17 июня 1930 г. заместитель председателя ОГПУ Г. Г. Ягода и помощник начальника Экономического управления ОГПУ М. И. Гай доложили И. В. Сталину о деятельности контрреволюционных и вредительских организаций в сельском хозяйстве. В дополнение к ранее направленным докладным запискам ОГПУ установило, что политическим центром контрреволюционных вредительских организаций на аграрном фронте являлось Московское общество сельского хозяйства (МОСХ) во главе с профессорами: Н. Д. Кондратьевым, А. Н. Макаровым, А. В. Чаяновым, А. Н. Челинцевым, А. Г. Дояренко, А. П. Садыриным и др.

Политическая платформа организации была аналогична платформам контрреволюционных организаций в других отраслях народного хозяйства с той лишь разницей, что эта организация, ставила свою основную ставку на кулака как основную политическую силу.

В самой организации группа ее членов, видных профессоров-экономистов и агрономов, занимала доминирующее положение. Их трудами по организации крестьянского хозяйства давалась достаточно полная идеология того государственного строя, который они стремились создать. Они определяли основные направления деятельности вредительской организации по экономическому и политическому укреплению кулака. Создавали кадры для руководящих, командных ролей.

Констатировалось, что, используя легальные возможности Московского общества сельского хозяйства, оперировала контрреволюционная вредительская организация, являвшаяся идейным и организующим штабом вредительства в сельском хозяйстве во всесоюзном масштабе. Крупнейшими идеологами и практическими ее руководителями были профессора: Чаянов, Кондратьев, Макаров, Челинцев и Садырин, у которых сосредотачиваются все нити и связи организации как в СССР, так и за границей[372].

Из этого сообщения было не совсем понятно, что это за организация, кого она объединяет и кто ей руководит.

Затем, информация о контрреволюционной деятельности Кондратьева, появилась в показаниях члена коллегии ЦСУ СССР, члена президиума Госплана СССР В. Г. Громана. 19 июля 1930 г. на допросе по делу о «Союзном бюро ЦК РСДРП(м)» он рассказал, что голод 1921 г. и его последствия побудили в нем мысль о близком крахе советской власти. В связи с этим он стал принимать участие в собраниях Московского общества сельского хозяйства. Там он выступил с речью, говоря в ней о том, что Россия – «умирающая страна», ей необходим большой иностранный кредит, чтобы начать восстанавливать экономику. Очевидно, что без капитуляции перед мировым капитализмом страна такого кредита получить не могла.

По словам Громана, его политическая позиция того времени, внешне лояльная, была контрреволюционной по существу, так как была направлена против диктатуры пролетариата. С конца 1923 г. он на деловой работе стал сближаться с коммунистами, но вместе с тем организовал группу своих единомышленников, которая состояла из сотрудников, работавших с ним. Они собирались у него на квартире, где наряду с другими проблемами обсуждались и общеполитические вопросы с точки зрения возможной ликвидации режима пролетарской диктатуры.

Бывали у него редкие встречи в московской гостинице с лидером ЦК «ТКП» Кондратьевым, в которых поднимались вопросы о трудностях, способствующих ниспровергнуть советскую систему или поколебать ее. Кроме того, раза два в год у Громана были такого же плана встречи с Малянтовичами, Валентиновым и Кафенгаузом. Необходимо отметить, что на допросе он не упоминает «Лигу наблюдателей», хотя и говорит о ее членах.

С середины 1925 г. Громан был увлечен работой по построению первых контрольных цифр. Его внутренняя позиция и политика партии внешне как бы сблизились, и он не за страх, а за совесть стал выполнять эту работу. Но это продолжалось недолго – после того как работа Громана подверглась критике со стороны Орджоникидзе и Молотова, он понял, что его карьера ответственного советского работника кончена[373].

Громан, с 1928 г. перейдя на резко-враждебные к советской власти позиции в своей контрреволюционной деятельности, стал сближаться с Н. Д. Кондратьевым и Н. Н. Сухановым, ведущими якобы активную организованную борьбу с советской властью. По его словам, в этот период они стали часто бывать друг у друга на квартирах. Каждый из них сообщал на этих совместных собраниях о полученной им политической и хозяйственной информации. «Лучше всех нас о внутрипартийном положении в стране и за границей был информирован Н. Д. Кондратьев, который был в хороших отношениях с бывшим народным комиссаром земледелия А. П. Смирновым и членом коллегии НКЗ И. А. Теодоровичем и от них получал информацию, а также читал подлинные документы ЦК ВКП – отчеты о пленумах и заседаниях ЦК»[374]. Он рассказал также о попытке создания блока Бухарина с Каменевым, о чем он узнал от Суханова или Кондратьева.

Последнее было очень важно, т. к. в партии велась борьба против фракционности. Эти показания могли быть использованы Сталиным для дискредитации Бухарина и Каменева. Скорее всего, в этих целях, буквально на следующий день, протокол допроса Громана по поручению Сталина был направлен членам и кандидатам в члены Политбюро и членам президиума ЦК ВКП(б).

На очередном допросе Громан показал, что, будучи врагом советской власти с первых дней Октябрьской революции, он в последующие годы возглавил контрреволюционную группу из числа работников Госплана СССР и частично ЦСУ СССР, поставившую себе цель в области хозяйственного строительства ликвидацию режима пролетарской диктатуры.

Переход ВКП(б) от политики ограничения кулака к политике развернутого наступления на капиталистические элементы города и деревни, а затем и к политике ликвидации кулачества, привел к переходу от поиска блока с «правыми», к усилению нелегальной работы и ориентации исключительно на собственные силы Организация считала, что экономическая и продовольственная катастрофа, наступающий голод поставят на сторону организации в момент переворота и захвата власти значительные слои рабочего класса, которые пойдут в бой с обанкротившимися большевиками[375].

27 июля 1930 г. Кондратьев на допросе рассказал, что о целесообразности создания крестьянской политической партии он говорил с Громаном, Сухановым и Базаровым. Они считали образование такой партии неизбежным, однако Суханов считал, что в ближайшее время события не могут миновать возрождения партии социалистов-революционеров и меньшевиков (правых), которые фактически станут на позицию крестьянской партии. Связь с этой группой поддерживал главным образом Кондратьев и в значительно меньшей степени – И. Н. Леонтьев, И. Н. Жиркович и А. Л. Вайнштейн. В основе этого блока лежало одинаковое понимание ближайшей политической эволюции страны в направлении углубления нэпа, с одной стороны, и демократизации политического строя, с другой.

Интервенция считалась нежелательной ввиду того, что она поведет к расчленению страны. Опасения были связаны с враждебными взаимоотношениями Франции и Германии, с одной стороны, и наличием союза между Францией, Польшей и другими лимитрофными государствами, с другой.

Считалось, что крестьянские восстания не в состоянии были привести к положительным политическим результатам, в особенности при той силе советского государственного аппарата. Ввиду этого они рассматривались как ненужная и вредная растрата материальных и человеческих сил.

На допросе Кондратьев рассказал, что он ввиду безвыходного положения, создавшегося для него в СССР, и безнадежности, по имевшимся у него сведениям, получить право на легальный выезд, даже имел намерение эмигрировать из СССР. С этой целью он просил поехавшего в Ленинград осенью 1929 г. Лунина Степана Михайловича спросить у его знакомого Кузьмина Николая Максимовича, не знает ли он возможности нелегального выезда из СССР. Кузьмин ответил, что это начинание имеет авантюрный характер, и не советовал Кондратьеву вступать на этот путь[376].

29 июля Кондратьев рассказал об отношении крестьянской партии к правому крылу ВКП (б). Он считал, что так как платформа правых была близка, то члены организации считали их победу фактом политически положительным, они были уверены, что в случае их победы жизнь не остановится на этой линии. Поставленные в сложные условия, с одной стороны, хозяйственными затруднениями, а с другой – борьбой внутри партии, они должны были бы повернуть направо значительно больше, чем предусматривала их платформа. Это заставило бы их искать опоры в кругах за пределами ВКП(б). К числу этих кругов относилась и созданная ими крестьянская партия.

Политического сговора с правыми у них не было, некоторые из членов организации находились в близких служебных, в персональных отношениях с членами ВКП(б), придерживающимися правой ориентации.

