К Юрию Фёдоровичу Карякину Дмитрий относился не только с уважением, но и с почтением, даже с пиететом. Душевной близости между ними не возникло, однако взаимопонимание было полным. Внешне невыразительный, Карякин привлекал прямотой суждений и гневно гремел словами по поводу тех, кто пытался притормозить экспресс перестройки, мчавший страну в светлое царство свободы и прав человека. Философ по образованию, большие смыслы перемен он объяснял туманной фразой о том, что пришло время менять сущности и ценности. Он не понимал тех, кто не понимает, что из-за постыдного прошлого сейчас в стране всё хуже любого плохого, а при демократии станет лучше любого хорошего. И костерил тех, кто норовил отстраниться от перестроечной драки, называя их «никакими». С Карякиным Дмитрий виделся нечасто: Юрий Фёдорович появлялся в Колпачном лишь в зарплатные дни. Однако каждый раз находил время пообщаться с Дмитрием накоротке и с нарастающим возбуждением баловал Кедрова слухами о грядущих перестроечных вывертах, не требуя клятвы на крови о неразглашении. После таких мимолётных, но примечательных встреч Дмитрий становился источником стратегической информации, что поднимало его авторитет среди институтской братии.

При этом Карякин всегда оставался для Кедрова загадкой. Было неясно, через что прошёл Юрий Фёдорович: через горнило суровых испытаний в пражском журнале, которые принесли ему громкую славу, или же через чистилище, где ему отпустили грехи бывшего исправного члена КПСС и обеспечили почётное пребывание в среде светлоликих.

Но однажды случилось нечто неординарное: Карякин позвонил по телефону и пригласил Дмитрия к себе на дачу, в Переделкино. Желательно в будний день, не срочно, однако не затягивая. И анонсировал интересный разговор.

В пражские годы ценному сотруднику журнала «Проблемы мира и социализма» Юрию Карякину выделили в Москве прекрасную трёхкомнатную квартиру у метро «Аэропорт». Но как бывает с людьми, в солидном возрасте волею событий вознесенными к широкой известности, Карякин, сделавшись популярным, пресыщенный повышенным вниманием интеллигентского сословия, пошёл в разнос по части новых заманчивых знакомств. В итоге он развёлся, опять женился и благородно оставил квартиру бывшей жене.

А где жить с новой женой?

После хлебной пражской работы «двушку» в спальном районе они потянули, не погрузившись в долги. Но к тому времени Юрий Фёдорович серьёзно увлёкся публицистикой, и его приняли в Союз писателей. К тому же в печати, по телевидению замелькали сообщения, что яркий прораб перестройки, духовный активист, звезда концептуальной элиты, помимо бурной общественной деятельности, работает над потрясающей книгой о Достоевском. Поклонники и соратники трубили, что в ней автор скажет новое слово о великом соотечественнике, чьё творчество, оказывается, созвучно бурным событиям, идущим в стране. Разговоров и пересудов о талантливом, особо одарённом авторе выдающейся книги, которая уже «на выходе», было предостаточно, и по совокупности Карякину хватило писательского авторитета на то, чтобы претендовать на часть литфондовской дачи в Переделкино, где он и заякорился.

В гости Дмитрий отправился на своей «копейке» – отец упорно сопротивлялся покупке престижной машины. По дороге вспоминал о давнем визите к Степновым и раздумывал, верно ли он когда-то поступил, отказавшись от приобщения к кругу избранных, которые кучковались под надзором генерала КГБ. А Гена Балаев в ту пору увещевал настойчиво, несколько раз передавал приглашения из Переделкино. «Интересно, что у Степновых теперь, когда иностранцев охотно приглашают в каждый интеллигентный дом? – думал Дмитрий. – Флёр элитарности поблек или же они придумали что-то ещё? И кстати, что с космонавтом, вернувшимся из межпланетного одиночества? По идее, он сейчас уже не кроссы должен бегать, а мировые рекорды бить».

