Лев Абрамович всю свою жизнь ходит в учёных. Он академик, настоящий, не квартирный. А поскольку я чистый гуманитарий и химию от физики сроду не отличал, честно списывая на всех экзаменах решение задач по учебникам перед ликами добродушных учителей, опускавших свои строгие глаза за длинные вирши, которые я им посвящал. А потому я и не разбирался, какую область науки почтил своим вниманием Лев Абрамович Гринберг. Вообще, современную науку я почитал чем-то вроде масонской ложи. Всё скрыто, почти тайно, пощупать и увидеть ничего невозможно. Но плоды науки явные – цивилизация, космос там и прочее… Масонские ложи тоже скрытные. Плоды их явные – войны, революции, мятежи…

Я подозревал, что сей господин вхож в эти тёмные заведения… Уж очень он интересен сам по себе! Я зову его про себя «экземпляр»! Редкий, надо сказать. Глядя на него, я готов согласиться с Дарвином, что человек произошёл от приматов. Наш академик – от орангутанга. Могучий, костистый, по-еврейски чуть согбенный, с длинными мохнатыми руками. Весь веющий опасной телесной силою. На его каменистом лице особенно выдаются плотные надбровные дуги, из-под которых въедливо сверлят глубоко посаженные, настораживающие, очень подвижные глаза. Держится он с большим достоинством! Спокойный, неспешный. Говорит по делу, во всём подчеркивая, что он уверенно ориентируется в этой жизни и на этой планете, по которой он передвигается, как по собственной квартире. Его маленьким Лёвою привезли в Иркутск из осадного Ленинграда во время войны. Несомненно, умный, хорошо приспособленный к земному существованию, в Сибири Гринберг закончил университет, потом учился в Штатах… В студенчестве кэвээнил под визг тонкоинтеллектуальных девиц. Писал книги, картины и музыку. Занимался спортом. Был альпинистом. Лазил по Саянам, где и сорвал себе спину. Уже в коляске он написал докторскую. Был избран в Академию, и каждый год ездил в странное местечко в американских Штатах под названием Биг-Сур, где когда-то обитало племя индейцев эсселен, которых почти полностью перебили европейцы. Говорил он об этом так, что было ясно, откуда берётся неиссякаемая бешеная его энергия.

К отцу Киприану у Льва Абрамовича странное и особое отношение. Его тянуло к монаху невидимой, но смертной силою. Спорить с отцом Киприаном для Льва Абрамовича было, казалось, делом всей его жизни, и от этих споров зависела и посмертная участь учёного. К разговору с монахом Гринберг готовился как к шахматной игре, продумывая свои ответы ходами.

– Как доехали, преподобнейший? – елейно спрашивал он.

– Слава богу, – улыбался в усы монах. – Без приключений.

Лик учёного становился твёрже. Металлические буравчики глаз под массивной дугою бровей сверкали азартом.

– Бога славите, а летели на человеческой конструкции! – Лев Абрамович не рассусоливал прелюдиями, вызывал на спор сходу. – При чём тут Бог? Здесь Королёв поработал!

– Ну, в начале работал Сикорский, – нехотя ответил отец Киприан и, вздохнув, попытался подняться.

– Куда же вы? Бежите с поля боя!

– Дело монаха – молиться, а не спорить.

– В споре рождается истина! Посидите! Я соскучился, ради вас приехал, а вы бежите! Трусите?

Отец Киприан ещё раз вздохнул и присел на место.

Миня подлетел к беседующим, пометался между ними, потом вылетел во двор, закатил пенёк и прочно уселся у стола.

Филипок жарил картошку в громадной чугунной сковороде, которую нашёл на мусорке за огородом, отчистил и прокипятил. В доме пахло жареным салом, луком, печь гудела. Мартын вился у ног хозяина, и живучие осенние мухи бились по засиженному ими стеклу окна, сквозь которое лился осенний сияющий свет. Просторный и свежий, какой бывает только зрелой, уже хорошо опавшей осенью.

– А Сикорский был верующим, – помолчав, вдруг добавил отец Киприан. – У него много богословских трудов.

– Бывает, бывает. – Лев Абрамович так звонко постучал костяшками пальцев по столешнице, что я внимательно глянул на его длань – не из железа ли она? – Человек несовершенен! – Внушительно заявил учёный.

– Увы, – подтвердил монах. – Всем издревле известная истина. Вы ведь гурджиевец! Он так миленько прихватизировал её у христианства и записал на свой счет. Совершенствуйтесь!