После капитуляции правых в ноябре 1929 г. представлялось, что они не сложат оружия. В пользу этого говорила и та пертурбация в деревне в связи с перегибами в деле коллективизации, которая должна была усилить их позицию. Но эти надежды рухнули с появлением статей Сталина, которые выправили обстановку, создавшуюся в деревне[377].

При обсуждении политических вопросов в ЦК «ТКП» возникал вопрос о будущем правительстве. В начале 1929 г. пять членов организации обсуждали этот вопрос: Н. Д. Кондратьев, Л. Н. Юровский, Н. П. Макаров, Л. Н. Литошенко, Л. Б. Кафенгауз.

В случае победы правого крыла ВКП(б), и если оно при этом будет вынуждено по ходу событий опереться на непосредственно примыкающие к этому крылу справа некоммунистические круги, то никакого персонального распределения ролей среди представителей «ТКП», которая, должна была принять участие в правительстве, не было.

Второй вариант состоял в том, что если власть полностью уходила из рук ВКП(б), то в качестве премьер-министра назывались фамилии Кондратьева и Юровского. В случае если бы Кондратьев был премьером, то Юровский был бы министром финансов, и наоборот. На пост министра земледелия были намечены Макаров или А. Чаянов; на пост министра внутренних дел – Садырин; на пост министра промышленности – Кафенгауз; на пост министра просвещения – Дояренко или Базаров; на пост министра торговли – Громан; на пост министра иностранных дел – Суханов. В качестве военного министра была названа фамилия Верховского, но впоследствии она была отвергнута. Другой кандидатуры названо не было. Не были названы также кандидатуры на посты министра юстиции, здравоохранения, собеза, путей сообщения, труда и др. Таким образом эти пять человек распределили основные министерские портфели в стране[378].

30 июля Кондратьев рассказал Агранову о том, что «наш центр является фактически центральным комитетом «Трудовой крестьянской партии», на мой взгляд, было известно, примерно, 100–120 человекам»[379]. Таким образом, из уст Кондратьева впервые прозвучало название организации.

На состоявшихся редких собраниях организации по оценке Кондратьева присутствовало от 5 до 10 человек. Лиц, закрепленных за партией на периферии, было очень мало. На глаз он определил это число в тысячу человек. Такая незначительная цифра объяснялась тем, что партия располагала небольшим числом сложившихся или складывающихся местных организаций. Организации были на Украине, в Воронеже, в Белоруссии и в Самаре. Более полных и конкретных сведений он не знал. Позже Кондратьев показал, что ему крайне трудно сколько-нибудь удовлетворительно ответить на вопрос о количестве членов «ТКП», бывших в системе сельскохозяйственной кооперации в виду отсутствия какого-либо учета их. «Но если общую цифру членов «ТКП» груба и на глаз я определил приблизительно до тысячи человек, то, учитывая в памяти все сохранившиеся замечания и сообщения, касающиеся кооперации (главным образом по данным Садырина), я бы грубо определил цифру членов «ТКП» в кооперации примерно в 250 человек, из которых человек 20–25 приходилось, может быть, на Москву. Имена этих лиц, кроме названных мною в одном из предыдущих показаний, мне неизвестны. Непосредственно с с.-х. кооперацией я никаких отношений не имел»[380].

Позже Кондратьев показал, что «при обсуждении первого варианта состава будущего правительства, т. е. в коалиции с правым крылом ВКП(б), мыслилось, что от ВКП(б) могут войти в правительство, насколько помню, такие лица, как Сокольников, Рыков, Смирнов»[381].

Из показаний Н. П. Макарова следовало, что партия возникла задолго до 1924 г. Он отобразил структурное построение «Крестьянской партии» 1928 г., которая сводилось к следующей схеме:

«Во главе партии стояла основная группа: Кондратьев, Макаров, Рыбников, к которой примыкали: Садырин, Тейтель и Фабрикант.

Эта группа являлась идеологическим центром партии, который в основе опирался на контрреволюционную группировку работников Земплана, названных выше.

Через посредство Земплана эта группировка была связана как со своим центральным аппаратом Наркомзема, так и с его местными земельными органами.

В Москве «Крестьянская партия» к 1928 г. слагалась из следующих групп:

1) Группировка в Земплане.

2) Группировка в системе с.-х. кооперации, из членов которой я знаю Садырина и Шорыгина.

3) Группировки в системе с.-х. кредита, возглавлявшиеся Саломатовым и Черкасовым.

4) Группировка в Наркомфине, при конъюнктурном ин-те, которого директором являлся Кондратьев, в составе: Юровского, Литошенко, Жирковича и др.

5) Группировка в МОСХе в составе: Дояренко, Шорыгина, Фабриканта и Тейтеля.

6) Группировка в научно-исследовательском институте, в которую входили: Кондратьев, Макаров, Рыбников, Литошенко, Юровский и аспиранты: Ревякин, Жданович.

7) Группировка в ТСХА – Кондратьев, Рыбников, Макаров, Жиркович, Дояренко. Студентов как участников организации я не знаю.

8) Группировка в газете «Беднота», возглавлявшаяся зам. редактором Борисовым, в которую входил: Сергеев (добавляю, что сведения об этой группе «К.П.» у меня самые смутные).

9) Группировка при доме специалистов по С.-Х., при Всеработземлес: из членов ее знаю только Фабриканта. Группировка эта не успела развернуть свою работу»[382].

30 июля 1930 г. Макаров показал, что общественное движение среди агрономов и экономистов в связи с ограничением нэпа и усилением наступления на капиталистические элементы в СССР явилось той основной социальной базой, на которой зародилась и стала создаваться «Трудовая крестьянская партия»[383]. Таким образом, на этом допросе и из его уст прозвучало правильное название партии. Макаров не помнил, на каком заседании обсуждался вопрос о названии партии, но по общим впечатлениям это было ближе к 1928 г. По его словам, предлагались различные названия: «Крестьянская партия», «Трудовая крестьянская партия» и «Демократическая», – остановились на «Трудовой крестьянской партии».

Интересны показания Макарова о совместном составе правительства страны в коалиции с правыми коммунистами. Он несколько дополнил показания Кондратьева. Планировалось якобы привлечение Сокольникова в качестве главы правительства, участие в нем А. П. Смирнова, А. И. Калинина, А. И. Рыкова, от «ТКП» туда должны были войти: Н. Д. Кондратьев, Л. Н. Юровский и А. В. Чаянов или Н. П. Макаров.

Позже будущее правительство было решено формировать на платформе «ТКП» в составе: Н. Д. Кондратьев – премьер, Л. Н. Юровский – министр финансов, Н. П. Макаров или А. В. Чаянов – министр земледелия, Л. Б. Кафенгауз – министр промышленности, П. А. Садырин – министр внутренних дел, «военный министр, насколько помню, был назван Верховский, Громан был намечен мин. торговли, хотя я лично резко против этого возражал: кандидатур на остальные министерские посты я не помню»[384].

Профессор А. О. Фабрикант признал себя виновным в том, что на протяжении ряда лет принимал участие в контрреволюционной работе МОСХА.

В конце допроса он заявил следователю Славатинскому:

«1. Советское правительство поступило совершенно правильно, разгромив Генеральный штаб контрреволюции, членом какового был и я.

2. Признавая себя целиком и полностью ответственным за свои контрреволюционные преступления, обязуюсь на последующих допросах дать исчерпывающие показания в целях окончательной ликвидации созданного нами контрреволюционного движения в агрономической среде»[385].

Видимо, человек до конца не понимал, в чем еще ему надо признаваться, если свои признания он должен был рассказать позже, видимо, после согласования со следователем.

2 августа 1930 г. И. В. Сталин пишет В. М. Молотову о расследовании дела вредителей: «Ты, должно быть, уже получил новые показания Громана, Кондратьева, Макарова. Ягода привез их показать мне. Я думаю, что все эти показания плюс первое показание Громана следует разослать всем членам ЦК и ЦКК, а также наиболее активным нашим хозяйственникам. Это – документы первостепенной важности»[386]. Однако Политбюро ЦК ВКП(б) 5 августа 1930 г. принимает решение вопрос о «ТКП» отложить[387].

Через пять дней, 10 августа 1930 г., Политбюро вновь рассматривает этот вопрос и принимает решение разослать членам и кандидатам ЦК и ЦКК и руководящим кадрам хозяйственников показания Кондратьева и др., полученные из ОГПУ. К этому времени их набралось уже значительно больше.