Дачу Карякину отвели в основной части писательского посёлка, недалеко от Дома творчества, на Тренёва. В условленное время Юрий Фёдорович прогуливался по пешеходной тропке вдоль тенистого участка, и когда Дмитрий притормозил, «копейку» велел припарковать здесь же, на обочине. Провёл на веранду, где был накрыт скромный чайный стол, предложил почаёвничать и к делу приступил сразу, не успели чашки наполнить.

«Аудиенция» длилась недолго, минут сорок. На сей раз Карякин не вдавался в разговоры о ближайших перспективах перестройки, а начал с комплиментов, пошутив, что с кем попало не пьёт и он был бы рад как-нибудь в другой раз дружески погудеть с Дмитрием за бокалом армянского, пять звёздочек. Похвала сводилась к высокой оценке аналитического дара, коим Господь Бог наградил гостя, и его, Карякина, личное мнение таково: Дмитрий как нельзя лучше соответствует новым временам, а потому его необходимо пристроить к серьёзному обновленческому делу. Каким образом? В том-то и вопрос, для того он и предложил встретиться… Что касается деревни, то хватит разводить в колхозах овец для пошива генеральских папах, перестройка сделала ставку на фермера, способного накормить страну. С этим всё ясно. Но сейчас лидеры перестройки остро нуждаются в новых идеях по переустройству косных, замшелых порядков на заводах; гласность, демократия требуют преобразований и в этой важной сфере. Ныне нельзя «рюки в брюки», опытному спецу по трудовым отношениям, Дмитрию следовало бы подумать о прорывных идеях на сей счёт. Ибо совражество красных директоров – угасающее, но ужасающее в своём неприятии перестройки, – мутит воду, мешает искоренять изжившие себя порядки. Кощунники! Злодеи порочной идеи. Надо совлечь с них сталинские одежды и отхунвейбинить, разумеется, правовыми методами. Сегодня мысли на этот счёт могут принести солидные дивиденды.

Слово «дивиденды» Юрий Фёдорович как бы пунктиром выделил по слогам и добавил, по-приятельски подмигнув:

– Скорбный труд не пропадёт… Если в вашей светлой голове родятся интересные соображения, звоните. Вместе обмозгуем, покумекаем. – На прощанье скаламбурил: – Будем держать курс на мысль Доброй Надежды.

Возвращаясь в Москву, Дмитрий прокручивал в памяти чаепитие у Карякина. Это что – задание? Нет, по официальному статусу, даже с учётом престижного прорабского ранга, Юрий Фёдорович не вправе давать поручения, потому и назначил встречу в доверительной обстановке. Это дружеская подсказка, дающая шанс прозвучать в перестроечных верхах? Но с чего бы такие милости? За какие коврижки? Отношения у них добрые, однако не тесные, не деловые. Зачем Карякину нужен Кедров? Гена Балаев делает заходы на дружбу, чтобы на всякий случай заручиться поддержкой отца, это очевидно. Но Карякину такие манёвры ни к чему, для него отец – уходящая натура.

Только на въезде в Москву Дмитрий, наконец, докопался до сути, вычислил интерес Карякина. Высоко стоит, далеко глядит! «Вместе обмозгуем, покумекаем…» – вот в чём дело. Карякин на прямой связи с вождями перестройки, и ему позарез нужно предложить прорывную идею, чтобы «углу́бить», как говорит Горбачёв. Но если в земельном вопросе они определились – ставка на фермера! – то на заводах перестройка буксует. Насоздавали повсюду народных фронтов, навербовали неформалов, а дальше что? Вот Карякин и суетится – излишним рвение не бывает. Если удастся выискать что-то дельное, он преподнесёт свежую идею как своё гениальное прозрение. Что ж, каждый свою корову доит. Да ради бога! Зато Дмитрию Кедрову будет обеспечена роль консультанта, работающего в паре с самим Юрием Фёдоровичем Карякиным. Отлично!

Как в своё время сказал Хрущёв? «Цели ясны, задачи определены. За работу, товарищи!» Фраза стала крылатой и насмешливой. А ведь есть в ней, чёрт побери, какая-то энергетика.