– Стараемся! Да вот ваш брат мешает! Братия ваша… чернорясая!

– Чем же мы вам мешаем?

– Косностью! Всё вас назад тянет! Шагу не даёте ступить!

– Чего ж вам не дали? Вся планета в стекле и бетоне! Живого места не оставили, ни одной чистой реки нет.

– Личность! Личность вы гноите. К ногтю её! Свободы личности никакой!

– Ну и в этом вы преуспели! Хотя ваш Гурджиев тоже твердил о свободе как о преодолении себя. Через природу… Только без Бога! Маленькая деталь. – Отец Киприан усмехнулся, глубоко вздохнул и внимательно глянул на собеседника. – Вам нравится провоцировать меня?!

– Я меряю рост своей личности по нашим с вами спорам. Каждая моя победа – это мой рост, – холодно признался Лев Абрамович и, словно гребнем, пальцами обеих рук зачесал свою кудлатую гриву.

– Вы подменяете истинную личность на подложную, искусственную. Не Боговдохновенную, а созданную человеком. Наносную, которой легко манипулировать. Подражательную. Имитацию личности. Вы создаёте нового человека от беса и для беса.

– Хоть бы что новенького сказали, всё о бесе талдычите. Что не по вам, то от беса.

– Что не от Бога, то от врага рода человеческого! Это истина!

– Как примитивно!

– А истина проста, как хлеб! Чем проще суть, тем ближе правда.

– Ступайте к приматам!

Миня вдруг восторженно взвизгнул, потёр руки, открыл было рот, но Лев Абрамович остановил его леденящим взглядом.

Я заметил, что учёный не очень жалует своего соплеменника. Как-то презрительно относится он к Мине, чаще не замечая или затыкая его словом или взглядом. И никогда не обращался к нему.

«Градация у них, что ли?», – подумал я и глянул на Филипка.

Тот недовольно морщился, пытаясь прервать спор, но что-то останавливало его. Я понимал, что другу до чёртиков надоели эта политика и философия. Он хотел выпить, спокойно отобедать, вспомнить с братом родителей и родню, попеть под гитару, и свалить на окраину Култука, чтобы писать последнюю осень и воду.

Наконец он поставил на стол шипящую сковородку с жаренной на сале картошкой и расставил стаканы.

Льву Абрамовичу была поставлена отдельная тарелка с вилкой. Всё-таки академик!

Лев Абрамович аккуратно взял вилочку, проследил, точно ли по отмеченной им пальцем точке налили ему водки, выпил свою порцию, ни с кем не чокаясь, и закусил картошкой. Всё это он проделал не торопясь, но быстро.

– Да, – продолжил он, подкрепясь. – Мы сотворим нового человека. Ни на вашей богодухновенной глупости. Сказочек для полоумных старух, бывших комсомолок, кстати. Мы собрали великие материалы.

– Какие же?! – Отец Киприан пил только курильский чай, не притрагиваясь к спиртному и еде.

– У нас свои духовники – провидцы, шаманы, гуру, экстрасенсы всех стран с их тайнознанием и тайновидением. И ведьмы, знаете ли… Они создадут и вдохнут душу в нового человека. Как боги!

– Ну это совсем не новизна! – Отец Киприан перекрестился. – Это религия антихриста!

– Это основы трансгуманизма! Новое человечество! Кровь био- и искусственного интеллекта. Всё новое, яркое, дерзновенное выходит от нас.

– Из местечка Эсален?!

– А вы ещё не поняли, откуда к вам пришли современная технократия, наука, искусство, вплоть до эстрады, до мельчайших подробностей телевидения. Это мы сотворили. А теперь сотворим нового человека и отправим его по всей Вселенной! Нового, рукотворного, нашего до последнего нейтрона. Он не будет знать ни болезней, ни усталости, ни жалости. Будет беспощаден, неутомим, он будет бессмертен!

– А как же мы, Лев Абрамович, как же мы, земля? – растерянно спросил Миня. Он даже забыл выпить свою порцию.

– А это уж пусть ваш тусклый Бог решает. С вашим убогим старчеством и смирением. Сумеет ли он эту Землю спасти, которая, собственно, нас больше не интересует? Тем более идиотизм вашей России. Она давно сдохла, ваша Русь, сколько вы о ней ни талдычьте. Будущее уже наше… Биоробот создан! Он давно ходит по всей Земле!

Вид у Льва Абрамовича был высокоторжественный. Он побледнел. Громадный костистый нос вылепился из квадрата его тяжелого лица.

Отец Киприан встал. Было видно, что он внутренне молится.

