Процесс «Союзного бюро ЦК РСДРП (меньшевиков)» был очередным судебным спектаклем, который должен был показать контрреволюционную сущность меньшевизма. Один из видных меньшевиков-эмигрантов Б. И. Николаевский считал, что: «этот процесс только звено в целой цепи процессов, которыми ликвидируются систематически и планомерно все окружение, активно проводившее политику нэпа и которое работало над демократической ликвидацией большевизма»[334].

Совершенно очевидно, что все крупные процессы, имеющие большой общественный резонанс, в том числе и этот, инициировались высшим политическим руководством страны. В начале 1930-х годов им потребовался процесс, который бы подтвердил существование вредительских групп не только в промышленности и сельском хозяйстве, но и в якобы возродившейся политической структуре социал-демократов.

В ходе расследования этого дела было получено огромное количество показаний от арестованных, подтверждающих выводы следствия о том, что меньшевики пытались возродить свою партию и создать оппозиционный блок правящему режиму. Организация следствия развивалась следующим образом: первоначально шел арест лиц, которые хоть в какой-то степени были причастны к меньшевикам, затем шла их обработка к побуждению дачи необходимых показаний, после чего протоколы допросов направлялись Сталину для возможной их корректировки.

Вся эта переписка сохранилась в РГАСПИ. Однако учитывая то, что протоколы допросов членов этой организации в 1999 г. были изданы в двух томах под редакцией А. Л. Литвина, при цитировании протоколов допросов ссылаться будем именно на это издание. Для полноты картины важно проследить, в какое время и какие протоколы допросов направлялись И. В. Сталину, в связи с чем ссылки на сопроводительные письма будем делать на архивные материалы, хранящиеся в РГАСПИ.

Итак, 22 ноября 1930 г. председатель ОГПУ В. Р. Менжинский направляет И. В. Сталину первые протоколы допросов арестованных по делу «Союзного бюро ЦК РСДРП (меньшевиков)»: Л. Н. Юровского от 20 ноября; Н. В. Некрасова от 15, 16 и 17 ноября и Н. Н. Виноградского от 16 ноября 1930 г.[335]

15 ноября 1930 г. в своих показаниях профессор Московского института потребительской кооперации, бывший член правления Центросоюза Н. В. Некрасов рассказал о том, что вредительские организации Центросоюза, Наркомторга и др. приобрели четкую структуру и устойчивые организационные формы. После заграничных поездок К. Г. Петунина была установлена связь с заграничным меньшевистским центром, откуда шли организационные указания. Во главе вредительской организации каждого учреждения стоял член руководящего центра. Организация имела вид «нескольких цепей соответствующих учреждений, объединенных руководящим центром». Собрание членов организации и их звеньев были редки, это связывалось с соблюдением конспирации. Таким образом, ОГПУ сразу в начале следствия удалось установить связь этой организации с заграничным меньшевистским центром.

Далее, 17 ноября Некрасов рассказал, что цель организации состояла в устранении диктатуры пролетариата и восстановлении в СССР капиталистического строя. От заграничного центра были получены директивы: бороться против классовой политики советской власти в деревне, задерживать процесс индустриализации, противодействовать проводимой коллективизации в деревне[336].

4 декабря 1930 г. председатель ОГПУ В. Р. Менжинский и начальник ЭКУ Г. Е. Прокофьев пишут Сталину, что в процессе расследования деятельности вредителей в снабжении населения промтоварами и продовольствием в Москве раскрыта контрреволюционная организация, которая имела непосредственную связь с меньшевиками-эмигрантами с Р. А. Абрамовичем (Рейном) и Ф. И. Даном (Гурвичем). В подтверждение этого Сталину направляют протоколы допросов: В. В. Шера от 30 ноября; К. Г. Петунина от 23, 24 и 26 ноября; Л. Б. Залкинда от 26, 29 ноября и 2 декабря и М. Н. Иоффе от 27 октября и 18 ноября 1930 г.[337]

Так, бывший член правления Госбанка СССР В. В. Шер 30 ноября рассказал, что окончательное оформление центра меньшевистской организации состоялось в 1928 г., после поездки за границу Юровского, члена «ТКП», который привез устную и письменную санкции на его образование. Он говорил, что «…ЦК был составлен путем выделения и кооптации из основных московских ячеек, как то: Госплан, ВСНХ, НКТ СССР и Госбанка… В результате ЦК был образован в следующем составе: Громан В. Г., Гинзбург, Якубович М. П., Залкинд Л. Б., Финн-Енотаевский А. Ю., Соколовский А. Л. и я – Шер. С образованием ЦК моя роль как представителя ЦК отпала… Руководящее ядро ЦК состояло из Громана, меня, Шера, и первоначально Гинзбурга, впоследствии (с середины 1929 г.) замененного Залкиндом».

Шер рассказал о том, как, работая в Госбанке, принимал меры к созданию там меньшевистских ячеек. Так как поддерживать связи с заграничной меньшевистской организацией ему становилось сложно, возник вопрос о создании его представительства в России. После консультаций с заграничным ЦК было принято решение, что сам Шер должен возглавить это представительство, при этом ему поручалось активизировать вредительскую деятельность в СССР.

В течение своей вредительской деятельности он встречался три раза с Абрамовичем во время его пребывания в России. Во время этих встреч он понял, что ЦК встал на позицию проведения вредительской деятельности и положительно относится к интервенции, поэтому финансово поддерживает ожидающих интервенцию группы[338].

Бывший начальник ПЭУ НКФ СССР Л. Н. Юровский 5 декабря 1930 г. подтвердил, что на пути из Москвы в Париж он останавливался на несколько дней в Берлине и виделся там с профессором В. В. Леонтьевым, который накануне отъезда попросил передать Шеру письмо, которое нельзя было переслать по почте. Юровский выполнил свое обещание.

К. Г. Петунин, бывший член правления Центросоюза, 23 и 24 ноября рассказал о своих встречах за границей с Ф. И. Даном, о рекомендациях, полученных от него по проведению вредительской деятельности. По словам Петунина, время вступления его в контрреволюционную организацию – это конец 1927 – начало 1928 г. Сообщил, что в состав вредительской организации в Центросоюзе входили: он сам, Н. В. Некрасов, П. С. Басов и П. И. Швейцер как основное ядро. Ими были проведены вредительские действия, которые заключались в том, что члены организации стремились минимизировать планы всей хозяйственной работы и с этой целью преуменьшали наличные ресурсы и скорость их обращения[339]. Таким образом, постепенно устанавливались и связи арестованных вредителей.

12 декабря 1930 г. Менжинский и Прокофьев направляют Сталину очередные протоколы допросов: В. В. Шера от 5, 9, 11 декабря; М. П. Якубовича от 7, 8, 11 декабря; Л. Б. Залкинда от 4, 5, 6, 7, 8 декабря; Л. Н. Юровского от 5 декабря; К. Г. Петунина от 25 ноября, 4, 10 декабря и Е. И. Рабиновича от 2 декабря 1930 г.[340]

8 декабря бывший начальник статистического сектора Наркомторга СССР Л. Б. Залкинд рассказал об организации ряда областных комитетов, а также о планах по организации и созданию подобных комитетов в других регионах страны, там, где они еще не были созданы[341].

Бывший начальник сектора снабжения НКТорга СССР М. П. Якубович 7 декабря рассказал, что в состав «Союзного бюро ЦК РСДРП(м)» входили: В. В. Шер, Н. Н. Суханов, В. Г. Громан, В. А. Базаров, И. И. Рубин, И. Г. Волков, А. Б. Штерн, А. М. Гинзбург, П. Н. Малянтович, Н. Ю. Капелинский, Г. Г. Петунин, Л. Б. Залкинд и М. П. Якубович. С его слов, «Союзное бюро ЦК РСДРП(м)» формировалось постепенно, точной даты указать невозможно, а сложилось окончательно в 1927 г. На членов ЦК не возлагалась какая-то определенная работа, и далеко не все члены ЦК присутствовали на заседаниях. Большую работу в организации проводил Штерн, это был «фактически живой нерв работы ЦК». На роль политического лидера также выдвинулся Суханов.

Далее Якубович останавливается на деятельности в меньшевистской вредительской организации других членов ЦК и тактических планах ее деятельности. Он считал пятилетний план развития народного хозяйства нереальным, построенным на полном игнорировании законов экономического развития. Непрерывная рабочая неделя в связи с переходом на 7-часовой рабочий день характеризовалась им «как кабальная форма эксплуатации рабочего труда, разрушающего семейный очаг рабочего, коллективные формы быта, разрывающая личные товарищеские и дружеские связи, уничтожающая возможности развития культурных развлечений и т. п.». Введение классовой системы распределения продуктов питания и предметов первой необходимости характеризовалось «как свидетельство полного банкротства всех попыток не только обеспечить повышение уровня заработной платы рабочего класса, но даже просто оградить его от мук голода и связанных с этим бедствиям…». Чрезвычайные меры при проведении хлебозаготовок – это признак отчаяния в возможности наладить продуктовый обмен между городом и деревней[342].