Когда Дмитрия осенила идея выборности директоров – именно осенила, ночью, в полусне, – он отнёсся к ней скептически, наутро посчитав её не только нелепой, но и бредовой. Потому Карякина беспокоить не стал, а дождался очередного зарплатного дня. Но к его удивлению, Юрий Фёдорович воспринял идею с неописуемым восторгом. Он схватил Дмитрия за предплечья и несколько секунд молча смотрел ему в глаза. Потом выдохнул:

– Дружище, я знал, что ты гений. Бомбически! Это как раз то, что нужно.

С того дня он перешёл на «ты», и всю зиму они плотно общались в институте, а зачастую и по телефону. Карякин посоветовал привлечь в команду двух-трёх коллег, чтобы в деталях расписать политическое обоснование перехода к выборам директоров и процедуру их проведения. Не жалея времени, сам знакомился с черновыми вариантами «бумаги», иногда вносил правку, но чаще подсказывал, какие тезисы уточнить и о чём сказать дополнительно. Не забывая при этом разжигать упования «негров» ждущими их карьерными щедротами. Шутил: «Штопаные носки носить не придётся». Почти полгода длилась муторная, без огонька подготовительная работа, в успех которой не верили ни Кедров, ни Балаев, подключившийся к этому «гиблому делу», чтобы контачить с Корякиным. Но, как ни странно, к весне Юрий Фёдорович сдержанно оповестил, что идея выборности, кажется, «произвела эффект», а вскоре без уведомительного звонка внезапно прибыл на Колпачный в неурочный день. На восклицательных знаках оповестил:

– Старик, одобрено! А одобрено – значит удобрено и урожай гарантирован. В маргиналиях, на полях, пометки только похвальные. В воскресенье тебе предстоит защита докторской! Готовься основательно, это тебе не канты-гегели. Едем в Раздоры!

Вечером Дмитрий примчался к отцу, который понятия не имел о его «подпольных» научно-политических изысканиях, с вопросом:

– Что такое Раздоры?

Кондрат мгновенно понял, что сын каким-то боком соприкоснулся с Яковлевым, ибо у «архитектора» перестройки в Раздорах служебная дача. Но просто так в свой ближний круг Аня, как за глаза по инициалам называли в ЦК Александра Николаевича, никого не впускает. Видимо, Дмитрий оказался полезным – это его главный критерий при оценке людей. А что значит быть полезным для Яковлева? Он в простоте дела не сделает. Склад ума у него особый, и на этом складе чего только нет! Надо разбираться…

– Пойдём, сынок, в кабинет, посудачим. Сначала хочу послушать тебя. Растолкуй-ка, в связи с чем возник вопрос о Раздорах?

И едва Дмитрий приступил к рассказу, с горечью подумал: «Вот и настал день, какого я страшился, в доме полыхнула гражданская война». Подлая абсурдность выборов заводских директоров стала ясна с полуслова, и в первый миг он был потрясён самим фактом случившегося: гибельную идею изобрёл его сын! Душа восстала, хотелось грохнуть кулаком по письменному столу, воспретить, приказать, наконец, усовестить, разъяснив пагубность перестроечных политических игр. От взрыва чувств ломило в затылке – скакнуло давление. Он вполуха слушал восторженное блеяние Дмитрия о тесной дружбе с Карякиным, чью подноготную слишком хорошо знал. Когда оформляли этого трескучего деятеля в Прагу, возник повод пригласить его на разговор, тогда и понял: нравственно бездарен, ни стыда, ни таланта. Тот ещё кекс! И впопыхах размышлял, как отвадить сына от соучастия в великих бедах, подстерегающих Отечество. Где-то на периферии сознания подспудно продолжала сверлить мысль о гражданской войне с фронтами, проходящими через семьи. Глупо, нелепо промелькнул Тарас Бульба. Нет, ситуация слишком серьёзная, слишком запутанная, с ходу бросаться в бой было бы опрометчиво. Да и вообще, его, Кондрата Кедрова, семья – частный случай, победа над сыном, если он образумится, никак не повлияет на ход событий, влекущих страну к пропасти. Явилась дурацкая мысль: может быть, эту семейную безысходность обратить в шутку? Тянуть, чья спичка длиннее, и дело с концом.