– Несчастные, – потом сказал он. – Прости вас, Господи! Вы не ведаете, что творите. – И вышел из-за стола.

– Ничего, ничего! – крикнул ему вслед Лев Абрамович. – Мы вот скоро вас отцифруем, и будете вы у нас, как мухи в паутине. Ни купить, ни продать без нашего соизволения ничего не сможете. Тогда посмотрим, кто из нас несчастней.

«О Господи, Господи, – подумал я. – Всё говорим, спорим, а толку-то? Господи, неужели ты не пожалеешь создание своё?!»

На закате Элька завела ещё квашню.

Филипок уходил, потом принёс этюд с вечернею водою, и я обомлел от кроткой глубины осеннего Байкала, последних лучей, пронзивших золотистую гладь озера.

– Ты гений! – сообщил я другу.

Филипок вздохнул, сел подле печи, открыв дверцу и, слушая горячую отповедь Льва Абрамовича, стал глядеть на огонь. Он так и просидел у печи всю ночь.

Спозаранок поднялся метать поклоны отец Киприан. Его длинная тень летала по ободранной стене, как ворон. Молитвы сухо шелестели под заливистый храп учёного-атеиста. Миня лежал на топчане, свернувшись клубочком, подрагивал, как худой котёнок. Я вышел на крыльцо. Низкие сенцы обдали меня сладковатым морозцем и запахом осенней гари. Было ещё темно. По осени светало поздно, но горела белым огнём полнобокая, словно циркулем вычерченная, луна. Под её огнём змеиной полосой высверкивала полоска Байкала, и часть леса вокруг него белела, как голова мифического старца.

Оконце в баньке светилось. Похоже, что вернулся и цыган, и пара выперла кота Мартына за дверь. Отчего зверёныш отчаянно скрёбся в дверь бани и жалобно мяукал.

«Ну, блинков вволю покушаем», – подумал я.

Савелий вышел во двор в широкополой новой шляпе и пошёл в туалет. Я хмыкнул над цыганской его шляпой, но вдруг серьёзно подумал, что, как ни смешна эта пара, но это единственное подобие семьи в усадьбе. Все, кто спал и молился за дверью дома, странное наше сообщество – бессемейное, безбытное. Может, только этим и соединённое. Мы, как пожухлая листва, гонимая ветром, поносились по никудышним своим бытиём дорогам жизни и, прибившись к ложбинке Филипка, укрывались от всех ветров времени…

С солнышком мы с Филипком подались скитаться по байкальскому побережью. Филипок шастал, как лось, неутомимо, одержимо, забыв обо мне. Он мог работать без сна и еды, самозабвенно. Я работяще шагал за его громоздкой спиною, разводил костерок, если он выбирал натуру, и кипятил чаёк, разогревая в золе тушёнку. Так мы прошатались до голых лесов, переписав и небеса и воды, но остановиться не могли.

Однажды мы проплутали в трёх соснах вокруг Земляничного, замёрзли на ветрах и проголодались. Но с тропы мы сбились, уходя то в лес, проваливаясь во мхи, под ворохами уже сопревшей листвы, то подходили к посёлку, чуя печные дымы, но выйти к нему не могли.

– Леший крутит нас, – добродушно заметил Филипок.

И я вдруг так заматерился, не ожидая от себя! Матом, какого и не употреблял никогда.

– Закрой рот, – засмеялся мой друг. – Попросим лучше Матерь Божию, она нас выведет! – Он перекрестился…

И мы вышли на хуторок, увидав печной дымок, сизо уходящий в небо… Мы вышли как раз на хуторок, состоящий из трёх усадеб, и таких слитых, близких друг к другу, что казались единой. Одна же, самая высокая, млеющая новизной и стройностью, молодая красавица, рядом со старушками стояла поодаль и сразу привлекала к себе внимание ещё и тем, что ворота её были раскрыты настежь.

– Покойник, видать, в дому, – заметил я Филипку.

Друг мой скривился ликом и тяжело вздохнул. Обоим нам хотелось тепла и уюта.

– Пройдём мимо, – предложил друг. Я согласно кивнул головой, но всё же сказал:

– Интересно, кто же покойник?

– Я покойник! – услышали мы и оглянулись.

Чуть поодаль от дома на высоком валуне сидел старик. Плотный и бугристый, как валун, сливался серой одеждой с сумерками и с камнем. Мы потому не различили его.

– Это Кала́ш! – шепнул мне Филипок. – Значит, мы через Тиганчиху выходим.