17 декабря 1930 г. в дополнение к ранее направленным показаниям о вредительской контрреволюционной деятельности ЦК РСДРП Менжинский направил Сталину очередные показания: В. Г. Громана от 15, 17 и 13 декабря; А. М. Гинзбурга от 15 и два от 16 декабря; А. Ю. Финн-Янотаевского от 17 декабря; И. Г. Волкова от 16 декабря; Л. Б. Залкинда от 15 декабря; М. П. Якубовича от 13, 15 декабря; К. Г. Петунина от 12, 16 декабря и А. И. Лежнева от 13, 14 декабря 1930 г.[343]

Так, В. Г. Громан на допросе от 12–13 декабря 1930 г. признал себя виновным в том, что входил в состав «Союзного бюро ЦК РСДРП(м)», осуществлявшего борьбу с диктатурой пролетариата. По его словам, Союзный центр возник постепенно из личных и служебных связей бывших меньшевиков, работавших в советских учреждениях. «Инициативная группа, поставившая перед собой задачу сорганизовать разрозненные меньшевистские элементы, состояла из следующих лиц: Суханова Н. Н., меня – Громана В. Г. и Шера В. В., к которым ближайшим образом примыкали: Штерн А. Б., Гинзбург А. М., Соколовский А. Л., Волков И. Г., работавшие в ВСНХ СССР, Базаров В. А. из Госплана СССР, Залкинд Л. Б., Якубович М. П. из Наркомторга СССР, Берлацкий из Госбанка СССР. Эти лица и составили Союзное бюро ЦК РСДРП меньшевиков, участвуя в нем попеременно, с временным фактическим отходом, хотя основное ядро было достаточно устойчивым (Суханов, Громан, Шер, Соколовский, Гинзбург, Залкинд, Якубович)». Постепенно ЦК РСДРП наладила связи с другими антисоветскими политическими организациями, в частности с «ТКП» в лице Кондратьева. В ходе этих взаимоотношений наметилось размежевание в практической вредительской работе. РСДРП проводила вредительство в системе товарообращения, а вредительство в области сельского хозяйства осуществлялось «ТКП». Была попытка создать блок и с инженерным центром, но из-за резких расхождений было решено установить с ним только информационную связь. Эта связь с другими контрреволюционными организациями для партийного руководства была важна, так как показывала взаимодействие этих организаций по срыву проводимых ВКП(б) экономических реформ.

17 декабря 1930 г. Громан рассказал, что член заграничного ЦК РСДРП Абрамович нелегально приезжал в СССР летом 1928 г. В связи с тем, что Громан болел, встречи его с Абрамовичем были кратковременны. Тот предлагал проведение новой тактики, которая должна была быть направлена на обострение в мировом масштабе борьбы между II и III Интернационалом и на борьбу с новым курсом ВКП(б). По его мнению, мировой капитализм не только стабилизировался, но и встал на путь прогрессивного развития, поэтому имеются все шансы на победу над коммунизмом вне СССР. В этой борьбе РСДРП имела коалицию социал-демократов в лице партий II Интернационала. В связи с этим заграничный ЦК пришел к выводам об изменении тактики в сторону: «во-первых, допустимости даже желательности интервенции и, во-вторых, в направлении дезорганизаторской работы в советских учреждениях, предприятиях и в самой коммунистической партии путем всяческой поддержки правой оппозиции и развития ее тенденций в сторону поворота к социал-демократизму». В этом и выражались основные директивы заграничного ЦК РСДРП[344].

М. П. Якубович 13 декабря отразил контакты «Союзного бюро ЦК РСДРП(м)» с заграничным ЦК, которыми ведали В. В. Штерн и В. Г. Громан. По поводу проведения вредительской работы отметил, что «Союзное бюро» ЦК санкционировало участие членов РСДРП во вредительской работе как в промышленности, на транспорте, так и в других хозяйственных организациях и учреждениях планово-экономического порядка. Ее проведение было необходимо для ускорения наступления необходимой ситуации для совершения контрреволюционного переворота[345].

25 декабря 1930 г. ОГПУ присылает Сталину очередную партию протоколов допросов: В. Г. Громана от 24–25, 22, 16 декабря; А. Ю. Финн-Янотаевского от 24 декабря; В. В. Шера от 24 декабря; Л. Б. Залкинда от 24 декабря; А. Н. Гинзбурга два от 18 и от 19 декабря; И. Г. Волкова от 17 и 19 декабря; А. Л. Соколовского от 15 и 22 декабря; М. Н. Якубовича от 17 декабря; Л. Н. Юровского от 15 и 16 декабря; А. И. Антокольского от 14 декабря; М. Н. Иоффе от 18 декабря; Н. Н. Виноградского два протокола от 17 и 19 декабря и Е. И. Рабиновича от 18 и 22 декабря[346].

В. Г. Громан 16 декабря в ходе следствия рассказал о причинах изменения тактики заграничного ЦК РСДРП. По его мнению, это было связано с тем, что меньшевики разделились на две группы. Первая – это теоретики считавшие, что построение социализма в одной стране невозможно. Другая – более значительная часть – начала вместе с буржуазией бояться социализма. Это могло повлечь быстрый переход большинства мирового пролетариата на позиции Коминтерна и грозило смертью социал-демократии. При таких условиях у обеих групп возникла идея новой тактики – «тактики активной связи с мировой буржуазией в форме интервенции и возрождения тактики саботажа в форме дезорганизаторской работы или вредительства»[347].

А. М. Гинзбург, бывший консультант ВСНХ СССР и профессор института им. Плеханова, 18 декабря рассказал о дезорганизаторской деятельности, которую проводила организация меньшевиков. Исходя из установок «Союзного бюро ЦК РСДРП(м)», считалось, что ее проведение могло привести страну к товарному голоду. Согласно показаниям Гинзбурга, «в ВСНХ СССР организовалась вредительская группа в составе – меня, Долгова А. К., Шейна С. Д., Штерна А. Б., Соколовского А. Л., Белоцветова В. А. Это был основной костяк вредительской организации, разветвленной по всем отделам ВСНХ. В мою вредительскую группу входили: Улицкий Я. С., Гальперин М. Б., Абрамович С. Д. – все беспартийные. Вредительская деятельность моей группы заключалась в том, что в представляемых нами конъюнктурных обзорах неверно характеризовалось положение промышленности и давались неправильно практические выводы, что затрудняло промышленное строительство». Он заверил следователя, что в дальнейших показаниях этот вопрос будет изложен более подробно. По научно-исследовательской линии вредительство, по мнению Гинзбурга, выражалось в том, что работа по эффективности капиталовложений, связанная с определением географического размещения промышленности, задерживалась умышленно[348].

Следствие продолжалось, 27 декабря 1930 г. Менжинский направляет Сталину очередные протоколы допросов: А. Ю. Финн-Янотаевского два от 25 декабря; А. М. Сахарова от 21, 22 декабря; М. И. Тейтельбаума от 25, два от 26 декабря; К. Г. Петунина от 26 декабря; М. П. Якубовича от 25 декабря; А. Л. Соколовского от 25 декабря 1930 г.[349]

25 декабря 1930 г. М. П. Якубович в дополнение и уточнение сведений по вопросу об отношении РСДРП к интервенции сообщил, что эволюция в отношении РСДРП и ее руководящих органов к вопросу об интервенции совершалась непрерывно, но в 1926–1927 гг. совершился крутой перелом в позиции ЦК РСДРП (берлинского) в этом вопросе. С этого времени ЦК производит переоценку политического и экономического значения интервенции и приходит к выводу, что при складывающейся внутри обстановке и определяющем курсе компартии на дальнейшее углубление социальной революции вооруженная интервенция буржуазно-капиталистических государств будет оказывать положительное влияние на положение трудящихся. Предполагалось, что война вызовет явления жестокой экономической разрухи и принесет страдания для трудящихся классов СССР, но наступление этой разрухи является неизбежной при существующем курсе советской власти. В условиях интервенции продолжительность этих явлений окажется значительно меньшей. Решающим моментом в оценке избранной тактики РСДРП в отношении интервенции был вопрос о точке зрения на нее второго Интернационала, который должен был явиться рычагом выступления международного пролетариата в пользу интервенции, без которого русская социал-демократия оказалась бы в смешном и жалком положении. То, что показал на допросе Якубович, он якобы почерпнул из бесед, происходивших в его присутствии между руководящими деятелями Союзного бюро ЦК РСДРП – В. В. Шером, В. Г. Громаном, А. Б. Штерном, Н. Н. Сухановым и А. М. Гинзбургом[350].

28 декабря 1930 г. ОГПУ направляет И. В. Сталину протоколы допросов на К. Г. Петунина от 26 декабря и М. И. Тейтельбаума от 27 декабря 1930 г.[351]

К. Г. Петунин 26 декабря 1930 г. рассказал об отношении РСДРП к интервенции, отметив, что в этом вопросе произошла эволюция. После отрицательного отношения к интервенции в 1920 г. партия перешла прямо на противоположную позицию. Об этом он впервые узнал от Дана. При их встрече в Берлине в ноябре 1927 г. Дан сообщил, что перелом в этом вопросе наметился в 1926 г., но определенные решения по этому вопросу приняты в 1927 г. Одной из основных причин, побудивших ЦК изменить свою позицию, была политика ВКП(б) и Советского правительства в проведении нэпа. Вместо ожидавшегося его последовательного развития советская власть взяла курс на его свертывание и последовательного развития социалистических принципов хозяйствования в условиях сохранения диктатуры. Таким образом, оставался единственный путь – борьба с советской властью всеми возможными и доступными средствами. Заграничный ЦК РСДРП надеялся в случае успеха интервенции на возможность организации в СССР демократического строя. О разговоре с Даном Петунин сообщил Шеру и Громану, позднее, в 1929 г., этот вопрос обсуждался на пленуме «Союзного бюро ЦК РСДРП», который принял решение связать проводимые ими мероприятия с вопросом интервенции[352].