Но с языка сорвалось серьёзное:

– Я верно понял, что тебе предстоит перед кем-то обосновать идею выборности?

– Именно что обосновать! А как ещё воспринять намёк на защиту докторской? Но меня другое интересует: что такое Раздоры?

Кондрат не выдержал:

– Неужели ты не понимаешь, что эта публика словами не бросается, каждое выверено? «Защита докторской» – это же скрытый подкуп, тебе дают понять, что будешь вознаграждён. Тридцать серебряников?

Дмитрий сделал стойку.

– Погоди, отец… По наивности я воспринял «докторскую» как иносказание, метафору… А Карякин, он да, мужик непростой. Возможно, ты прав, намекнул. Знает, что я готовлю диссертацию.

И умолк, что-то прикидывая.

Его молчание показалось Кондрату громогласным. Он смотрел на сына и чувствовал, что семейный раскол на глазах перерастает в глубокую пропасть. Как отговорить его от злостного недомыслия, чтобы внял истине и сбавил шаг? Они по-разному понимают главные человеческие сути! В затылке ломило ещё сильнее. Как быть? С озорным жаргоном грохнуть кулаком и вдрызг разругаться, состязаясь в упрёках до обоюдного озверения, когда с языка, как у коровы на ходу, вываливаются пакости? А потом мучиться, бушуя в душе, пока не хватит удар или инфаркт? Они, эти «Ани», на то и рассчитывают, что старая гвардия сама сдаст себя в утиль. Но, во-первых, идея заводских выборов уже вброшена и, судя по всему, принята на ура. А во-вторых, Дмитрий вовлечён в это грязное дело, по сути, случайно. Сволочная идея позарез нужна перестроечным проходимцам, и эти мозгомои всё равно докопались бы до неё. Не Дмитрий, так кто-то другой!

Он словно шёл в гору по гололёду. Но в замешательстве был лишь несколько секунд. Быстро сообразил, что в данный момент не готов к глубокому разговору с сыном. Слишком неожиданным, непредсказуемым оказался повод для выяснения отношений. Как бы не превысить меру усердия! Надо временно отступить, собраться с мыслями. «Евгения Онегина» он наизусть не знал, как иные гордецы-запоминалы с недалёкими умишками, но помнил пушкинский завет о предрассужденьях и следовал ему. Да и чиновничья сноровка взяла своё.

После театральной паузы примирительно сказал:

– Думаю, настало нам время поговорить начистоту. Но не сейчас, мы оба к такому разговору не готовы. Инициативу беру на себя. А что касается Раздоров…

В ту ночь Дмитрий не спал. Ему предстоит защищать идею выборности директоров перед самим Яковлевым! В неформальной дачной обстановке! Это было нечто. Юрий Фёдорович действительно дал шанс сделать быструю научную карьеру. Хорошо известно, с какими запутанными интригами сопряжена сейчас защита докторских, – тайны мадридского двора. Но протекция архитектора перестройки снимет все проблемы, лишь бы не оплошать, не ударить в грязь лицом.

В ближайшее воскресенье он заехал за Карякиным в Переделкино, и они покатили в Раздоры, благо недалеко, тоже минское направление.

– Значит, так… – сказал Юрий Фёдорович, когда они выбрались на Минку. – Мы едем на госдачу к Александру Николаевичу Яковлеву.

Он наверняка рассчитывал, что внезапный, припасённый для последнего момента, сюрприз произведёт сильный эффект.

Но Дмитрий спокойно ответил:

– Это мне известно.

– Известно? – опешил Карякин.

– Юрий Фёдорович, вы же знаете, кто мой отец. Между прочим, он в ЦК уже тридцать лет. Вернее сказать, в аппарате ЦК. С Яковлевым они были в одном ранге замзавов. Когда-то «тыкались».