Протоколы допросов рассылались вместе с докладной запиской Секретного отдела ОГПУ подготовленной для Сталина 5 августа 1930 г. Там сообщалось, что ОГПУ раскрыта и частично ликвидирована контрреволюционная «Трудовая крестьянская партия».

По данным следствия, во главе этой организации стоял Центральный комитет в составе: Кондратьева (председатель ЦК), Юровского, Макарова, Рыбникова, Дояренко, Садырина, Чаянова и Литошенко.

Организация имела в Москве ряд ячеек в советских учреждениях (Наркомзем, Наркомфин, Коньюнктурный институт, Тимирязевская сельскохозяйственная академия, МОСХ) и свои филиалы на периферии. Центральный комитет якобы регулярно собирался и обсуждал вопросы политической жизни страны, программные вопросы, вопрос о вооруженном восстании и др.

Сообщалось, что ЦК «ТКП» имел тесные связи с белоэмигрантским «Республиканско-демократическим объединением» в лице П. Н. Милюкова, С. С. Маслова, А. Ф. Керенского, Б. Д. Бруцкуса, С. Н. Прокоповича и Е. Д. Кусковой. Кроме того, члены ЦК поддерживали тесную связь с рядом иностранцев, проживавших в Москве, информируя их о политическом и экономическом положении СССР, о целях и задачах своей партии.

Констатировалось, что ЦК «ТКП» находился в блоке с контрреволюционной организацией Суханова-Громана-Базарова. Представителем от «ТКП» в этой организации был Кондратьев.

По данным следствия, ЦК «ТКП» состоял в информационно-контактной связи с инженерно-промышленным центром, возглавлявшийся П. И. Пальчинским и состоявшим из ряда представителей крупнейших отраслей промышленности (С. А. Хренниковым, Л. Г. Рабиновичем, В. А. Ларичевым, проф. Л. К. Рамзиным и др.). Представителем ЦК «ТКП» в инженерно-промышленном центре был назначен А. В. Чаянов, который регулярно информировал ЦК «ТКП» о платформе вредительского инженерно-промышленного центра, о ставке последнего на интервенцию и подготовке им ряда мер, направленных к приостановке всей хозяйственной жизни страны в момент интервенции[388].

К этому времени ОГПУ уже распределило все роли, была определена структура организации, ее связи в СССР и за границей. Именно на эти направления деятельности «Трудовой крестьянской партии» делался упор следствия по этому делу.

В приложенных к докладной записке протоколах допросов детализировалась изложенная в докладной записке информация.

Так, А. Г. Дояренко признался, что состоял членом Центрального комитета «Крестьянской партии». Он еще путался в названии партии. По его словам, в состав центрального руководящего бюро контрреволюционной организации, которая оформилась в виде Крестьянской партии, входили: Кондратьев, Макаров, Шорыгин и он сам. Ими вырабатывались основные идеологические и политические установки Крестьянской партии. Со слов вышеуказанных лиц, Дояренко было известно, что в состав Центрального комитета еще входили: Садырин, С. К. Чаянов и Тейтель. Таким образом, будучи членом ЦК партии, Дояренко доже не знал ее состава.

Несмотря на то что целевой установкой Крестьянской партии было создание буржуазно-демократической республики, некоторым из членов Центрального комитета, в том числе и ему, мыслилось возможным оставление и при буржуазно-демократической республике советской системы как внешнего государственного оформления. Дояренко представлял, что это будет длительный процесс эволюционного характера. Вначале консолидация широких кадров Крестьянской партии, затем усиление экономической мощи крестьян и мелких собственников, усиление их политического значения и затем захват власти. «Однако по вопросу о построении борьбы с советской властью в центрально комитете существовали и другие точки зрения. Сущность их сводилась к признанию целесообразности более решительных форм борьбы, – тем не менее Центральный комитет был противником и таких форм борьбы, как восстания и вооруженные выступления, – однако я не отрицаю возможности того, что в периферии под влиянием распространения идей Крестьянской партии, но вопреки ее плану могла возникать тенденции к проведению в жизнь и таких форм борьбы, как восстания и вооруженные выступления»[389].

Допрошенный начальником секретного отдела ОГПУ Аграновым Л. Н. Юровский в свою очередь показал, что история зарождения и оформления «Трудовой крестьянской партии» не следует представлять себе в виде прохождения организацией ряда четко обособленных этапов. В той обстановке, в которой приходилось действовать, мог совершаться лишь процесс постепенного наслоения решений, принимавшихся от случая к случаю, постепенно выявлялся круг лиц, пользовавшихся наибольшим авторитетом и ставших руководящим органом партии. Новые отношения и связи не оформлялись в постановлениях, в этом не было необходимости. Главное сводилось к формированию того центра, который в будущем при наличии известных данных мог сыграть активную политическую роль.

Центральный комитет, по его словам, сформировался в составе: Кондратьева, Садырина, Макарова, Чаянова, Литошенко, Дояренко, Рыбникова и Юровского. Он не избирался, так как устраивать такие выборы представлялось неосторожным. Выборы были не нужны, так как было совершенно очевидно, что именно эти лица пользуются наибольшим влиянием по своему прошлому в области общественной работы, по своему настоящему положению в той или другой сфере советской работы или по своим экономическим познаниям. Этот центральный орган «выкристаллизовался» в процессе встреч, совещаний, настолько, что не нуждался в каком-либо «оформлении»[390].

Эти совещания не были замкнутыми, иногда присутствовали те или другие лица, которые являлись не на заседания, а в гости и высказывались по предмету обсуждения.

Таким образом, даже из отредактированных протоколов допросов очевидно, что никакого ЦК «ТКП» не существовало и туда никто никого не избирал.

Внешняя интервенция считалась нежелательной главным образом потому, что она была бы связана с разрушением производительных сил, а, следовательно, и с хозяйственным обнищанием страны. Отношение к крестьянским восстаниям также было отрицательным, так как они сами по себе никогда не играли решающей политической роли. «Учитывали, однако, особенно позже, что в случае, если общая обстановка сложилась против существующего правительства, локальные крестьянские восстания усилили бы затруднения последнего и тем облегчили бы разрешение задач, стоявших перед «ТКП»[391].

С клубом горных работников связь поддерживалась через А. В. Чаянова. Но речь не шла блоке с ними, так как не было достаточного сходства политических планов.

К заграничным эмигрантским организациям какого-либо оттенка «ТКП» относилась отрицательно. «Но существовала несомненная общность взглядов по ряду вопросов с республиканско-демократическим объединением (Прокопович, Кускова и др.), при чем поездки за границу старались использовать для встреч и взаимной информации»[392].

В протоколе допроса Юровского от 4 августа есть один момент, на который необходимо обратить внимание. Он показал: «Наиболее вероятным представлялось, что правая оппозиция в ВКП(б), одержав победу, должна будет искать поддержки в еще более правых кругах и обратиться в таком случае к представителям «ТКП» с предложением составить коалиционное правительство. В ЦК «ТКП» признано желательным, чтобы в таком правительстве, возглавляемом Г. Я. Сокольниковым, из коммунистов приняли участие А. И. Рыков, М. И. Калинин, А. П. Смирнов, а из «ТКП» – Кондратьев, Макаров, Юровский, Чаянов и, кажется, Дояренко»[393]. В этом фрагменте протокола допроса И. В. Сталиным вымарана фамилия М. И. Калинина. Фамилию удалось установить из-за сохранившейся копии этого документа.

5 августа 1930 г. А. Н. Минин сообщил следствию свою версию создания партии. По его воспоминаниям, идея крестьянской партии родилась у А. Е. Кулыжного еще в 1918–1919 гг. В 1922–1924 гг. Н. Д. Кондратьев предложил ему для обсуждения первоначальную наметку программы такой партии, которые Минин одобрил. В дальнейшем это якобы легло в основу программы партии, опубликованной за границей С. С. Масловым. В дальнейшем консолидировалась группа лиц, рассматривающая себя сторонниками идеи индивидуального крестьянского хозяйства, которая признала для себя возможным возглавить это течение, к которому себя причислял и Минин, хотя формально ему было «неизвестно какого-либо комитета партии или чего-либо подобного»[394]. Можно было говорить о возглавляющей партию группе лиц, в числе которых он назвал Кондратьева, Макарова, Шорыгина и др.