Следствие подходило к концу, 10 января 1931 г. вопрос о меньшевиках должен был рассматриваться на Политбюро ЦК ВКП(б), но там было принято решение отложить его рассмотрение на одну декаду[353]. Однако через десять дней, 20 января 1931 г., Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение комиссии в составе: Сталина, Молотова и Андреева выслушать заявление Менжинского о меньшевиках[354].

15 февраля 1931 г. ЦИК СССР принял решение о передаче дела о контрреволюционной организации меньшевиков в Верховный суд СССР и утвердил состав специального судебного присутствия ВС СССР по этому делу в составе: Н. М. Шверник (председатель); М. К. Муранов, В. И. Антонов-Саратовский – члены суда; Т. С. Прянишников и А. В. Артюхина – запасные члены. Государственное обвинение возлагалось на прокурора РСФСР Н. В. Крыленко[355].

С 15 по 20 февраля во время подготовки обвинительного заключения между заключенными согласовывались вопросы о времени создания контрреволюционной организации, о ее составе и структуре, о политическом блоке с другими контрреволюционными организациями, о проведении вредительской работы, о вопросах финансирования «Союзного бюро», о связях с членами заграничной делегации ЦК РСДРП. Почти по всем этим вопросам будущие участники предстоящего процесса передопрашивались.

20 февраля 1931 г. Политбюро ЦК ВКП(б) принимает решение организовать комиссию в составе: В. М. Молотова, И. В. Сталина, Н. В. Крыленко, В. Р. Менжинского, А. И. Стецкова, О. А. Пятницкого, и П. П. Постышева по руководству процессом меньшевиков[356].

23 февраля 1931 г. прокурором Российской Социалистической Федеративной Советской Республики Н. В. Крыленко было подготовлено обвинительное заключение.

На следующий день, 24 февраля 1931 г., Крыленко направил два экземпляра обвинительного заключения в ЦК ВКП(б) для Сталина и Молотова. При этом он просил получить от них санкцию не позднее 25 февраля, т. к. это было необходимо для соблюдения процессуальных сроков. По «букве закона», 26 февраля с обвинительным заключением должны были ознакомиться обвиняемые, а до этого ночью необходимо было еще внести все исправления[357].

Сталин изрядно потрудился, его рукой внесены многочисленные правки в текст документа, отдельные абзацы и страницы перечеркнуты[358].

По результатам работы на сопроводительной записке Крыленко написана резолюция: «Т. Крыленко. Поправки см. в тексте. Они – окончательные поправки. Можете пустить в ход. И. Сталин. Молотов».

Несмотря на то что исправления были внесены в текст обвинительного заключения, 25 февраля Политбюро, рассматривая вопрос о суде над меньшевиками, принимает решение поручить комиссии в составе: Сталина, Молотова и Крыленко до 6 вечера еще раз окончательно просмотреть обвинительное заключение по делу меньшевиков. На этом же заседании был утвержден состав суда[359].

Работа над обвинительным заключением в тот день была закончена. В «отшлифованном» обвинительном заключении говорилось, что прошедший процесс «Промпартии» вскрыл перед всем миром реальную опасность иностранной интервенции против СССР, под угрозу поставлено само существование Советского союза и рабочего класса всего мира. Контрреволюционные вредительские группировки Рамзина и Чаянова – Кондратьева ставили перед собой задачу восстановления капиталистического строя путем иностранной интервенции.

Интересно то, что следствие по делу «ТКП», по которому в качестве обвиняемых проходят Чаянов и Кондратьев, еще не было завершено и делать какие-либо выводы о целях и задачах, которые эта группировка перед собой ставила было рано. Однако это никого не смущало, все доказательства строились по аналогии с прошедшим процессом «Промпартии». Ранее термин «группировка Чаянова – Кондратьева» нигде не применялся.

Далее в обвинительном заключении констатировалось, что цели и задачи, какие были выдвинуты упомянутыми контрреволюционными вредительскими организациями, ставили перед собой и российские социал-демократы-меньшевики, руководимые «Союзным бюро ЦК РСДРП(м)». Прослеживалась эволюция в деятельности «Союзного бюро», перешедшего от методов политической агитации к методам вредительства и подготовке иностранной интервенции. Показания обвиняемых по делу раскрыли отдельные моменты этой эволюции, этапы организационного характера, пройденного меньшевистской группировкой до ее окончательного оформления.

В процессе предварительного следствия прокуратурой РСФСР были привлечены в качестве обвиняемых: Громан В. Г., Шер В. В., Суханов Н. Н., Гинзбург А. М., Якубович М. П., Соколовский А. Л., Залкинд Л. Б., Волков И. Г., Петунин К. Г., Финн-Енотаевский А. Ю. Они обвинялись в том, что поставили себе целью свержение советской власти в СССР и восстановление капиталистических отношений.

В начале 1928 г. они образовали контрреволюционную организацию, руководимую «Союзным бюро ЦК РСДРП(м)», объединив разновременно возникшие ранее, ими же созданные в отдельных учреждениях и наркоматах СССР контрреволюционные меньшевистские организации;

Вошли в сношения с контрреволюционной организацией меньшевиков за рубежом, согласовывая с ними свою деятельность, получали от них руководящие указания и денежную помощь, участвовали в совместных заседаниях и совещаниях;

Вошли в соглашение тактического и программного характера с другими действовавшими на территории СССР контрреволюционными вредительскими организациями «Промышленной партией» и ЦК «Трудовой крестьянской партии», договорившись с ними о разграничении сфер своей контрреволюционной вредительской работы. Получали от последних, а через них от «Торгпрома», материальную и денежную помощь;

Осуществляли акты вредительства в различных областях народного хозяйства, в частности в Госплане – в области планирования, в ВСНХ – по управлению промышленностью, в Наркомторге и Центросоюзе – по снабжению и распределению продукции и в Госбанке – в области денежного обращения. Тем самым, преследуя цели максимального затруднения хозяйственной жизни страны, создания кризисного состояния и срыва правительственных планов развития народного хозяйства;

Контрреволюционную деятельность направляли в целях облегчения условий и обеспечения наибольшего успеха ожидавшейся ими вооруженной интервенции. Согласовывали свою деятельность с «Промпартией» и «ТКП», которые, в свою очередь, входили в непосредственный контакт с подготовлявшими интервенцию «Торгпромом» и империалистскими кругами правящей буржуазии Запада. Согласовывали с заграничным меньшевистским эмигрантским центром планы интервенции вместе со стоявшими на точке зрения необходимости интервенции руководящими кругами II Интернационала. Распространяли антисоветскую пропагандистскую литературу, как получаемую ими из-за границы, так и изготовляемую собственными средствами. Данные преступные действие предусматривались ст. 58–11, 58–7 и 58–4 УК РСФСР.

Иков В. К. обвинялся в том, что, будучи активным членом контрреволюционной организации меньшевиков, осуществлял с 1928 г. по день ареста деятельность в целях свержения советской власти под руководством заграничного центра меньшевиков, поддерживал с ним связь, получал от них денежные средства. Руководил местными подпольными меньшевистскими организациями. После ареста «Союзного бюро» принимал меры к воссозданию нового центра контрреволюционной меньшевистской организации. Указанные действия предусмотрены ст. 58–11, 58–4 УК.

Тейтельбаум М. И. обвинялся в том, что, будучи членом контрреволюционной организации меньшевиков и состоя на службе за границей в торговых представительствах СССР в различных городах Западной Европы, вошел в сношения с заграничным центром меньшевистской организации, лично получал и передавал директивы от нее «Союзному бюро ЦК РСДРП(м)». После возвращения в СССР продолжил свою контрреволюционную деятельность, что предусмотрено ст. 58–11 и 58–4 УК.

Берлацкий Б. М. обвинялся в том, что по соглашению с В. В. Шером вошел в контрреволюционную меньшевистскую организацию в Госбанке СССР и осуществлял там под общим руководством центральной контрреволюционной меньшевистской организации вредительскую работу, создавая ячейки в подведомственных ему учреждениях, направляя последнюю на создание затруднений путем расстройства денежной системы СССР. Исполнил по предложению Шера поручение по установлению связи между контрреволюционной меньшевистской организацией внутри СССР с заграничным меньшевистским центром путем личных встреч с руководителем заграничного меньшевистского центра Даном и передачи от имени последнего устных и письменных директив в СССР членам «Союзного бюро». Эти действия предусмотрены ст. 58–11, 58–7 и 58–4 УК РСФСР.

Рубин И. И. обвинялся в том, что, войдя в контрреволюционную организацию меньшевиков, целиком разделяя их программные и тактические установки, принимал участие в заседаниях, в выработке соответствующих директив по руководству периферийными организациями, в частности принимал на себя поручения по переписке с заграничной делегацией меньшевиков. Принял на хранение и укрыл директивные документы от заграничного центра меньшевиков, что предусмотрено ст. 58–7, 58–4 и 58–10 УК РСФСР.

Все проходящие по делу признали себя виновными в предъявленных обвинениях и передавались суду Специального присутствия Верховного суда Союза ССР[360].

Процесс по делу «Союзного бюро ЦК РСДРП(м)» проходил с 1 по 9 марта 1931 г. в Колонном зале Дома союзов, членам меньшевистской организации были предъявлены обвинения в развале советской экономики, установлении связи с правительствами империалистических стран и др. Каких-либо сенсаций не произошло, все отрабатывали свою роль.

На суде в большей степени интересны свидетельские показания т. н. руководителей других контрреволюционных вредительских организаций Рамзина и Ларичева, проходящих по делу «Промпартии», и Кондратьева проходящего по делу «ТКП». Именно они ярко демонстрируют, какие задачи решало следствие при проведении этих процессов, что оно пыталось с помощью подсудимых донести до общественности.