Карякин замолчал километров на десять. Промашка! Не назвал Яковлеву отчества Дмитрия! Его изощрённый ум лихорадочно прикидывал, как поступить. Он, конечно, знал, кто такой Кондрат Кедров, который когда-то пригласил его на беседу перед Прагой. И не сомневался, что Яковлев знаком с Кондратом. Но фамилия Кедров не особо редкая, Александр Николаевич мог и не сопоставить. И как он отнесётся к тому, что ему подсовывают сына матёрого консерватора? Но назад не спляшешь, придётся рискнуть, идея выборности оказалась заманчивой, на карту поставлена его, Карякина, перестроечная репутация.

Когда вывернули на Рублёвку, сказал:

– Дима, пойми, смысл сегодняшней встречи в том, чтобы обосновать жгучую злободневность нашей идеи. Пора встряхнуть этих красных директоров, этих извечных назначенцев. – Скаламбурил на игре слов: – Сегодня проблема стоит в биологической плоскости. Они расцветут или распустятся? Нам нужно, чтобы они самораспустились. Доказывать насущность идеи незачем, её смысл Яковлев понимает лучше нас с тобой. Наша задача – вооружить Александра Николаевича аргументами для вразумления врагов перестройки. Твой отец тут ни при чём.

Суть тирады, конечно, заключалась в последней фразе. Стало ясно, Карякин на всякий случай будет отмазываться от приятельских отношений с сыном врага перестройки. Младший Кедров – лишь нужник.

В Раздорах на большой веранде сидели за столом трое: хозяин дачи и две хорошо узнаваемые телевизионные персоны, виртуозы газетного дела – главред «Московских новостей» Егор Яковлев и журналист «Известий» Отто Лацис. Юрий Фёдорович представил Дмитрия так, что всем всё стало ясно.

– Прошу любить и жаловать. Кедров Дмитрий Кондратович.

Кондратович – слишком редкое отчество, чтобы не понять, чей это сын, и Карякин напряжённо ловил реакцию Яковлева. Судя по секундной задержке, шеф лишь сейчас «раскусил» фамилию Кедров, и нужны были мгновенья, чтобы определиться. Но у этого человека в голове счётная машина, она моментально сортирует людей по известному авиационному паролю «свой-чужой».

Яковлев приветливо улыбнулся:

– Рад приветствовать достойного сына Кондрата Егоровича. Юрий Фёдорович говорил, что вы блестяще обосновали идею выборности руководителей производства, и предложил выслушать аргументы из ваших уст. Присоединяйтесь к нашей тёплой компании, сейчас вам принесут чайку. Люди, умеющие грамотно аргументировать прорывные идеи, – большая редкость. Надеюсь, вы просветите наши кирзовые умы.

Карякин предупредил, что надо уложиться в двадцать минут, а на вопросы отвечать так, чтобы от зубов отскакивало, и Дмитрий был готов к такому регламенту. Говорил почти без запинок, без обилия мусорных слов типа «так сказать», «как бы» или «дело в том». Когда поставил точку, Яковлев одобрительно сказал:

– Юрий Фёдорович представил нам суть своей идеи. Но ваш ассортимент аргументов полезен, ибо даёт возможность парировать возражения, а в них, полагаю, недостатка не будет. С вашей помощью произошло как бы удвоение сущностей. Конечно, надо дать слово активистам народных фронтов, которых зажимщики критики за версту не подпускают к управлению производством. Да и заводскую политическую шпану пора приструнить, их расхожие мнения отправить в отхожее место. Плюнуть бы на неё и забыть. Да нельзя, она сейчас раскалена докрасна, плюнешь – зашипит. Надо всё с умом делать. Прошу вас изложить свои соображения в записке. – Обратился ко всем. – Какие вопросы, пожелания?

Словно школьник на уроке, поднял руку Лацис.

– Полезно в дополнение к сказанному разработать тему самоуправления коллективов. Сейчас она на слуху.

Яковлев согласно кивнул.

По молчанию, наступившему за столом, Дмитрий понял: трио бандуристов ждёт его отъезда, чтобы без чужих ушей выступить перед Яковлевым. Глянул на Юрия Фёдоровича, – тот подтвердил едва заметным кивком. Оставалось лишь вежливо откланяться. Мавр сделал своё дело. Поди, принеси, пшёл вон.