Таким образом, датой образования «ТКП» стал уже 1918 г., а программу партии Кондратьев стал писать по этой версии в 1922–1924 гг., а сам Минин причислил себя к несуществовавшему Комитету.

Немного позже Сталин вновь дает рекомендации Молотову по расследовании этого дела. По его мнению, следствие по делу Кондратьева – Громана – Садырина нужно вести не торопясь. Оно очень важное. Предложил документы по этому делу раздать членам ЦК и ЦКК. «Не сомневаюсь, что вскроется прямая связь (через Сокольникова и Теодоровича) между этими господами и правыми (Бухарин, Рыков, Томский). Кондратьева, Громана и пару-другую мерзавцев нужно обязательно расстрелять»[395]. Таким образом, был определен круг лиц, на которых необходимо было ориентироваться следователям ОГПУ, расследуя эти дела.

20 августа 1930 г. в дополнение к предыдущей докладной записке ОГПУ Сталину были направлены для ознакомления очередные протоколы допросов Кондратьева, Чаянова, Юровского, Макарова, Садырина, Литошенко и Громана.

В это время Сталин пишет Молотову, что надо обязательно арестовать Суханова, Базарова, Рамзина. «Нужно пощупать жену Суханова (коммунистка!): она не могла не знать о безобразиях, творившихся у них дома. Следовало бы все без исключения показания (и основные и дополнительные) раздать членам ЦК. Что Калинин грешен, – в этом не может быть сомнения. Все, что сообщено о Калинине в показаниях – сущая правда. Обо всем этом надо обязательно осведомить ЦК, чтобы Калинину впредь неповадно было путаться с пройдохами[396].

В течение августа следствие проделало большую работу. Материалы следственного производства по делу «Трудовой крестьянской партии» в конце месяца были сформированы в один том и направлены Сталину на ознакомление. Анализ протоколов допросов арестованных свидетельствует, что следствие по делу шло по нескольким основным направлениям.

Во-первых, следствием предпринимается попытка связать арестованных в группу лиц, организовавших контрреволюционную организацию, т. н. «Трудовую крестьянскую партию», имеющей свою программу, свои кадры и даже утвержденный Центральным комитетом партии состав министров, готовый возглавить страну в кризисной ситуации. При этом деятельность организации показана как союзническая правой оппозиции в ВКП(б).

Во-вторых, прорабатываются связи между арестованными по делу «ТКП», «Промпартии» и «Союзного бюро ЦК РСДРП(м)» для создания видимости активной деятельности контрреволюционных сил в стране в сельском хозяйстве, промышленности и реанимации, сошедших с политической арены меньшевиков.

В-третьих, идет разработка связей подследственных по делу «Трудовой крестьянской партии» с заграницей и установление их контактов с иностранцами для того, чтобы связать деятельность «ТКП» с эмиграцией.

Рассмотрим первое направление деятельности следствия.

Так, на допросе 4 августа И. Н. Леонтьев рассказал, что впервые о «Трудовой крестьянской партии» ему рассказал Кондратьев, который в процессе разговора подчеркнул, что в связи с обострением классовой борьбы в стране, ухудшением экономического положения и внутрипартийной борьбой в ВКП(б) с правым уклоном появилась новая политическая партия[397].

Допрошенный в этот же день Жиркович сообщил, что начало оформления партии относится к тому моменту, когда правые элементы внутри ВКП(б) начали проявлять свою наибольшую активность. Вместе с тем он сделал оговорку: «однако вероятно, что зарождение «Крестьянской партии» началось задолго до этого»[398]. Таким образом, он не знал даты оформления партии и путал вместе со следователем ее название, называя ее «Крестьянской партией».

М. Н. Жиркович также сообщил, что он, Леонтьев, Четвериков и Громан были близко связаны с Кондратьевым, часто собирались на квартирах, где обсуждались вопросы политического и экономического положения СССР. «Иногда (я помню только два случая) я встречал на квартире Кондратьева более широкое общество. Весной 1927 г. (или 1928 г.) у него были: Кафенгауз, Громан, Суханов, Леонтьев и еще кто-то. Говорили о положении промышленности и ее ближайших перспективах. (Я помню только речь Кафенгауза.)»[399]

А. В. Чаянов, в свою очередь рассказал, что приблизительно около 1925–1926 г. под влиянием от политической борьбы левых и правых в ВКП(б) появилось течение, стремящееся в организованных формах поддержать правые элементы партии и провести свою линию в развитии страны. Эти вопросы дебатировались в различных частных разговорах и в конце 1926 г. из аморфного образования превратились в партию, которая впоследствии стала именоваться «Трудовой крестьянской партией»[400].

Глубокие идеологические различия и не меньшая разница в социально-классовой ориентации, имевших место среди членов «ТКП» не позволило в ее программных установках идти далее самих общих политических положений и создать какую-либо детальную точно расчлененную программу. При этой детализации, несомненно, вскрылись бы крупнейшие разногласия. Бесспорным было одно общее политическое положение, что государственный строй политически должен являть собой сотрудничество двух основных классов: пролетариата и крестьянства, радикальной интеллигенции и буржуазии.

Для большинства конкретным выражением этой политической системы должна была явиться буржуазно-демократическая республика. Чаянов считал, что эта же политическая система вполне спокойно может умещаться в рамках советской конституции, так как дело еще заключалось не в формальных построениях, а в реальном соотношении политических сил. Впрочем, на своей точке зрения он не настаивал, так как не придавал формально государственным вопросам большого значения[401].

Заседания ЦК «ТКП», по словам Чаянова, происходили в Земплане, Наркомфине, Институте сельскохозяйственной экономии, на квартирах Кондратьева и Рыбникова. Чаянов вспомнил одно заседание у него дома, собрания якобы были малорегулярными и имели весьма переменный состав. Наиболее часто он встречал на заседаниях Кондратьева, Макарова, Юровского, реже Дояренко, Садырина и Рыбникова. Что же касается Литошенко, то хотя Чаянов и показал в предыдущих своих показаниях о вхождении его в состав ЦК «ТКП», но видел его на заседаниях крайне редко. Периодически на заседаниях или просто встречах данного состава бывал Жиркович и другие случайные люди[402].

На очередном допросе А. В. Чаянов показал, что между различными группами «ТКП» существовали идеологические различия. В основном это были две группы, первая в марксистской критической литературе называлась буржуазной в составе: Кондратьева, Литошенко, Студенского и Жирковича и второй – мелкобуржуазной или неонароднической – в составе: А. Чаянова, Челинцева, в прошлом Макарова[403]. У этих групп были достаточно глубокие различия в теоретической концепции, идеологии и классовой ориентации.

Группа Кондратьева в теоретическом отношении стояла на базе европейской буржуазной теоретической экономии. Она не видела никакого различия между капиталистическим и крестьянским хозяйством, считая, что последнее строится по тем же принципам, как и первое. Отсюда выходило, что крестьянское хозяйство восточных стран ничем не отличается от фермерских хозяйств Запада и Америки, и представляя собой низшую форму, стремится эволюционизировать. Кондратьев, исходя из этого постулата и не отрицая кооперации и ряда обслуживающих элементов государственного хозяйства, предполагал эволюцию крестьянских хозяйств в СССР аналогичной в капиталистических странах. Эти положения были выражены в работах Литошенко, Жирковича, Прокоповича и Студенского[404].

Неонародники считали, что теоретическая экономия буржуазных стран не может быть распространена на крестьянское хозяйство, являющееся по своей природе простым товарным хозяйством, являющимся пережитком докапиталистического периода народного хозяйства и амальгамирующего, но не сливающегося с капиталистическими формами хозяйства. Основными положениями неонародничества были следующие: теория малых оптимальных размеров для сельскохозяйственных предприятий в которых расходы на внутрихозяйственный транспорт съедает выгоду укрупнения; признание, что в сельском хозяйстве техника крупного хозяйства не имеет того подавляющего перевеса над техникой мелкого, как это имеет место в промышленности; утверждение, что крестьянское хозяйство, ведущее расчет не на чистую прибыль, а на оплату годового труда семьи, может проявить себя ценою снижения уровня потребления, большей выживаемости, чем капиталистическое хозяйство.