Так, Рамзин в выступлении на процессе осветил взаимоотношения «Промпартии» с меньшевистской организацией, где отметил два основных периода. Первый – совместная работа в области вредительства, и второй, когда отношения вылились в более или менее законченную форму тактического и политического блока. Хронологически первый период длился примерно с 1927 по 1928 г., второй – с конца 1928 г. до момента разгрома контрреволюционных организаций.

Общие установки, которые связывали деятелей инженерного центра с представителями меньшевистской организации, сводились к установкам на замедление и снижение темпов развития народного хозяйства.

Работники меньшевистских групп представляли ценность для инженерного центра, поскольку они занимали высшие командные должности в Госплане и ВСНХ. Персонально этот контакт определялся следующими лицами: в Госплане – Громаном, а в ВСНХ – Гинзбургом, Соколовским, Штерном, к этой группировке принадлежал и Суханов.

Основные линии, которые объединяли членов «Промпартии» и деятелей меньшевистской группы, были установками на снижение развития темпов промышленности, на создание диспропорции в отдельных ее частях, на омертвление капитала, на борьбу против коллективизации сельского хозяйства, а затем на создание определенных хозяйственных затруднений. Они полагали, что политика, которая велась советской властью, неправильна и желание построить социалистическое хозяйство обречено на неудачу.

У членов «Промпартии» и меньшевистской организации существовала готовность и согласие проводить определенные вредительские мероприятия. Позиция инженерного центра в плане интервенции была определена, со стороны меньшевистской организации отношение к ней было неопределенное, они считали интервенцию и так неизбежной в той политике, которую вела советская власть. Поскольку интервенция признавалась неизбежной, считалось целесообразным использовать ее для свержения пролетарской диктатуры и советской власти.

Рамзин отметил, что следующей формой совместной работы, которая началась в первый период, была организация экономических совещаний, которые имели целью получать периодическую информацию относительно текущей народно-хозяйственной конъюнктуры и планирование дальнейшей вредительской деятельности. Были предприняты попытки создания объединенного центра. На одном заседании инженерного центра Пальчинский сделал доклад, сообщив, что им достигнуто соглашение с «ТКП» относительно объединения тактической деятельности «Промпартии», «ТКП» и меньшевистской организации путем создания объединенного тактического центра. Указывались кандидаты, которые намечались из «ТКП», Кондратьев и Макаров, а со стороны меньшевистской группы – Громан. На этом заседании от промышленного центра были выдвинуты два кандидата – Рамзин и Чарновский. Таким образом, была создана пятерка. Однако этот объединенный центр не работал, в связи с этим перешли не к работе пятерки, а к совместным совещаниям между основными деятелями ЦК отдельных организаций. Эти совещания не носили определенного характера, не давали определенной договоренности. Практически совместная работа шла, но от четкого оформления своей позиции меньшевистская организация воздерживалась.

Договоренность была достигнута во второй период, когда проводилась основная работа. Указывалось о необходимости заключения тесного блока и установления связи между «Промпартией», «ТКП» и меньшевистской организацией, таково было директивное указание из-за границы. Члены «Торгпрома» сказали, что они знают о нашей совместной работе из эмигрантских меньшевистских кругов и всецело одобряют этот шаг. Рекомендовали «Промпартии» усилить эту связь, на что готовы были изыскать необходимые средства.

Меньшевистская организация в России возглавлялась своим центром. Основных работников центра было 5 человек: Громан, Суханов, Гинзбург, Соколовский и Штерн. Остальные деятели меньшевистской организации Рамзину не были известны.

Рамзин отметил, что на одном из совещаний было подчеркнуто, что вредительская работа должна идти в расчете на создание максимального кризиса к моменту интервенции 1930 г.

На последнем совещании, проходившем в начале 1930 г. у Рамзина на квартире при Теплотехническом институте, присутствовали представители трех организаций, со стороны «Промпартии» Рамзин, Ларичев, Мартовский, Осадчий и Шейн, со стороны «ТКП» – Кондратьев, Макаров и Чаянов и со стороны меньшевистской организации – Громан. Совещание было собрано потому, что были получены сведения относительно отсрочки интервенции на 1931 г.[361]

Другой обвиняемый по делу «Промпартии» Ларичев, выступая на суде в качестве свидетеля, подтвердил существование политического организационного блока между «Промпартией» и меньшевистской контрреволюционной организацией. По его словам, когда центр тяжести вредительской работы в различных отраслях промышленности начал переноситься в область плановой работы, то и методы этой работы начали меняться и требовали уже не только технических сил, которыми проводилась в отдельных отраслях промышленности эта работа, но и необходимы были связи с экономическими кругами.

Члены «Промпартии» убедились, что среди экономистов многих учреждений имеется ряд лиц, настроенных контрреволюционно, для того чтобы можно было использовать взаимную связь и координацию работы в деятельности инженерно-технического центра и этих экономических кругов. В госплановской организации крупную роль в направлении экономической политики играл Громан. В ВСНХ таким крупным экономистом являлся Гинзбург. Еще одним крупнейшим работником в экономической области являлся Кондратьев, который также придерживался тактики проведения установки на задержку развития народного хозяйства.

Когда выяснилось, что главная политическая установка сводится не просто к проведению вредительской работы, а к подготовке интервенции, то в Париже был поставлен вопрос о том, чтобы как можно больше координировалась работа контрреволюционных сил, которые можно было бы собрать.

Ларичев сообщил, что отдельные акты вредительства проходили и раньше, но постепенно они стали приобретать политическую окраску. В 1929 г. состоялось совещание с главными руководителями меньшевистской группы, где было достигнуто соглашение о том, что меньшевистская организация считала не только неизбежным вопрос об интервенции, но и возможным принять участие в подготовке создания общего экономического кризиса к 1930 г.[362]

Н. Д. Кондратьев также выступил в качестве свидетеля по делу «Союзного бюро ЦК РСДРП(м)». Это было связано с тем, что после того как он начал давать показания Я. С. Агранову, то вынужден был «признаться» в том, что находился в блоке с контрреволюционной организацией Громана – Суханова.

В конце февраля 1931 г. его вызвали в ЭКУ, где следователи Дмитриев и Азарьян предложили рассказать все, что ему известно о меньшевиках, возглавляемых Громаном и Сухановым. Кондратьев повторил свои показания, данные в свое время в Секретном отделе ОГПУ, однако следователей это не удовлетворило. Они сообщили, что раскрыто «Союзное бюро меньшевиков» и что Кондратьев должен будет выступить на суде в качестве свидетеля. Кондратьев согласился, попросив только исключить пункты о своей вредительской деятельности и о контрреволюционной военной работе.

Следователь Славатинский со своей стороны сказал Кондратьеву, что своим выступлением он даст окончательное доказательство своего «разоружения». Тут же были сформулированы тезисы показаний, которые он должен был сообщить на суде.

Следуя установкам следователя, на процессе Кондратьев показал, что ему приходилось встречаться с деятелями меньшевистской контрреволюционной организации: В. Г. Громаном, Н. Н. Сухановым, А. Л. Соколовским, В. А. Базаровым и рядом других лиц, но из находящихся на скамье подсудимых он не встречал никогда в этой связи Гинзбурга, Залкинда и некоторых других.

Первоначально встречи носили по преимуществу личный характер. Его встречи были более частыми с Громаном, а несколько позднее – с Сухановым. С В. Г. Громаном он стоял на различных позициях, и нередко в государственных учреждениях они «боролись друг с другом», с 1927 г. они стали ближе в своих взглядах. В 1928 г. началось его сближение с Н. Н. Сухановым.

Организация, которую якобы возглавлял Кондратьев, к тому времени оформилась. В ходе общения стало ясно, что за Громаном и Сухановым стоит организация меньшевистского характера. В свою очередь, последние тоже понимали, что за Кондратьевым стоит организация, имеющая по своему существу крестьянский характер. Кондратьев не придавал значения тому, чтобы добиться и выяснить, как называется организация, представленная Громаном и Сухановым. Он отнес момент возникновения блока между организациями к началу второй половины 1928 г., хотя формальных переговоров о блоке не было. Отношения крестьянской партии, которую он представлял, с организацией Рамзина имели несколько иной характер, чем с организацией, представляемой Громаном, Сухановым, т. е. меньшевистской. Если отношения «ТКП» и отношения организации меньшевиков можно было бы назвать блоком, то отношения с организацией «Промпартии» он не мог назвать блоком, он их охарактеризовал как соглашения.

В установках идеологического характера, «ТКП» и меньшевистская организация имели много общего. Прежде всего, понимание характера социально-экономического положения в стране. Организации стояли на позиции признания демократической республики. Форма ее мыслилась различно, могла быть принята советская форма, но без сохранения диктатуры. В области внешней политики предполагалось, что будет создано положение, обеспечивающее вхождение страны в Лигу Наций, т. к. без этого представлялось невозможным урегулирование экономических отношений с Западом. Разумеется, речь не шла о реставрации довоенного капитализма на сто процентов, так как его не было уже и на Западе.

В области тактической установки и та и другая организации считали целесообразным поддерживать правое крыло коммунистической партии и самостоятельно вести борьбу как с политикой советской власти, так и с самой советской властью.

До конца 1928 г. организация, которую представлял Кондратьев, относилась к интервенции отрицательно. В конце 1928 г. произошел сдвиг во взглядах, организация стала ориентироваться на то, чтобы использовать момент наступления интервенции в интересах борьбы с советской властью.