Но на этом приключения не кончились. Карякин, видимо, чувствовал неловкость и через три дня позвонил, чтобы как-то компенсировать кражу идеи.

– Дима, твой доклад произвёл впечатление. Мнение такое, что ты нам нужен и будешь работать на Съезде народных депутатов. Завтра в три подъезжай в ЦК, подъезд со стороны улицы Куйбышева, пропустят по паспорту. Кабинет сто пятнадцать. Тебе выпишут гостевой пропуск на заседания съезда. Как будем работать, объясню позже.

С пропуском тоже было интересно. В сто пятнадцатом Дмитрия встретил маленький пухлый человечек со скучным лицом, сидевший за большим письменным столом. Перед ним лежал «кресельный» план зала заседаний Дворца съездов размером с ватманский лист. Каждое место пронумеровано, некоторые ряды выделены бледно-красным цветом, остальные – бледно-зелёным. Человечек, видимо, знал, кто в положенное время явился в его кабинет, потому что сразу вытащил из настольной картотеки заполненный пропуск на Дмитрия Кедрова.

– Товарищ Кедров, вот пропуск, но предстоит определить, где вы будете сидеть. Гостевые места только на балконе. – Он подвинул к себе схему рассадки. – Они распределены, у меня остались несколько кресел вот здесь. Как вы понимаете, места самые лучшие. – Сквозь очки взглянул на Дмитрия. – В резерве я всегда держу лучшие места. Меня предупредили, что надо обеспечить вам хороший обзор зала, причём посадить в кресло рядом с проходом. А это как раз первый ряд балкона. Та-ак… Место номер двадцать восемь будет в самый раз. – Снова глянул на Дмитрия. – Не зря я его придерживал.

Аккуратно чёрными чернилами вписал в пропуск номер ряда и номер кресла.

Дмитрий, ещё не зная, какая процедура с гостевым пропуском его ждёт, задумал вольность: если уж войду в здание ЦК, почему бы не навестить отца? Вот будет сюрприз! А уж когда понял, что его зачислили в разряд приоритетных гостей, и вовсе осмелел. Поблагодарив за пропуск, сказал:

– Вы не подскажете, как пройти к кабинетам замзавов общим отделом?

Человечек вскинул на него глаза, и даже сквозь очки было видно, что в них бьётся какая-то посторонняя и тревожная мысль. После короткой паузы ответил:

– Понимаете ли, товарищ Кедров… Простите, как вас по батюшке?

– Кондратович.

После ещё одной паузы пухленький безымянный человечек сказал:

– Дело в том, что с вашим пропуском туда не пустят, там промежуточные посты. – Быстро поднялся из-за стола. – К тому же в наших коридорах-переходах немудрено заблудиться. Пойдёмте, я провожу.

Они довольно долго петляли по этажам комплекса цековских зданий и, наконец, остановились перед высокой двустворчатой дверью, слева от которой чернела табличка с фамилией Кедров. Войдя в приёмную, безымянный человечек обратился к секретарше:

– Доложите, пожалуйста, Кондрату Егоровичу, что с ним хотел бы переговорить Дмитрий Кондратович. – Секретарша удивлённо вскинула брови, а любезный инкогнито, оказавшийся не таким уж скучным, повернулся к Дмитрию. – Я свою миссию выполнил. До свидания.

Отец встретил Дмитрия без улыбок и восклицаний, словно только и ждал, – характер! Жестом пригласил сесть за приставной столик.

– Ну?

Узнав о предстоящей гостевой работе на съезде народных депутатов, Кедров задумался. Было ясно, после смотрин в Раздорах Яковлев приспособил Дмитрия к делу, иначе говоря, включил в круг своих нукеров. Новая ситуация требовала осмысления и утверждала в мысли, что решающего разговора с сыном не избежать.

Закончил разговор сухо:

– Ладно, некогда мне разводить турусы на колёсах. Привет Варе и поцелуй Алёнку. Думаю, после съезда найдём время и место, чтобы поговорить капитально.