталинист, у-у! А сейчас на Сталина охоту объявили. Вот Алексей Иванович и написал, что готов Горбачёву присягнуть и верой-правдой служить перестройке, открывать окно в демократию, а ему даже публиковать статьи под своей фамилией не позволяют. Да, да, Варя, он и в журнале печатается под псевдонимом. Родионов – это и есть Аджубей. Во какие порядки при коммуняках были! Смех сквозь хохот! А у Горбачёва, оказывается, есть специальный помощник, через которого все бывшие, которые с самых-самых верхов слетели, могут к нему с просьбой обратиться. Это Алексей Иванович в комнате художников рассказывал, я сама слышала. Ну вот, отдал он письмо и ждёт. А с ответом затягивали, Аджубей нервничал. Потом приходит злой и говорит с пулевым словом: Горбачёв передал письмо Яковлеву, и мне звонил его помощник, сказал, что могу печататься под своей фамилией. И больше ни звука. Короче говоря, Варя, рекомендовали ему пойти подальше. Вот оно как на самых-самых верхах делается!

– Подожди, я не пойму: кто ему мешает за перестройку ратовать, если он хочет?

Пухленькая, резвая Альбина аж руками всплеснула, всхрюкнула:

– Да как ты не понимаешь! Докладаю: он же был главным редактором «Известий», опыт колоссальный, ум большого калибра, вот и просился на солидную должность, чтобы на виду быть. Ему для этого политическое алиби нужно. А ему – шиш! Ни звука. Выходит, гайка на резьбу не села. Потом Юрий Васильевич, ну, Степнов, наш фотокор, первач, который всё про верха знает, разобъяснил, что Яковлеву хрущёвский кадр не нужен, вот его и бортанули. Там свои тонкости. Юрий Васильевич сказал, что глушительный антисталинский успех – да, да, так и сказал: не оглушительный, а глушительный, со смыслом! – Яковлев хочет за собой оставить. И вообще, хрущёвские разоблачения культа личности сегодня не совсем к месту, даже вовсе не к месту. Пусть народ думает, что Сталина в первый раз догола раздевают. Политика! Вот оно как, Варя, всё теперь поворачивается. Мутно-путано всё.

При упоминании Степнова Варе вспомнилось необычное гостевание в Переделкино. Боже, как давно это было, целая вечность! А минуло-то всего лет семь. Что же творится на белом свете, если жизнь меняется так стремительно?..

Альбина ухватила Варину задумчивость, видимо, поняла, что подруга сегодня не расположена к бабскому трёпу, и перекинулась на житейское:

– А вообще-то, Варя, как жизнь?

Это был главный вопрос, понятный каждой женщине, ибо невзрачное, невнятное «вообще-то» на самом деле предполагает, что речь идёт о семейном благополучии и прежде всего о душевном самочувствии. Но в ответ Варя не могла, как раньше, весело улыбнуться и воскликнуть что-нибудь вроде «о’кей» или «полный порядок». По этой части настроение было не очень, она пожала плечами.

– Да всё вроде бы нормально.

Альбине ничего объяснять не надо, она сразу поняла, что в доме Кедровых непорядок, вцепилась:

– А ну-ка, подруга, давай подробнее, у тебя печаль в глазах. Докладай. Вместе будем думать.

Но Варе после водопада Альбиных восклицаний о жизненных удачах расхотелось обсуждать семейные сомнения. Да и сказать-то по-крупному было нечего. После съезда нардепов, где Дима пропадал днями и ночами, его жизнь перешла на ускоренный галоп. Семь дней в неделю он занят с утра до вечера, домой заявляется предельно усталый и сразу заваливается спать. Раньше всегда рассказывал о политических новостях, а сейчас и времени для бесед нет. Скучно, второпях пожуёт что-нибудь за завтраком, поцелует Алёнку – и помчался куда-то хвост трубой. Правда, зарабатывать стал больше. Но Варю не покидало ощущение, что повышенными авансами и получками он как бы оправдывает сверхзанятость. Что-то неясное, непривычное начало витать между ними, погода в доме изменилась, и от странных домашних перемен настроение было так себе. Потому на фоне Альбиных притязаний на развесёлую жизнь и её предвкушений новых радостей Варя наотрез отказала подруге в желании «думать вместе».

Сказала, как в былые студенческие времена:

– Альба, докладать-то не о чем, никакой конкретики нет. – Выдавила из себя улыбку. – Если что, ты у меня не открутишься, сразу вызову.