С января 1930 г. в связи с массовой волной коллективизации возникали вопросы о том, каковы перспективы той работы, которую вели эти организации. Лично Кондратьеву казалось, что после того перелома, который произошел в деревне в отношении коллективизации, шансов на успех тех семян, которые были брошены в этом направлении, никаких нет[363].

Большой интерес представляет заключительное выступление Кондратьева на процессе, где он говорил:

«Даже сейчас здесь я считаю возможным и необходимым сказать, что я принимал участие, активное, даже руководящее участие в контрреволюционной деятельности, руководствуясь идейно-политическими соображениями. Даже сейчас я считаю необходимым утверждать, что никакой личной материальной заинтересованности в борьбе с революцией и в частности с социалистической революцией у меня не было ни по моему социальному происхождению, ни по моему прошлому, ни по моему социальному положению. И тем не менее я участие в контрреволюционной деятельности принимал. Вот при указанных условиях я свое участие в контрреволюционной деятельности могу связать и связываю только с общим духом тех политических воззрений, которые я усвоил на протяжении своего развития. Именно эти политические воззрения привели меня к тому острому конфликту с линией политики советской власти, а тем самым и с революцией, в котором я нахожусь.

Общий дух моих политических воззрений я мог бы характеризовать как дух принятия реформизма, социального реформизма, эволюционности или постепенности в развитии. И мне казалось, что даже две революции, пережитые нами – Февральская и даже Октябрьская – лишь открывают возможности для дальнейшего глубокого преобразования социального строя, но не открывают возможности непосредственного строительства социализма. Мне казалось, что основное препятствие для этого лежит у нас в крайней отсталости, патриархальности сельского хозяйства. Поэтому я думал, что здесь, именно в этой области сельского хозяйства, попытка непосредственного социалистического строительства не может принести благоприятных результатов, а, наоборот, столкнется с жизненными интересами этой подавляющей части населения и может дезорганизовать сельское хозяйство, а тем самым – и народное хозяйство. Вот отсюда, из этой невозможности социализма непосредственно строить сельское хозяйство, я и делал заключение о его невозможности существования у нас вообще.

Сделав такое заключение, я, естественно, ответил себе, что возможности развития производительных сил сельского хозяйства, а тем самым и возможности развития нашего народного хозяйства вообще, у нас в данную историческую эпоху лежат и могут быть осуществлены на основе прежде всего частнохозяйственного, буржуазного пути. И отсюда я думал, что моя обязанность, будучи последовательным, исходя из предшествующих положений, отвергать все те построения в области политики, которые противоречат вышеизложенным положениям.

Отсюда я был противником напряженных темпов индустриализации, я был противником напряженных темпов развития, в особенности тяжелой индустрии, я был противником слишком далеко идущих регулирующих мероприятий в области народного хозяйства вообще. Иначе говоря, я имел концепцию, которая, если ее сопоставить с концепцией социально-экономической политики, которую сейчас осуществляет советская власть, – была глубоко отличной от концепции советской власти.

Но пока у нас был нэп первой формации, т. е. в период с 1921 по конец 1926 г., имея вот эту реформистскую установку, как я ее охарактеризовал, я не чувствовал для себя невозможным активно и положительно сотрудничать с советской властью, и я и сотрудничал в этот период. Но вот когда, имея вот эту идеологическую установку, как я ее охарактеризовал, я столкнулся с фактом начавшегося сначала более или менее эпизодически, а потом систематически, чем дальше, тем больше – социалистического наступления, когда я увидел, что это социалистическое наступление сопровождается обострением экономических трудностей и классовых противоречий, и даже политических противоречий в стране, когда я, переоценивая и тенденциозно оценивая положение, отсюда делал заключения о неизбежности краха социально-экономического и политического строя в стране, – я сделал вывод, что та система, которой я придерживаюсь и которую я уже здесь охарактеризовал кратко, которая пришла в полный конфликт с новой установкой советской политики, – что это та система, при помощи которой я обязан противодействовать новому порядку. Это противодействие началось, и началось, в сущности, с легальной оппозиции. Но всякая политическая борьба имеет свою логику, и, начавшись с легальной оппозиции, эта борьба привела меня постепенно и к различным формам нелегальной и преступной борьбы, которая вот здесь достаточно рельефно была выявлена, вплоть до – в конечном итоге – установок вредительского характера, вплоть до признания в той или иной форме необходимости использования интервенции.

Теперь, в итоге сомнений, начало которых относится уже к началу 1930 года, в итоге многочисленных анализов, проведенных совершенно свободно и без всякого давления извне, – я пришел к следующим выводам по поводу как моих взглядов, охарактеризованных здесь, так и действий, которые из них вытекали. Прежде всего я убедился в том, что мое понимание сущности социально-политического развития, которое я характеризовал, было по существу ошибочным, а по своим результатам контрреволюционным. Далее я убедился в том, что, хотя по субъективным моим устремлениям моя идеология, как мне казалось, отвечала интересам очень широких трудящихся масс, в особенности крестьянской среды, из которой я вышел, но объективно оказалось, что моя идеология отвечала интересам лишь определенной, наиболее буржуазной и даже определенно кулацкой части деревни и интересам буржуазной реставрации вообще.

В-третьих, мне стало ясно, что в значительной мере в силу указанных только что обстоятельств даже та идеология, которой я придерживался и которая, оказалось, имеет известную почву в действительности, даже эта идеология не встретит сочувствия масс. Я отсюда сделал заключение, что политическая борьба против советской власти, даже ведущаяся под флагом такой партии, которую я пытался организовать, не встретит сочувствия страны, и еще меньше сочувствия должна встретить политическая борьба таких групп, как меньшевики или, скажем, инженерный центр.

Четвертое. Мне сейчас вполне ясно, что в силу только что сказанного всякая политическая борьба даже в идейном выражении начинает в силу внутренней логики вещей вырождаться и приводит либо к признанию на практике вредительских действий, системы вредительских действий, либо к принятию интервенции. Я шел бы даже далее – я считаю, что не только нелегальная борьба, но, строго говоря, всякое отклонение от основной принятой государственной линии в столь ответственный напряженный момент строительства, который мы имеем сейчас, даже в форме легальной оппозиции, при неосторожном отношении к этому является лишь этапом предварительным, вступив на который последовательный человек неизбежно придет к дальнейшему этапу, т. е. он проделает весь тот путь, который был проделан нами.

Учитывая все эти обстоятельства, я не только считаю ошибочными свои теоретические идеологические установки, но в то же самое время считаю преступной всю свою практическую деятельность, поскольку она была направлена на задачи борьбы с советской властью, на задачу борьбы со строительством в Советском Союзе».

Далее Кондратьев указал на основания, которые привели его к такого рода переоценке ценностей, и в заключение отметил, что считает «по совести обязанностью каждого гражданина Советской республики не только честно, но и вполне активно содействовать быстрому, наиболее успешному и полному осуществлению задач, выдвигаемых генеральной линией или программой политики, проводимой советской властью»[364].

Бывший прокурор Б. А. Викторов считал, что утвердительный ответ Кондратьева на вопрос государственного обвинителя о реставрации капиталистических отношений сыграл решающее значение в судьбе подсудимых по делу «Союзного бюро», так как своими показаниями Кондратьев подтвердил наличие устоявшихся связей между «контрреволюционными» организациями и их лидерами, единство в целях и задачах политической деятельности по свержению советской власти и реставрации капиталистических отношений в стране[365]. С этим невозможно согласиться, т. к. это был не процесс, а спектакль, в котором финал был известен.

Специальное присутствие Верховного суда СССР по делу контрреволюционной организации меньшевиков, рассмотрев в открытом судебном заседании с 1 по 9 марта 1931 г. дело контрреволюционной организации «Союзное бюро» ЦК РСДРП(м) по обвинению:

1) Громана Владимира Густавовича, 56 лет, сына домашнего учителя, получившего высшее образование, несудимого, по специальности экономиста, бывшего члена президиума Госплана, члена РСДРП с момента ее образования до 1922 г., а затем с 1925 по 1930 гг. снова члена РСДРП (меньшевиков);

2) Шера Василия Владимировича, 47 лет, получившего высшее образование, несудимого, бывшего члена правления Государственного банка СССР с 1923 по 1930 гг., члена РСДРП (меньшевиков);

3) Суханова Николая Николаевича, 48 лет, сына служащего, получившего высшее образование, несудимого, по профессии литератора, члена РСДРП (меньшевиков) с 1917 по 1920 г. (группа Мартова), с 1929 г. члена РСДРП (меньшевиков);

4) Гинзбурга Абрама Моисеевича, 52 лет, сына купца, получившего высшее образование, несудимого, по профессии экономиста, члена РСДРП (меньшевиков) с 1897 по 1921 г., а затем с 1926 по 1930 г.;

5) Якубовича Михаила Петровича, 39 лет, происходящего из дворян, несудимого, получившего среднее образование, бывшего заместителя начальника сектора снабжения Наркомторга СССР, члена РСДРП (меньшевиков) с 1908 по 1921 г. и с 1927 по 1930 г.;

6) Соколовского Арона Львовича, 47 лет, из мещан, несудимого, получившего высшее образование, по специальности экономиста, члена ЦК объединенной еврейской социалистической партии с 1906 по 1920 г. и с конца 1927 до 1930 г. члена РСДРП (меньшевиков);

7) Залкинда Лазаря Борисовича, 45 лет, сына служащего, несудимого, получившего высшее образование, по специальности экономиста, члена РСДРП (большевиков) с 1903 по 1907 г. и члена РСДРП (меньшевиков) с 1917 по 1921 г. и с 1924 по 1930 г.;

8) Волкова Ивана Григорьевича, 47 лет, сына крестьянина, бывшего рабочего, несудимого, бывшего экономиста ВСНХ СССР, с 1902 по 1905 г. члена партии социалистов – революционеров, члена РСДРП (меньшевиков) с 1905 г. до 1920 г. и с 1928 г. до 1930 г.;

9) Петунина Кирилла Гавриловича, 46 лет, сына деревенского портного, несудимого, по специальности бухгалтера, с 1922 г. быв. члена правления Центросоюза, члена РСДРП (меньшевиков) с 1905 по 1918 г. и с 1925 по 1930 г.