Эта система «крестьянского социализма» в корне была отлична от установок буржуазной группы. Различие было выявлено в ряде статей Крицмана, Веременичева и в докладе В. П. Милютина на конференции аграрников-марксистов. Они были глубоко принципиальными.

А. В. Чаянов объясняет почему в таком случае он мог оказаться в одной политической группировке с Кондратьевым. По его мнению, помимо товарищеских связей, с Макаровым и Рыбниковым здесь сыграли роль чисто политические моменты. Его нежелание оказаться изолированным от крестьянского движения и то, что в тот момент оказалось возможным, несмотря на коренные различия в принципиальных установках находить общие мысли и текущие программные положения. «Однако этих глубоких различий оказалось вполне достаточно с уничтожением жизнью и опытом Зернотреста трех вышеуказанных основных положений неонародничества, для того чтобы я порвал с прошлым и перешел на позиции социалистич. земледелия»[405].

Арестованный А. П. Левицкий считал, что организаторы крестьянской партии рассчитывали на вовлечение в ее состав широких кругов агрономических работников, кооператоров, работников сельскохозяйственного кредита и экономистов, которые в своей работе близко соприкасались с крестьянством и потому в наибольшей степени могли понимать и представлять их интересы. Именно из этой среды преимущественно происходила вербовка членов крестьянской партии, которое составляло ее основное ядро, «а в будущем эта партия, естественно, должна была вовлечь в свой состав широкое представительство крестьянства, преимущественно из среды группы зажиточных крупнейших хозяйств, вовлечение коих в партию в настоящее время при существующем режиме в сколько-нибудь значительном размере является невозможным»[406].

Интересные мысли о положении в стране высказал П. А. Садырин: «Я неодобрительно и с критикой отнесся к политике, отменяющей постановления 3-го съезда Советов об условиях устойчивости хозяйствования в деревне. В деревне создавалась обстановка, задерживающая, мне казалось, развитие ее производительных сил. Крестьянин, даже не эксплуатирующий чужой труд и не имеющий нетрудовых доходов, но преуспевающий в производственном отношении, выращивающий вторую хорошую лошадь, вторую, а тем более третью и т. п. относился к разряду антисоветских элементов деревни. Горожанин – служащий квалифицированный рабочий, получающий 2000–1000 руб. в год жалованья, считается хорошим, преданным Советскому союзу, гражданином, а не эксплуататор крестьянин, получивший с семьей за свой тяжелый труд в течение года 1000–1500 рублей чистого заработка, считался враждебным Советскому Союзу элементом. У меня внутри стало нарождаться впечатление, что партия на 100-миллионное трудовое крестьянство смотрит не как на граждан – субъектов, для которых их государство обязано создавать условия существования, аналогичные с условиями для трудовых элементов города, а лишь как на силу, которая должна обеспечить существование государства его оборону, промышленность, прокормить города и т. д.»[407]

При появлении правой оппозиции Садырин полагал, что она сможет смягчить политику партии, особенно в крестьянском вопросе. Он утверждал, что в своей практической деятельности постановлений правительства и партии ни действиями, ни директивными указаниями с преднамеренным умыслом не нарушал. Никакой литературы нелегального характера не выпускал и не составлял. С пропагандой к широкому кругу лиц лично не обращался. Свою вину перед советским государством он видел в том, что о своих взглядах неоднократно делился с группой товарищей, работающих в смежных отраслях народного хозяйства, действия правительства и партии критиковал и тем поддерживал антисоветские настроения. Подобные разговоры и привели к образованию политической группировки во главе с ним, Макаровым, Юровским, Кондратьевым, Чаяновым и другими.

Садырин рассказал, что за последние 5 лет он был у Кондратьева один раз, года 2–2½ тому назад, у Макарова два-три раза, у А. В. Чаянова и Юровского по два-три раза. Группами встречались редко. Один раз в 1926 г. у него на квартире в присутствии Макарова, Чаянова и нескольких человек из состава правлений центров сельскохозяйственной кооперации. Другой раз в квартире Жирковича в 1928 г. в присутствии Литошенко, Макарова и Кондратьева. «Не могу отрицать показания Н. Д. Кондратьева, – что я присутствовал на совещании в квартире А. А. Рыбникова. Осталось смутное впечатление, но память фамилий товарищей не оставила»[408]. Память часто подводит допрашиваемых, на этот раз она подвела и Садырина.

2 сентября Д. М. Шорыгин рассказал, что организационные пути по созданию «ТКП» сводились к следующему: консолидация антисоветской интеллигенции в контрреволюционные группы для борьбы с советской властью, рост зажиточных и кулацких хозяйств, чаяния и надежды антисоветской интеллигенции, связанные с этим ростом, и усиление состава контрреволюционных групп специалистов по отдельным учреждениям, разделявших основную платформу партии. «Все эти пути и привели к созданию и оформлению в 1926 г. «ТКП», которая в дальнейшем все более и более пополнялась и усиливалась»[409]. «ТКП», по его версии возникла внутри контрреволюционной организации «Союз возрождения России» и была связана с ней общностью интересов по борьбе с советской властью. Союз возник сначала в виде отдельных групп по различным учреждениям. Инициатором группы при МОСХ был агроном Угримов, по другим учреждениям – Дояренко, Кондратьев, Садырин, Черкасов и др. Вначале подбиралось руководящее ядро организации по отдельному учреждению из авторитетных и наиболее преданных идее осуществления буржуазно-демократической республики специалистов, а затем каждый член этого ядра привлекал в состав союза других.

С. К. Чаянов сообщил, что «одной из основных задач, поставленных «ТКП» в своей практической работе, было обволакивание видных членов ВКП(б) в разрезе правого уклона и проведение через советское оформление ставки на усиление зажиточных слоев деревни. Это производилось с помощью тех специалистов, которые или были членами «ТКП» или по существу идеологически были близки к политическим установкам «ТКП». Трудно перечислить членов ВКП(б), которые в Наркомземе РСФСР играли видную роль и были втянуты в указанное, обволакивание, но, видимо, Теодорович И. А., Савченко К. Д., Месяцев П. А., Юньев В. С., Кудрявцев А. И. принадлежали к той группе членов ВКП(б), которые этому обволакиванию подвергались, за что некоторые из них подверглись жесткому взысканию в заседании коллегии НКЗ РСФСР со стороны б. наркома земледелия А. П. Смирнова»[410].

В это время следствию понадобились показания членов ЦК «ТКП» о их контактах с руководителями государства. Так, Л. Н. Юровский рассказал следствию, что неофициальные разговоры на темы текущей и прошлой экономической политики у него были несколько раз с Г. Я. Сокольниковым, при этом отметил, что о чисто партийных делах беседы не велись.

По словам Юровского он часто встречался с замнаркомфина СССР С. М. Кузнецовым, который до этого находился под сильным влиянием Сокольникова. В Москве тот оказался под влиянием тех идей, которые исходили главным образом из Конъюнктурного института и которые шире всего развивались Кондратьевым, а в области преимущественно финансовой поддерживались и развивались с ним. Оценка хозяйственного положения в стране у Кузнецова была довольно пессимистической, хотя в самой работе Кузнецов никогда не был вял, а, наоборот, был очень деятелен и бодр. В особенно пессимистическом настроении Юровский застал Кузнецова во второй половине лета 1928 г., тот расценивал очень мрачно не только хозяйственное положение, но и положение ВКП(б). «Он говорил, что партия чрезвычайно дискредитировала себя в деревне (это было после периода чрезвычайных мероприятий по хлебозаготовкам), что крестьяне не понимают экономической политики правительства, что партийцы в низовых советских органах в деревне сплошь и рядом роняют авторитет партии и власти и т. п. Говорилось это, насколько я помню, главным образом на основании впечатлений от встреч с крестьянами Нижегородской губернии»[411].