Старик отложился от камня и пошёл к нам навстречу. Он оказался высоким, подсохшим, но без старческой немощи, с твёрдым, ещё мускулистым ликом. Голос его крепок, с властными нотками.

– Рано в покойники записался, – весело крикнул ему друг. – С тобой ещё выпить можно. За милую душу.

– Пойдём выпьем! – рявкнул старик и властно указал нам рукою на ворота.

С радостной готовностью мы двинулись за ним. Ограда, в которую мы вошли, приятно поражала ухоженностью, каким-то укладистым порядком. Поленницы были плотны и слиты, как египетские пирамиды. Вся ограда залита асфальтом. Посреди ограды отливал на солнце чернозём вычищенного цветника. Порядок и в доме. Причём везде чувствовалось присутствие женщины.

– Он что, один живёт? – шёпотом спросил я друга.

– Как перст! – ответил мне Филипок и вздохнул.

– Что-то не верится!

И впрямь, уютные салфеточки, разложенные по дому, богатство кухонной чистой утвари, висевшей на кухне, полотенчики и скатерти по столам свидетельствовали о наличии рачительной хозяйки в доме. Вдобавок огурцы и грибочки, которые старик поставил на стол, были явно домашнего и искусного приготовления.

Бутылёк, который Кала́ш отёр чистым рушничком, оказался самогоном, и по нашим голодным перемёрзшим чревам он прокатился маслицем. Жизнь хорошела, что невеста. Расцветала на глазах…

– А хороший у вас дом! – выдохнул я, хрустя огурчиком.

– Покупай! – спокойно ответил старик. – Хоть сегодня продам.

– Правда-правда, – поддакнул хозяину Глебушка. – Он продаст.

– Дорого продашь? – разыгрался я.

– Дорого! Я его сам ставил. Он первый по Култуку. – Кала́ш положил мне на тарелку кусок сала и налил самогону. – Ему сто лет стоять… Сносу не будет!

Вторая порция горячительного показалась мне ещё краше.

– Покупай! – вдруг с не свойственной ему страстью давил на меня Филипок. – Я свои «Сумерки» продам еврею… Расплатишься.

Я глянул на порыжелое от выпивки лицо друга. Белёсые его реснички хлопали над побелевшими глазами. «Сумерки» – лучшая, как он считал, работа. И любимая. За неё ему не раз давали большие деньги… Но художник не продавал её. А тут… Значит, не шутит.

Я встал из-за стола, прошёлся по дому, заглядывая в его углы. Потом с видом знатока потрогал стены.

Кала́ш отвернулся с оскорблённым видом. Мол, смеет ещё проверять старого мастера! Щенок!

– А что? – с наигранной весёлостью, не веря себе, заявил я. – Беру! Не глядя!

– Смотри! – Старик пригрозил мне жилистым пальцем. – Я назад слово не возьму.

Я веселился под самогоночку, поигрывал, похохатывал, но с ужасом понимал, что вопрос уже решён…

Старик вывел нас за ворота и закрыл их. Мы с другом двинулись вниз по тропке к посёлку. Чуть пройдя, увидели женщину. Поднимаясь навстречу, она не взглянула на нас, но кивнула головою в голубом платочке, плотно подвязанном у подбородка. Что-то особенное таилось в этой женщине. Может, от платочка и так и не поднятых на нас глаз, длинной юбки, которые никто в посёлке не носит из женщин. Все шмаляют в штанах и куртках и каких-то немыслимых шапочках. Невкусных, как и лица под ними…

Я невольно обернулся женщине вослед.

– Это присуха Кала́ша, – шепнул мне Филипок.

– Чего ты её не напишешь?!

– Он мне голову свернёт! Одним махом! – вздохнул Филипок.

Я ещё раз обернулся. Женщина стояла у запертых наглухо ворот. Стояла, не шелохнувшись, на фоне отцветающей осени. Она светилась странным образом. «Именно образом, – подумал я. – В этой женщине есть образ…»

– Не дай бог тебе на такую нарваться! – заметил Филипок, внимательно глядя на меня.

– По-чё-му?!

– Ведьма!

Дом Филипка был полон и гудел, как улей. Ещё издали было видно, как клубится из трубы густой чёрный дым. Значит, топят углём. «Ночь будет жаркой», – подумал я, принюхиваясь к запаху печёного теста.