10) Финн-Енотаевского Александра Юльевича, 58 лет, сына служащего, несудимого, получившего высшее образование, профессора политической экономии, члена РСДРП (большевиков) с 1903 по 1915 г. и члена РСДРП (меньшевиков) с 1923 по 1930 г.;

11) Берлацкого Бориса Марковича, 41 года, из мещан, несудимого, получившего незаконченное высшее образование, бывшего члена правления Госбанка СССР, члена РСДРП (меньшевиков) с 1904 по 1930 г. (с перерывами), всех перечисленных лиц – в преступлениях, предусмотренных ст. 58–11, 58–7 и 58–4 Уголовного кодекса РСФСР.

12) Икова, Владимира Константиновича, 49 лет, из дворян, получившего незаконченное высшее образование, по профессии литератора, члена РСДРП (меньшевиков) с 1901 г.;

13) Тейтельбаума, Моисея Исаевича, 54 лет, из мещан, несудимого, получившего незаконченное высшее юридическое образование, бывшего старшего директора по стандартизации экспортных товаров НКТорга СССР, члена РСДРП (большевиков) с 1900 по 1907 г., члена РСДРП (меньшевиков) с 1925 по 1930 г., обоих – в преступлениях, предусмотренных ст. 58–11 и 58–4 Уголовного кодекса РСФСР.

14) Рубина Исаака Ильича, 45 лет, профессора политэкономии, члена Бунда с 1905 по 1920 г., члена Бунда и РСДРП (меньшевиков) с 1920 по 1923 г., члена РСДРП (меньшевиков) с 1929 по 1930 г. – в преступлениях, предусмотренных ст., 58–11, 58–4 и 58–10 Уголовного кодекса РСФСР, заслушав показания подсудимых и свидетелей, прения сторон и рассмотрев все имеющиеся по делу материалы, нашло установленным: во второй половине 1930 г. в Москве раскрыта вредительская организация, имевшая ответвления в различных частях государственного аппарата. Во главе этой организации стояла группа, оказавшаяся «Союзным бюро» центрального комитета русских социал-демократов (меньшевиков), входящих во II Интернационал в качестве его секции.

В бюро вошли: В. Г. Громан, В. В. Шер, А. М. Гинзбург, А. Л. Соколовский, Л. Б. Залкинд, М. П. Якубович, И. Г. Волков, К. Г. Петунин, А. Ю. Финн-Енотаевский и с начала 1929 г. Н. Н. Суханов, причем руководящими лицами из них были: Громан, Шер, Гинзбург и Суханов.

Для ведения вредительской и иной контрреволюционной работы бюро имело президиум, пленум и ряд комиссий: программную, организационную, военную и финансовую.

Для увязки своей деятельности с деятельностью заграничного центра русских социал-демократов (меньшевиков), имеющего место пребывания в Берлине, «Союзное бюро» установило регулярные сношения с ними. В последние годы была выработана новая тактика борьбы русских социал-демократов с советской властью. Русские социал-демократы рассчитывали на перерождение советской власти и восстановление капитализма в результате новой экономической политики. Так как эти расчеты не оправдались, меньшевики перешли к новой тактике, направленной на свержение советской власти путем вредительства в социалистическом хозяйстве и вооруженной интервенции.

Судебное следствие установило, что вредительство производилось всеми членами «Союзного бюро» в ряде советских учреждений: в Государственной плановой комиссии; в Высшем совете народного хозяйства; в Государственном банке; в Народном комиссариате торговли; в Центросоюзе.

Не имея никакой опоры в рабочем классе и бедняцко-середняцких массах в деревне, потерпев неудачу в попытках даже путем вредительства вызвать недовольство в массах и поднять их против советской власти, меньшевики пришли к признанию необходимости интервенции и к усилению вредительской работы в целях активной ее подготовки.

Второй пленум «Союзного бюро» осенью 1929 г. принял постановление о том, что интервенция является необходимым орудием борьбы с диктатурой пролетариата.

Судебное следствие установило, что принятие курса на интервенцию и на вредительство как средство ее подготовки привело меньшевиков к заключению тесного политического блока с кулацко-эсеровской контрреволюционной партией Кондратьева – Чаянова и с «Промышленной партией», являющейся интервенционистской, шпионско-вредительской организацией крупной буржуазии.

Все эти контрреволюционные организации распределили между собой функции борьбы с советской властью, а именно: «Промышленная партия» взяла на себя через посредство «Торгпрома» организацию подрывных (диверсионных) групп, формирование контрреволюционных элементов среди инженерно-технической интеллигенции и вредительства по отраслям промышленности; партия Кондратьева – Чаянова взяла на себя организацию кулацких восстаний, снабжение повстанцев оружием и продовольствием, организационную контрреволюционную работу среди специалистов сельского хозяйства и вредительство в отраслях этого хозяйства; меньшевики приняли на себя вредительство в общем и специальном планировании народного хозяйства, конкретное вредительство в области заготовок хлеба и сырья для промышленности, распределения промышленных товаров, рабочего снабжения, а также в области финансирования и кредита.

Меньшевики договорились с «Промышленной партией» о получении от нее денежной помощи, направляемой из Парижа от «Торгпрома». Другим источником финансирования вредительской работы русских социал-демократов (меньшевиков) были германская социал-демократия и II Интернационал. «Союзным бюро» всего получено было 515 тысяч рублей.

Преступную контрреволюционную работу по подготовке интервенции и финансированию в этих целях вредительской работы «Союзного бюро» заграничный центр русских социал-демократов (меньшевиков) проводил с ведома и одобрения II Интернационала.

На основании вышеизложенного и руководствуясь статьями 319 и 320 УПК РСФСР, Специальное присутствие Верховного суда Союза Советских Социалистических Республик установило:

1. Громан В. Г. вошел в состав контрреволюционной организации меньшевиков, деятельность которой направлена на прямое свержение советской власти путем военной интервенции и восстановление в Союзе ССР капиталистического строя. В этих целях, а также в целях непосредственной подготовки интервенции он организовал с другими лицами в начале 1928 г. в Москве «Союзное бюро» центрального комитета и руководил его деятельностью; вступил в связь с представителями контрреволюционной организации «Промышленной партии» и представителями контрреволюционной кулацко-эсеровской партии Кондратьева – Чаянова; осуществлял общее руководство вредительской деятельностью; г) получал денежные средства на осуществление вредительства и подготовку интервенции от «Торгпрома» и II Интернационала, т. е. совершил преступления, предусмотренные ст. 58–11, 58–4, 58–7 УК РСФСР.

2. Шер В. В. вошел в состав той же организации, деятельность которой направлена на свержение советской власти путем военной интервенции и восстановление в Союзе ССР капиталистического строя. Организовал с другими лицами в начале 1928 г. в Москве «Союзное бюро» центрального комитета и руководил его деятельностью; вступил в связь с представителями «Промышленной партии» и представителями контрреволюционной кулацко-эсеровской партии Кондратьева – Чаянова; осуществлял общее руководство вредительской деятельностью «Союзного бюро»; распределял между членами меньшевистских ячеек получаемые организаций денежные суммы; руководил работой военной комиссии «Союзного бюро»; устанавливал технические связи по сношению с заграничным центром русских социал-демократов (меньшевиков); хранил документы организации, т. е. совершил преступления, предусмотренные ст. 58–11, 58–4 и 58–7 УК РСФСР.

3. Гинзбург А. М. вошел в состав контрреволюционной организации русских социал-демократов, деятельность которой направлена на прямое свержение советской власти путем военной интервенции и восстановление в Союзе ССР капиталистического строя. Организовал с другими лицами в начале 1928 г. «Союзное бюро» центрального комитета контрреволюционной организации меньшевиков и руководил его деятельностью; вступил в связь с представителями «Промышленной партии» и представителями партии Кондратьева – Чаянова; осуществлял общее руководство вредительской деятельностью «Союзного бюро», т. е. совершил преступления, предусмотренные ст. 58–11, 58–4 и 58–7 УК РСФСР.

4. Суханов Н. Н. вошел в ту же контрреволюционную организацию, вместе с Громаном, Шером и Гинзбургом занял руководящее положение. В целях осуществления задач вышеуказанной контрреволюционной организации участвовал в пленумах и комиссиях «Союзного бюро»; разрабатывал политические доклады и подготовлял проекты решений по ряду вопросов; участвовал в разработке вредительских методов борьбы с советской властью; участвовал в составлении контрреволюционной литературы, т. е. совершил преступления, предусмотренные ст. 58–11, 58–4 и 58–7 УК РСФСР.

5. Соколовский А. Л. вошел в состав «Союзного бюро» в качестве его члена. В целях осуществления задач этой контрреволюционной организации участвовал в работе пленума и комиссий «Союзного бюро»; содействовал установлению блока своей организации с «Промпартией» и партией Кондратьева – Чаянова; участвовал в разработке методов вредительства, т. е. совершил преступления, предусмотренные ст. 58–11, 58–4 и 58–7 УК РСФСР.