Кондратьев показал, что из всех партийных работников-коммунистов он ближе всего был связан с И. А. Теодоровичем, С. М. Кузнецовым и Г. Я. Сокольниковым. Однако «при всей (хотя и различной) близости к указанным партийным работникам ни с одним из них, не исключая и Теодоровича, я никогда не говорил о «ТКП», о целесообразности или необходимости какой-либо организационной связи с ними, о наличии в стране тех или иных антисоветских группировок, о целесообразности тех или иных политических изменений в нашей стране и т. п.»[412]

Вопросу о программе «Трудовой крестьянской партии» уделялось особое внимание, т. к. без программы нет партии. Органам ОГПУ удалось выяснить, что еще в начале 1927 г. по личному поручению председателя ЦИК М. И. Калинина и бывшего Наркомзема А. П. Смирнова Н. Д. Кондратьев подготовил докладную записку для доклада Калинина на IV объединенном съезде Советов, однако взгляды, изложенные в ней как ошибочные, были отвергнуты.

ОГПУ при проведении обысков не смогло обнаружить каких-либо вещественных доказательств существования организации, естественно не обнаружило оно и программы вымышленной партии. Первоначально в качестве программы «ТКП» Агранов считал возможным рассматривать записку Кондратьева, написанную им по личному распоряжению председателя ЦИК М. И. Калинина, однако следствие не смогло достать и эту докладную записку.

Агранов неоднократно просил Кондратьева помочь ему это сделать, но тот не мог ее достать, так как она предоставлялась только для ЦИК и в свое время все экземпляры ее были взяты в личное распоряжение А. П. Смирнова. Позднее Агранов настоял, чтобы Кондратьев сам сформулировал программу «Трудовой крестьянской партии». Тот вынужден был подчиниться. В основу несуществующей партии им были положены те представления, которые в то время в качестве рабочей схемы были у следователя.

1 августа 1930 г. Кондратьев на допросе рассказал, как готовился доклад для Калинина. В конце 1926 г. или в начале 1927 г. его вызвал к себе заместитель наркома земледелия А. И. Свидерский. В разговоре он объяснил, что на ближайшем съезде советов Калинин будет делать доклад о сельском хозяйстве. В связи с этим он запросил от различных ведомств, в том числе и от НКЗ, необходимые ему для доклада материалы. Калинин просил наркома земледелия Смирнова о том, чтобы кто-либо из беспартийных специалистов написал ему личную, неофициальную докладную записку по теме его доклада. Записка должна носить совершенно независимый характер, она должна содержать свободную и полную критику экономической политики советской власти. Вместе она должна сделать положительные предложения о дальнейшем направлении экономической и особенно сельскохозяйственной политики. Записка нужна была Калинину для того, чтобы иметь возможность сопоставить различные точки зрения. Поэтому чем определеннее она будет, тем лучше. Записка должна была иметь совершенно секретный характер, и ее автору гарантировалось, что его имя не пострадает вне зависимости от ее содержания. Свидерский сказал, что после переговоров Смирнов и Калинин решили поручить написать такую записку Кондратьеву.

Кондратьев сначала отказывался ее писать и просил поручить написать ее кому-либо другому. В этот же день Кондратьев передал свой разговор со Свидерским заместителю наркома земледелия Теодоровичу, которому был непосредственно подчинен. Тот в категорической форме высказался за написание записки, мотивируя это тем, что данная работа имеет больше государственное значении и что вообще странно отказывать в просьбе председателю ЦИК. На другой день Кондратьев сообщил Свидерскому, что согласен написать записку в течении трех недель при условии, если НКЗем окажет содействие материалами и технической помощью (стенографистки, машинистки, статистики). Свидерский согласился на эти условия.

Работа велась Кондратьевым в течении двух с половиной недель. К сроку записка, объемом более 150 страниц была готова. Она состояла из следующих основных частей:

1. Задача индустриализации страны и требований, предъявляемых этой задачей к сельскому хозяйству.

2. Положение и развитие сельского хозяйства во время нэпа под углом зрения возможности удовлетворить требования со стороны задачи индустриализации.

3. Симптомы кризиса в сельском хозяйстве.

4. Причины недостаточно удовлетворительного хода развития сельского хозяйства и назревающего кризиса в нем.

5. Пути преодоления кризиса и обеспечения необходимого роста сельского хозяйства.

Записку Кондратьев немедленно передал Теодоровичу с тем, чтобы он передал ее, в свою очередь, Смирнову для Калинина. По распоряжению Смирнова все экземпляры записки, кроме авторского, были сосредоточены в его секретариате. Ознакомившись с запиской, Теодорович сообщил, что по существу записка не содержит в себе ничего важного, но положительный момент состоит в том, что она дает в систематическом виде как фактический материал, так и сумму необходимых идей экономической политики. Дня через три после получения записки Смирнов через секретаря попросил Кондратьева написать к записке тезисы в целях удобства ее использования.

Спустя несколько дней Кондратьеву позвонил Калинин и сказал, что он ознакомился с запиской, что, в общем, он удовлетворен. По существу ее содержания заметил, что со многими положениями записки согласен, а с некоторыми согласиться не может. В заключение попросил дать ему некоторые сравнительные данные по сельскому хозяйству США и СССР.

Спустя несколько дней нарком А. П. Смирнов через секретаря попросил Кондратьева написать на основе записки проект резолюции съезда советов. Такой проект был написан.

Примерно через неделю Кондратьева вызвал Калинин. Он сказал, что проект резолюции его не удовлетворил, в частности – он не удовлетворил его и чисто стилистически.

После этого он перешел к вопросу о том, что огромное значение в продовольственном вопросе имеет дело развития производства овощей и внедрение их в рацион широких масс. В связи с этим он просил Кондратьева представить ему данные о норме потребления овощей в различных странах и о возможностях развития их продукции в СССР.

Эти данные были подобраны.

В последующие дни Кондратьев получил почти одновременно через секретарей просьбу дать свою записку Рыкову и в РКИ Орджоникидзе и Яковлеву. Он ответил, что записка находится у Смирнова и им следует обратиться к нему. Кондратьеву было известно, что Смирновым было разрешено передать эту записку.

На съезде советов Калинин начал свой доклад с того, что назвал поступившие к нему для доклада материалы, в том числе и записку Кондратьева, которую довольно сурово критиковал. После этого о записке пошли разговоры. Недели две спустя после съезда Калинин позвонил Кондратьеву в Конъюнктурный институт и сообщил, что выпускает свою речь на съезде отдельной брошюрой, попросил, во-первых, некоторые дополнительные статистические данные, во-вторых просмотреть все цифры в его речи, когда будет ее корректура. Согласившись это сделать, Кондратьев спросил, почему Калинин предал гласности факт его записки, которая была написано по его просьбе и с которой он мог при разногласиях просто не считаться. В конце концов он признал, что правильнее было бы просто обойти записку молчанием и обещал из брошюры полемическую часть исключить.

В июле 1927 г. в «Большевике» появилась статья Зиновьева, посвященная критике тезисов записки Кондратьева. Самой записки, судя по примечаниям к статье, он по-видимому, не имел. Записка была объявлена Г. Е. Зиновьевым «Манифестом кулацкой партии». Статья была написана непосредственно против Кондратьева и «кондратьевщины» с прямого его обвинения в «устряловщине». «Есть у нас в Москве наместник Устрялова, его, так сказать, московский полпред. Это профессор Н. Д. Кондратьев». Далее в статье под именем «столпов» кондратьевской школы были названы многие обвиняемые, проходящие по делу ЦК «Трудовой крестьянской партии». Статья была напечатана, когда Зиновьев уже не воспринимался вождем, в то время он был лидером оппозиционного блока. Тем не менее она с некоторыми оговорками была признана правильной[413].

Когда появилась статья, Кондратьева в Москве не было, он был в отпуске. Вернувшись в Москву и ознакомившись с ней, он обеспокоился, решил переговорить с Смирновым и Калининым. Смирнов сказал, что о статье Зиновьева он знает и что ему никаких шагов предпринимать в связи с ней необходимости нет. Более определенный разговор имел место с Калининым, тот уверил в том, что из его секретариата тезисы Зиновьеву не передавались. «По существу же он сказал, что в данном случае я являюсь только мишенью, что в основе Зиновьев имеет в виду нападение на ЦК партии. При таких условиях, по словам М.И., я попал просто между молотом и наковальней. Но все же он заверил меня, что никаких организационных последствий из факта появления статьи Зиновьева не последует»[414].

История с запиской и статья Зиновьева положила тем не менее начало популярности Кондратьева в качестве идеолога мощного крестьянского хозяйства, дала толчок целому потоку критических статей и породила термин «кондратьевщина».