И точно, во дворе Элька суетилась с блинами, и Савелий, открыв от напряжения второй глаз, наяривал на гармошке. Кот Мартын сидел подле его ног, следя за дверью в дом. Время от времени он исчезал в её проеме, возвращался с ворованной колбасой, которую тут же съедал. В доме натоплено, шумно. У стола в коляске дремал Лев Абрамович. При нашем появлении он дрогнул, но глаза не открыл. Остатки недавнего застолья свидетельствовали об обильном, хорошо пропитанном спиртами пиршестве. Мартын то и дело шнырял по тарелкам и исчезал во дворе.

– А где этот, – не подымая глаз, пробормотал Лев Абрамович, – опиум для народа…

Отец Киприан вышел к нам из боковушки, как всегда, со смущенной улыбкой и развёл руками… Вот он, мол, опиум для народа.

– Тебе не кажется, что наш академик – шизик? – шёпотом спросил я друга.

– Учёные все шизики, – ответил мне Филипок. – Они там изучают шизофрению как чрезвычайно гениальное явление!

– Где там?

– Ну где, где… В Эсалене этом…

– А ты откуда знаешь?

– Пойдём спать! Мы уже говорили об этом с тобою! Гении – все разрушители…

– А Гринберг – тоже гений?

– Ну… у… Дурак уж точно!

– Хорошо, что он тебя не слышит!

– Ты думаешь?!

Уснул я крепко и проспал бы до самых Элькиных блинов, но Филипок разбудил меня до утренней электрички.

– Вставай!.. – торжественно сообщил он. – Поедем «Сумерки» мои продавать!

Я уже забыл про вчерашнее и про старика Кала́ша, и наш договор, и про дом, и про всё на свете. Но друг тряханул меня, как половицу. Тут же подскочил Миня и заверещал:

– Я с вами.

Мы вышли из дому на морозном рассвете поздней осени. Лес уже оголился, белая махра инея добивала остатки травы, сквозь голую крону едва сочился сиротский северный свет. Полоска Байкала блеснула при случайном ещё солнечном луче, как стальной клинок, и погасла вместе с лучом. Я обернулся. Отец Киприан стоял на пригорке двора и крестил нас… Мартын встал посреди дороги в стойке ожидания…

Иркутск встретил нас осенней моросью, колючей, неприютной… Дыхание уже парило!..

Мы попали в другую страну. Народ в ней суетился, торопился, и никто ни на кого не смотрел. Нас никто не замечал, в отличие от Култука, где старый и малый здоровались с нами. Миня в городе, как, впрочем, и в деревне, был как рыба в воде. Он путался под ногами и трещал без умолку…

Холёный, молодящийся еврей, разбогатевший в девяностые на банкротстве заводов, ценитель искусства в картинном эквиваленте и изрядно обобравший иркутских художников… Этот спортивный и ухоженный обомлел при предложении Филипка купить у него «Сумерки». Он гонялся за этой работой много лет и предлагал немыслимые для него суммы. Но Филипок берёг свои шедевры…

Ныне же он предложил сумму вдвое больше ранее предложенного покупателем…

Марат, как звали нашего «богатенького Буратино», от неожиданности согласился сразу.

Миня верещал, как сверчок, радостно потирал руки, в полной уверенности, что сделка состоялась только благодаря ему. Ненароком заглянув на кухню, я увидел, как Марат отстегивает и Мине купюры из своей мошны. Видимо, наш постоялец сумел и его объегорить…

Потом я снял гонорар со своей карточки, подчистил сберкнижку. Долго раздумывал, зайти ли домой. Но решил – потом приду. С домом, сюрпризом! Как-то всё играючи совершалось. Я, честно говоря, до конца и не верил, что стану собственником. Но всё шло, на удивление, быстро, гладенько, и я не успел оглянуться, как вышел из департамента со всеми бумагами, подтверждающими, что я всё же полновластный хозяин дома Кала́ша.

Сам Кала́ш вышел из своего дома, сам закрыл ворота, прощально постучал по ним костистой дланью. Бросил мне ключи под ноги и широко, размашисто, не оглядываясь, попёр вниз по тропке. Татьяна мелко затрусила за ним. Она участвовала при всех шагах нашей сделки с Кала́шом, вилась вокруг него змейкою, прорастала сквозь него повиликою в кусте и зорко взглядывала в подписи и цифры.

Филипок, едва уместившись в откидном креслице коридора, мирно дремал, дожидаясь меня…

Деньги оставались. Хватило ещё на попойку.

Последним из дома, который все в пьяной эйфории называли моим, и я всякий раз вздрагивал от таких речей, уходил Филипок. Перед уходом он похлопал меня по плечу и вздохнул:

– От судьбы не убежишь, старик! Теперь ты привязан всей пуповиной к дому…

Я остался один.