6. Якубович М. П. вошел в ту же контрреволюционную организацию в качестве его члена. Участвовал в работе пленума, военной комиссии и руководил печатной техникой «Союзного бюро»; участвовал в разработке методов вредительства, т. е. совершил преступления, предусмотренные ст. 58–11, 58–4 и 58–7 УК РСФСР.

7. Залкинд Л. Б. вошел в ту же контрреволюционную организацию в качестве его члена. Участвовал в работе пленума и организационной комиссии «Союзного бюро»; участвовал в разработке методов вредительской работы; получил на вредительство 15 тысяч рублей, т. е. совершил преступления, предусмотренные ст. 58–11, 58–4 и 58–7 УК РСФСР.

8. Волков И. Г. вошел в ту же контрреволюционную организацию в качестве его члена. Участвовал в работе пленума и организационной комиссии «Союзного бюро», выполняя функции организатора по привлечению в организацию бывших рабочих-меньшевиков; участвовал в разработке методов вредительства, т. е. совершил преступления, предусмотренные ст. 58–11, 58–4 и 58–7 УК РСФСР.

9. Петунин К. Г. вошел в ту же контрреволюционную организацию в качестве его члена. Участвовал в работе пленума и комиссий «Союзного бюро»; участвовал в разработке методов вредительства; получил на вредительство первый задаток от Дана в сумме 20 тысяч рублей; т. е. совершил преступления, предусмотренные ст. 58–11, 58–4 и 58–7 УК РСФСР.

10. Финн-Енотаевский А. Ю. вступил в контрреволюционную организацию русских социал-демократов (меньшевиков) и в их «Союзное бюро» в качестве его члена. Участвовал в теоретическом обосновании политико-экономических вопросов для проведения контрреволюционной работы; служил связью между заграничным центром русских социал-демократов (меньшевиков) и их «Союзным бюро» по доставке денег на вредительство и по доставке документов и литературы контрреволюционного характера, т. е. совершил преступления, предусмотренные ст. 58–11, 58–4 и 58–7 УК РСФСР.

11. Берлацкий Б. М. вошел в ячейку контрреволюционной организации русских социал-демократов (меньшевиков), имевшуюся в Государственном банке Союза ССР, и под руководством «Союзного бюро» создал ряд вредительских ячеек в подведомственных ему учреждениях; служил живой связью между заграничным центром русских социал-демократов (меньшевиков) и меньшевистской организацией внутри Союза ССР; осуществлял вредительство путем дезорганизации работы в бухгалтерии и статистике Госбанка, т. е. совершил преступления, предусмотренные ст. ст 58–11, 58–4 и 58–7 УК РСФСР.

12. Иков В. К. являясь активным членом вышеуказанной контрреволюционной организации, вел активную контрреволюционную организационную работу как уполномоченный заграничного центра русских социал-демократов (меньшевиков); служил связью между «Союзным бюро» и московской группой социал-демократов (меньшевиков), а с другой стороны, между вышеуказанными организациями и заграничным центром русских социал-демократов (меньшевиков); после ареста «Союзного бюро» принимал меры к его восстановлению, т. е. совершил преступления, предусмотренные ст. 58–11 и 58–4 УК РСФСР.

13. Тейтельбаум М. И. вступил в вышеуказанную контрреволюционную организацию и для осуществления ее цели работал над организацией ячеек социал-демократов как в советских учреждениях за границей, так и внутри Союза ССР; являлся связью между заграничным центром организации (меньшевиков) и «Союзным бюро», т. е. совершил преступления, предусмотренные ст. 58–11 и 58–4 УК РСФСР.

14. Рубин И. И. вступил в вышеуказанную контрреволюционную организацию и участвовал в работах программной комиссии «Союзного бюро»; вел контрреволюционную организационную работу; хранил наиболее важные документы «Союзного бюро» и заграничного центра русских социал-демократов (меньшевиков), т. е. совершил преступления, предусмотренные ст. 58–11, 58–4 и 58–10 УК РСФСР.

На основании статьи 326 ч. 3 УПК РСФСР Специальное присутствие Верховного суда Союза ССР приговорило:

Тейтельбаума, Рубина, Волкова к пяти годам лишения свободы и с поражением в правах, согласно статье 31 УК РСФСР, предусмотренных лит. «а, б, в, г, е», на два года;

Соколовского, Залкинда, Берлацкого, Икова – к 8 годам лишения свободы и с поражением в правах, согласно статье 31 УК РСФСР предусмотренных лит. «а, б, в, г, е», на три года;

Петунина, Финн-Енотаевского, Якубовича, Гинзбурга, Суханова, Шера, Громана – к 10 годам лишения свободы и с поражением в правах, согласно статье 31 УК РСФСР, предусмотренных лит. «а, б, в, г, е», на пять лет.

Всем заключенным был зачтен срок предварительного заключения[366].

15 марта, в связи с ходатайствами меньшевиков о помиловании, Политбюро принимает решение предложить новому составу Президиума ЦИК принять решение об отклонении этих ходатайств и утверждения приговора Верховного суда[367].

Материалы о процессе в вышедшем в 1999 г. сборнике документов «Меньшевистский процесс 1931 года» позволяют утверждать, что всего к ответственности было привлечено 122 человека, часть из которых была арестована и осуждена ранее, только 14 человек были осуждены в открытом судебном процессе. Судьба остальных решалась «тройками» и Коллегией ОГПУ[368].

Позже стали известны методы ведения следствия применяемые органами государственной безопасности.

1 июня 1932 г. А. Я. Гринцер, приговоренный постановлением коллегии ОГПУ к пятилетнему тюремному заключению за «принадлежность к контрреволюционной меньшевистской организации», написал из Ярославского политизолятора зампреду ОГПУ И. А. Акулову, что на предварительном следствии он оговорил себя, других лиц и оклеветал свои политические убеждения. Заявил, что никогда ни в каких политических партиях не состоял и был вынужден признаться в этом под угрозой ареста больной жены и 66-летнего отца. Гринцер описал, как его самого оговаривали работавшие с ним в ВСНХ сотрудники. Будучи психологически сломленным, он согласился признать себя в размножении меньшевистских документов, чего на самом деле не было. Несмотря на то что он пошел на сделку со следствием, его жену и отца арестовали[369].

10 мая 1967 г. в связи с проверкой, производящейся прокуратурой СССР по делу «Союзного бюро меньшевиков М. П. Якубович писал Генеральному прокурору СССР, что никакого дела в действительности не существовало. Не все осужденные, проходящие по делу, знали друг друга и не все принадлежали в прошлом к меньшевистской партии. Следователи ОГПУ не стремились вскрыть политические связи и политическую позицию обвиняемых. У них была готовая схема вредительской организации. Для стройности политической композиции наряду с «Промпартией» и «ТКП» им необходимо было дополнить ее вредительской социал-демократической организацией.

При «извлечении признаний» некоторые поддались на уговоры следователей, других «вразумляли» физическими методами воздействия: избивали, держали без сна на «конвейере», сажали в карцер и др. Для одних было достаточно одной угрозы подобного воздействия, для других оно применялось в зависимости от сопротивляемости каждого. Якубович писал, что он дошел до такого состояния мозгового переутомления, что ему стало все равно, какие давать показания на себя и на других, лишь бы заснуть.

Когда «Союзное бюро» уже было «сформировано», Якубовича вызвал из камеры следователь Д. З. Апресян. В его кабинете он застал Тейтельбаума, который обратился к нему: «Я уже давно сижу в тюрьме. Меня били и требовали признания в том, что я брал взятки за границей с капиталистических торговых фирм. Я не выдержал истязаний и признался. Это ужасно – ужасно жить и ужасно умирать с таким позором». Апресян предложил Тейтельбауму переменить показания и признаться в участии в контрреволюционном меньшевистском «Союзном бюро», тогда у него было бы не уголовное, а политическое преступление. Следователь сказал, что он позовет Якубовича, и если тот согласится «принять его в Союзное бюро», возражать он не будет. «Вот он и позвал вас. Товарищ Якубович! Умоляю вас – включите меня в Союзное бюро! Лучше уж я умру как контрик, а не как мошенник и негодяй».

В комнату вошел Апресян и спросил: «Ну, как, договорились?» Якубович согласился. «Ну вот и хорошо, – сказал Апресян, – пишите показание, а остальные за вами подтвердят. А вы, Тейтельбаум, заново пишите все показания, а старые я все уничтожу».

За несколько дней до начала процесса всех обвиняемых собрали в кабинете старшего следователя Д. М. Дмитриева. В нем, кроме 14 обвиняемых принимали участие следователи: Д. З. Апресян, А. А. Наседкин и Радищев. Обвиняемые на заседании знакомились друг с другом и репетировали свое поведение на суде. В связи с тем, что были шероховатости, заседание повторилось еще раз.

Якубович не знал, как вести себя на суде. Устроить мировой скандал или признать предъявленные обвинения? Он боялся, что если откажется от ранее данных показаний, то страшно было подумать, что сделают с ним палачи-следователи, они не дадут умереть, будут пытать бесконечно долго.