Через три года, когда ОГПУ понадобилась программа «ТКП», о ней вспомнили.

Интересно то, что в своем протоколе допроса Н. П. Макаров утверждает, что записка Кондратьева для Калинина являлось работой до некоторой степени коллективной, так как в процессе ее составления приняли участие отдельные члены «ТКП». Якобы, получив задание, Кондратьев созвал небольшое совещание в помещении Земплана в составе Макарова, Тейтеля и (кажется) О. А. Хауке и Я. М. Букшпана. Объявив это совещание строго конспиративным, Кондратьев изложил суть поручения. Происшедший обмен мнений санкционировал как проект схемы, так и основную схему решения этого вопроса.

Работа производилась Кондратьевым дома в течение 10–14 дней с ведома И. А. Теодоровича и даже, кажется А. П. Смирнова. Макаров подчеркнул, что эта записка, особенно во второй части, является исходным писанным программным материалом «ТКП». Она была хорошо известна членам ЦК «ТКП», и большая часть ее основных положений так или иначе была обсуждена раньше на совещаниях членов Центрального комитета «ТКП»[415]. В этом протоколе допроса явно прослеживается желание ОГПУ привязать к созданию этой программы коллективный разум.

После того как программа была написана, 22 декабря 1930 г. она циркулярным письмом была направлена в местные органы ОГПУ для информации. Там в общем плане была отображена политическая платформа и тактические установки «ТКП».

Программа «ТКП» в основном сводилась к следующему: земля остается национализированной и находится в пользовании индивидуальных крестьянских хозяйств, их объединений и государства; кооперирование сельского хозяйства признавалось одной из прогрессивных и целесообразных; в области промышленности планировалось непосредственное управление государством основными отраслями промышленности на основах хозяйственного расчета; отмена монополий внешней торговли; устойчивость валюты. Декларировался 8-часовой рабочий день, устанавливался минимум заработной платы. Кроме того, должна была проводиться политика мира при неуклонной охране границ государства. Устанавливалось вхождение страны в состав Лиги Наций. Признавались царские долги с установлением льготных условий платежа и учетом контрпретензий России.

«ТКП» якобы мыслила создание федеративно-демократической республики во главе с ответственными министерствами, установление всеобщего, равного и тайного избирательного права, легализацию политических партий, за исключением явно реакционных и антигосударственных, равноправие национальностей и т. д.[416]

Указывалось, что «ТКП» в течение некоторого времени ориентировалась главным образом на правые элементы внутри ВКП(б), исходя из чего мыслила возможным политический и организационный блок с правыми, оформленный в виде коалиционного правительства. В дальнейшем в союзе с «Промышленной партией» стала строить свои расчеты на вооруженное свержение советской власти и на интервенцию. Этот мотив ожидаемой интервенции был использован ОГПУ на процессе «Промпартии» и «Трудовой крестьянской партии» совершенно осознанно. Он проходит через все основные допросы арестованных после полученных Менжинским указаний Сталина.

Практическая деятельность «ТКП» строилась в основном по двум главным направлениям: по пути создания массовых кадров «ТКП» в городе и деревне и по пути вредительства с целью отрыва социалистической реконструкции сельского хозяйства и создания в стране экономических кризисов и диспропорций, которые должны были вызвать массовые восстания.

Вредительство в области сельского хозяйства выражалось в развитии и укреплении капиталистического сектора народного хозяйства и одновременно с этим в дезорганизации социалистического. В планирующих аппаратах соответствующих наркоматов эта работа поддерживалась и обосновывалась путем составления тенденциозных конъюнктурных обзоров и расчетов, конечной задачей каковых являлась задержка социалистического строительства сельского хозяйства.

Практическая вредительская работа «ТКП» являлась одним из факторов разжигания и обострения классовой борьбы в стране. В этом заключалась якобы опасность, которую представляла «ТКП», как массовая политическая организация, практически проводившая в жизнь свои политические установки, направленные к подрыву и ослаблению строя диктатуры пролетариата.

«Следственное производство по делу ЦК «ТКП», а равно и по некоторым местным организациям «ТКП» (Ленинград, Воронеж), устанавливает, что с того момента, как ЦК «ТКП» стал ориентироваться на интервенцию, вопросы о создании ячеек «ТКП» в частях Красной армии и об организации кулацких восстаний явились одним из наиболее интересующих ЦК «ТКП» вопросов тактики»[417].

Принимая во внимание то, что ЦК «ТКП» в центре и на местах захватил в свои руки командные высоты в советских учреждениях и то, что эта «Трудовая крестьянская партия» на протяжении ряда лет вела упорную и многообразную антисоветскую работу, констатировалось, что эта подрывная вредительская работа организации несла серьезный вред социалистическому строительству[418].

4 августа Кондратьев вновь отметил, что полностью разработанной платформы партии не было, хотя ее разработка шла. Он отметил, что в состав партии вошли люди, связанные ранее с различными оппозиционными ВКП(б) партиями, поэтому даже внутри ЦК существовала большая дифференциация мнений, которая не была изжита и наличие которой тормозило процесс выработки единой платформы. «Наряду с этим нет ни одного писанного документа, содержащего ее изложения»[419].

По словам Кондратьева, очень трудно дать адекватное изложение программы. По просьбе следствия он попытался отобразить ее основные моменты, разбив ее по следующим разделам:

I. Исходные положения.

II. Экономическая политика.

III. Политическое устройство.

IV. Внешняя политика.

V. Тактические положения.

И. Н. Леонтьев 9 августа подтвердил, что на совещаниях он «никогда не слышал от Кондратьева четкой и подробной политической программы, так как в этом отношении он ограничивался общим соображениями, будучи схематичным»[420].

Из совещаний политического характера на квартире Кондратьева он припомнил два. Одно в 1929 г. у Кондратьева собралось четыре человека, другое – на именинах Кондратьева в марте 1930 г., присутствовало пять человек, из них трое были с женами.

Далее Леонтьев показал: «Совещания, посвященные обсуждению программы «Трудовой крестьянской партии», я пока не припоминаю, но стараюсь воспроизвести его в памяти»[421].

11 августа И. Н. Жиркович подтвердил, что на одном из совещаний группы Кондратьев якобы предложил Леонтьеву, Четверикову и ему «разработать политическую платформу, способную, как он говорил, удовлетворить живые силы страны, подразумевая под этим демократические слои интеллигенции, рабочих и крестьянства»[422]. Однако уже 17 августа он доложил, что осенью 1929 г. в той же группе Кондратьев изложил свою программу по основным разделам политики и предложил в последующем обменяться мнениями. «Обмена мнений по этой программе в последующем ни разу не было. Кондратьев подчеркивал при изложении программы, что мы никакой организации не составляем. И вообще я от него ни разу не слышал о существовании организации»[423]. Это уже совсем открытие, как могли следователи оставить в деле такой протокол допроса.

Саломатов также подтвердил, что окончательно выработанной программы «ТКП» не было, но отдельные ее положения обсуждались и прорабатывались[424], об этом он слышал от Шорыгина. 31 августа 1930 г. вновь подтвердил, что программы у «Трудовой крестьянской партии» не было, но эти вопросы обсуждались[425].

По словам Левицкого, основным пунктом программы партии являлась необходимость экономическую политику направить в сторону преимущественного обслуживания интересов крестьянства[426]. Тейтель также сообщил, что «ТКП» якобы ставила себе задачу содействие капиталистическому развитию крестьянского хозяйства. Этот путь развития должен был обусловить перерождение советской власти и привести страну к буржуазно-демократической республике.

Таким образом, из показаний членов т. н. ЦК «ТКП» вновь следует, что ни программы, ни самой партии не было.

Зато в отношении кадров у несуществующей партии проблем никаких не возникло. Так, А. В. Чаянов 21 августа показал, что при весьма большом различии в идеологических устремлениях существовавших у членов ЦК «ТКП», основная идея подготовки кадров могла быть сформулирована как подготовка значительных кадров работников, получивших солидное теоретическое образование и «стоящих на идеологической позиции, признающей что крестьянское хозяйство, хозяйственно и классово организованное в кооперацию, является как в экономическом, так равно и в социальном отношении наилучшей формой организации сельского хозяйства и основой социальной базы СССР»[427].