Позже его привели в кабинет, где сидел Крыленко, назначенный государственным обвинителем на процессе. Якубович знал его давно, некоторое время он жил в его квартире в Смоленске и спали они в одной комнате. Предложив Якубовичу сесть, Крыленко сказал: «Я не сомневаюсь в том, что вы лично ни в чем не виноваты. Мы оба выполняем наш долг перед партией, я вас считал и считаю коммунистом – я буду обвинителем на процессе. Вы будете подтверждать данные на следствии показания. Это наш с вами партийный долг. На процессе могут возникнуть непредвиденные осложнения. Я буду рассчитывать на вас. Я прошу в случае надобности председателя дать слово вам. А вы найдетесь, что сказать». Якубович обещал ему выполнить свой долг.

На процессе возникло осложнение, предвиденное Н. В. Крыленко. Заграничная делегация меньшевистской партии обратилась к суду с пространной телеграммой-протестом, опровергающей материалы происходящего процесса. Крыленко прочитал телеграмму и попросил председательствующего Н. М. Шверника предоставить слово для ответа подсудимому Якубовичу. Якубович говорил с эмоциональным подъемом опровергая написанное в телеграмме. Его речь произвела большое впечатление на аудиторию, обещание, данное Н. В. Крыленко, было выполнено.

В обвинительной речи Н. В. Крыленко потребовал применения высшей меры социальной защиты к пяти подсудимым, но их не приговорили к смерти.

После приговора осужденных выводили из зала, Якубович столкнулся в дверях с А. Ю. Финн-Енотаевским, который был старше по возрасту всех подсудимых. Он сказал: «Я не доживу до того времени, когда можно будет сказать правду о нашем процессе. Вы моложе всех, у вас больше, чем у всех, шансов дожить до этого времени. Завещаю вам рассказать правду».

Якубович исполнил это завещание[370].

Интересную информацию о ходе подготовки процесса над меньшевиками изложил д.и.н. Валерий Николаевич Уйманов. В архиве УФСБ РФ по Томской области он ознакомился с архивным следственным делом на члена ЦК меньшевиков М. А. Броунштейн-Валерианова, где обнаружил сохранившуюся копию дневника подследственного, рукопись которого была найдена сотрудниками ОГПУ закопанной в прогулочном дворике Суздальского политического изолятора летом 1933 г.

В дневнике Броунштейн-Валерианов писал, что в конце декабря 1930 г. он был переведен в Москву из Верхнеуральского политизолятора для «подготовки» к готовящемуся процессу над меньшевиками. В ходе второго допроса началось его «прощупывание» на предмет сотрудничества со следствием. В разговоре со следователем Броунштейн-Валерианов категорически отказался стать «чьим-нибудь политическим орудием». Допросы прекратились на три недели, а затем вновь возобновились и шли с перерывами на завтрак, ужин и обед. Спать удавалось урывками. Все это длилось 4–5 дней, до объявления им голодовки.

Цель допросов была стандартная – получение сведений о связях меньшевиков с заграницей, подрывной деятельности вскрытой ОГПУ контрреволюционной организации и др. Применялись как методы убеждения, так и принуждения. Высказываемые в его адрес угрозы вынудили его объявить «смертельную голодовку». Он написал заявление председателю ОГПУ, в котором сообщал, что следователи предъявляют ему гнуснейшие обвинения в интервенционизме и вредительстве. «Меня хотят превратить в полит[ическую] проститутку. Не вижу другого выхода, как умереть. Объявляю с сегодняшнего вечера смертельную голодовку».

В первые шесть дней допросы продолжались, но затем Броунштейн-Валерианов был переведен в бутырскую больницу, где была предпринята попытка искусственного питания. Он оказывал сопротивление. «Мне сели на ноги и на живот, держали руки и голову, раскровянили щипцами рот, чтобы разжать зубы. Удалось влить лишь незначительную часть молока, но и эта часть вызвала понос. На 9-й или 10-й, да, на 10-й день сделали еще одно вливание через рот.

На этот раз удачно. Ибо я так ослабел, что сопротивл[ение] было быстро сломлено. Но и на этот раз спасительный понос сделал питание безрезультатным.

Голодовка, вероятно, из-за плохого сердца оказала на меня сильное влияние. Со мной много носились, было у меня чуть не 5 врачей. Один – специалист по сердцу. Видно, за сердце очень боялись, а моя смерть в их расчет не входила… Решающее значение имело мое плохое состояние. Видимо, положение мое было опасно. Тут дело было в сердце. Кроме того, я стал как бы заживо разлагаться. Не у всех голодающих бывает, чтобы шел такой смрад, что вроде трупного запаха, как от меня».

После одиннадцати с половиной суток Броунштейн голодовку прекратил. В новом заявлении в Коллегию ОГПУ он писал: «Выслушав уверения п[омощника] н[ачальника] ЭКУ М. И. Гая, что: 1) ОГПУ не намерено превратить меня в свое полит[ическое] орудие, 2) угрозы, посулы и пр[очие] действия следователей, имеющ[их] целью выудить у меня нужные показания, больше применяться не будут, 3) что моя бывшая жена не будет арестована с целью оказать на меня давление, 4) что следствие по делу будет закончено в течение 2 недель, и во всяком случае не позже, чем в мес[ячный] срок, – я снимаю голодовку. При этом я выражаю надежду, что ОГПУ не поставит меня вновь в положение, вынуждающее меня прибегнуть к столь острому средству».

В ходе дальнейшего следствия Броунштейн-Валерианов никаких конкретных показаний не дал. В связи с этим и по состоянию здоровья он на процесс «Союзного бюро» выведен не был. Только после окончания процесса его перевели в Ярославль, где там предъявили обвинение в участии в заседаниях «Союзного бюро», даче инструкций о вредительстве, об интервенции и др. Он был приговорен к 10 годам лишения свободы.

Затем в отношении него было возбуждено новое дело. 25 апреля 1937 г. В. С. Осипов-Занозин дал показания о том, что Броунштейн-Валерианов являлся одним из руководителей меньшевиков в Сибири, а С. М. Музыкантов 5 июля 1937 г. подтвердил факты его контрреволюционной деятельности.

24 мая Броунштейн-Валерианов вновь объявил голодовку, о чем сообщал начальнику УНКВД. Он писал: «После ареста 15 июня 1929 г. я в течение целых 8 лет подвергался тяжелой репрессии. 5½ лет я просидел в тюрьмах, 2½ года в полутюрьме в Нарымской ссылке. Оставаясь по убеждениям социал-демократом, я в ссылке никакой политической деятельностью, как это хорошо известно НКВД, не занимался. Тем не менее я был 10 марта без всяких оснований арестован. 2½ месяца меня держали в тюрьме без единого допроса, если не считать вызова для заполнения анкетных данных, и в нарочито тяжелых тюремных условиях (на полуголодном общем пайке, без книг, без тюфяка, два месяца валялся под койкой и т. д.).

Беспричинный арест после 8 лет тяжелых репрессий убеждает меня в том, что НКВД хочет меня физически извести. Я иду навстречу НКВД и объявляю смертельную голодовку с требованиями: 1. Немедленно направить меня обратно в Колпашево для отбывания срока ссылки. 2. Если моя жена Ольга Васильевна Селикова увезена из Колпашево, то вернуть ее обратно в Колпашево, чтобы соединить со мной. 3. Предоставить в ссылке работу по специальности…

В то время как в странах Западной Европы компартии по указанию Коминтерна создают единый фронт с моими товарищами по Рабочему социалистическому Интернационалу и требуют объединения с социалистами в единые партии, НКВД не дает физически существовать социал-демократу даже среди тайги и болот Нарыма и доводит его до смертельной голодовки.

Моя смерть от голодовки является протестом против варварского преследования русских социалистов…»

Объявленная им голодовка не оказала никакого воздействия на следователей. Следствие по делу было закончено 15 октября 1937 г. Броунштейн-Валерианов был обвинен в организации «контрреволюционной повстанческой шпионско-диверсионной террористической организации», подрывная деятельность которой проводилась совместно с контрреволюционной организацией эсеров. 13 июня 1938 г. Выездной сессией ВК ВС СССР Броунштейн-Валерианов был приговорен к ВМН – расстрелу с конфискацией принадлежавшего ему имущества. В тот же день приговор был приведен в исполнение. Реабилитирован 19 августа 1993 г.[371]

Изложенные факты не единичны, сведений о фальсификации этого процесса множество.

* * *

«Союзное бюро ЦК РСДРП(м)» – это одна из многочисленных вредительских организаций которую «раскрыли» органы ОГПУ. Указание, в каком направлении вести следствие как по этому делу, так и по делам «Промпартии» и «ТКП» давал непосредственно Сталин, который стремился показать общественности процесс консолидации различных антисоветских сил, якобы стремящихся к реставрации капитализма в России. Следователи отрабатывали сценарий обвинения, который корректировался и утверждался высшим политическим руководством страны.

Процесс «Союзного бюро ЦК РСДРП(м)» шел по устоявшимся шаблонам. Устанавливалось время создания вымышленной контрреволюционной организации, придумывалось ее название, прорабатывались связи ее членов с заграничным центром меньшевистской организации для получения от них руководящих указаний по проведению вредительства и осуществления последующей интервенции. Выяснялись каналы финансирования «Союзного бюро ЦК РСДРП(м)» и как естественное дополнение – это ведение шпионской и диверсионной работы.

Для получения «нужных показаний» органы ОГПУ применяли к подследственным уговоры, насилие, репрессировали родственников обвиняемых и др. Иными словами, делалось все возможное для получения необходимых следствию «доказательств вины», естественно, никакой речи о получении объективных данных «совершенного преступления» речь не шла.

Одновременно в средствах массовой информации разворачивалась пропагандистская кампания для формирования общественного мнения, направленного против т. н. меньшевиков-вредителей.