Оказывается, с целью подготовки кадров для партии велась ими наиболее квалифицированная подготовка выдающихся сотрудников к ответственным научным исследованиям. А эти научные исследования велись Кондратьевым в Конъюнктурном институте Наркомфина и Земплане Наркомзема РСФСР, Челинцевым в Наркомземе и РКИ РСФСР. Макаровым, главным образом, в Земплане и отчасти в институте С.-Х. Экономии, мною (А. В. Чаяновым) и Рыбниковым, по преимуществу в Институте С.-Х. Экономии.

По мнению А. В. Чаянова, количество непосредственных квалифицированных их учеников следует считать многими десятками. Слушателей, прошедших через аудитории и подпавших в той или иной степени их влиянию можно исчислять сотнями, а агрономов и кооператоров, проникнувшихся их теориями, – многими тысячами. «Помню также, что это влияние сужалось и расширялось в зависимости от политической конъюнктуры и хода реконструкции народного хозяйства»[428].

Тейтель 31 августа 1930 г. подтвердил, что кадры, на которые рассчитывала партия готовились в Тимирязевской сельскохозяйственной академии и Научно-исследовательском институте сельскохозяйственной экономии и политики. Эту работу выполняли профессора Дояренко, Фабрикант, Макаров, Челинцев, Рыбников и Литошенко. Все они стояли на идейных позициях партии, кроме Челинцева, относительно которого Тейтель не располагал вполне определенным мнением[429].

Крупные экономисты, владевшие научным методом экономического анализа, Кондратьев и Макаров ведали всеми экономическими проблемами, возникавшими в Земплане, руководили их разработкой и в конечном итоге оказывали решающее влияние на их направление, так как к их голосу прислушивалось большинство[430].

31 августа С. К. Чаянов сообщил, что делала партия для подготовки своих кадров. По его мнению, она использовала для этого печать, курсы для агрономов и рекомендации членов или подходящих лиц на советскую и профсоюзную работу. Кроме того, использовались совещания и съезды.

Из известных ему органов печати, использующихся «ТПК», он указал на «Вестник сельского хозяйства» (редактор Дояренко), частью журнал «Агроном» (редактор Фабрикант) и «Научно-агрономический журнал» (Дояренко), кроме того, в отдельные периоды использовались «Экономическая жизнь» (Тейтель) и «Беднота»[431].

По мнению С. К. Чаянова, некоторые крупные члены партии большевиков в НКЗ РСФСР подвергались обволакиванию со стороны членов «ТКП»[432].

В отношении распределения министерских портфелей, кроме изложенных выше, существовали и другие версии. Так, Рыбников не знал, но вроде бы слышал как о кандидатах в министры о Кондратьеве и, кажется, Юровском и Макарове. Все это Рыбникову казалось несерьезным. За несколько лет он всего только один раз видел Кондратьева[433].

А. В. Чаянов, несмотря на то что входил в состав будущего правительства, 14 августа показал, что считал разговоры о составе правительства лишенными всякого серьезного значения и не интересовался этим.

Н. П. Макаров 17 августа сообщил, что вопрос о составе будущего правительства после переворота, «насколько я могу вспомнить», обсуждался на заседаниях ЦК «ТКП» в 1927 г., на квартире Кондратьева. Там якобы присутствовали: Кондратьев, Рыбников, Чаянов и Макаров. Позже этот же вопрос обсуждался в 1928 г. тоже на квартире Кондратьева в присутствии: его, Юровского, Макарова, и, кажется, присутствовал Рыбников. Но на этот раз вопрос рассматривался более схематично и поверхностно. Еще позже в самом начале 1929 г. этот вопрос обсуждался на квартире Юровского. Состав присутствующих точно не помню – был Юровский, Кондратьев, Литошенко, Садырин и др.[434]

В свою очередь, Кондратьев показал, что якобы говорил Громану о возможном составе правительства и о включении его в этот состав. «Я не помню, чтобы говорил об этом факте и Суханову. Говорил ли ему кто-либо из других членов ЦК «ТКП» об этом – мне неизвестно»[435]. Видимо, и Кондратьева стала подводить память.

Второе направление следствия было связано с проработкой связей между арестованными по делу «ТКП», «Промпартии» и «Союзного бюро ЦК РСДРП(м)».

Юровский показал, что А. В. Чаянов являлся представителем ЦК «ТКП» для связи с инженерно-промышленным центром, а представителем от инженерно-промышленного центра был Пальчинский. По словам Юровского, эту связь с Пальчинским Чаянов осуществлял через Кондратьева. Как все сложно, неужели следователь, который вел это дело, не понимал, что его держат за идиота, или большего нельзя было добиться от подследственного. На основании сообщений Чаянова и Кондратьева ЦК «ТКП» считал, что платформы обоих организаций столь различны, что исключают возможность блока.

Юровский показал, что связь с Сухановым осуществлялась через Кондратьева. ЦК «ТКП» считало отношения с меньшевистскими кругами особенно важными, полагая, что они пользуются влиянием в рабочей среде, эти настроения могут окрепнуть и распространиться на более широкие круги и даже обеспечить «ТКП» в благоприятный момент активную поддержку части рабочего класса[436].

В это время ОГПУ активно проводит следствие по трем направлениям и пытается каким-нибудь образом связать «ТКП», «Промпартию» и «Союзное бюро ЦК РСДРП (меньшевиков)».

Кондратьев показал, что примерно осенью 1928 г., возникла мысль об упорядочении взаимоотношений между Трудовой крестьянской партией, группой Суханова – Громана и Инженерно-промышленным центром. В этих целях состоялось совещание представителей всех трех организаций в составе: Кондратьева Макарова, Громана и, если не ошибаюсь, Рамзина. На нем было решено упорядочить связи между организациями. Связь эта в отношениях «ТКП» и группами Суханова и Промышленным центром не принимала характер блока. Намеченная связь должна была упорядочить и углубить взаимную информацию и подготовить почву для максимального устранения взаимной борьбы в случае наступления решающих событий.

Возникший центр предлагалось наименовать «Союз возрождения России» или «Тактический центр». То и другое наименование, однако, было отвергнуто, его назвали просто – объединенный центр. В его состав от «ТКП» вошли: Кондратьев и Макаров, от группы Суханова – Громана: Громан и Суханов или Базаров, от промышленного центра: Рамзин и, кажется, Чарновский.

О создании центра были проинформированы ЦК «ТКП» в лице: Юровского, А. Чаянова, Садырина и др.[437]

Совершенно непонятно, почему следствие не стало развивать полученную информацию о «Союзе возрождения России». Видимо, их очередная выдумка не вписывалась в полученные установки о фальсификации массовой крестьянской партии.

На следующий день Юровский подтвердил в целом изложенное Кондратьевым. По его словам, осенью 1928 г. на одном из заседаний состоялось совещание, на котором присутствовали: Кондратьев и Макаров от «ТКП», Рамзин и Чарновский от инженерно-промышленного центра и Громан от Сухановской группы. Мотивом к созыву этого совещания были стремления по укреплению связей и создании какой-нибудь постоянной организации, в которой принимали бы участие представители этих групп, как в целях обмена возможной информации, так и в целях совместной разработки мероприятий.

Кондратьев и Макаров якобы на этом совещании подтвердили свою точку зрения, разделявшуюся всем ЦК «ТКП», о том, что блок с инженерно-промышленным центром по причине значительных программных и тактических расхождений невозможен, решено было ограничиться созданием контактного органа. «Однако до функционирования этого центра дело фактически не дошло, так как инженерные организации, раскрытые органами ОГПУ, подвергались все более полному и систематическому разгрому»[438].

А. В. Чаянов показал, что на него была возложена задача войти в контакт с инженерно-промышленными кругами. Во исполнение этого поручения он в 1927/28 г. вел переговоры в инженерно-промышленных кругах в целях точного выявления их политических и экономических устремлений. Из лиц, с которыми Чаянов вел переговоры, он помнил Рамзина, Хренникова, Ларичева и Рабиновича. Эти переговоры привели его к убеждению о невозможности для «ТКП» организационного объединения, так как инженеры и промышленные специалисты, выражая собою совершенно иные классовые группы, имели устремления, совершенно противоположные программе и тактике «ТКП». Инженерно-промышленный центр в своих политических прогнозах делал ставку исключительно на кризисные формы и решительный разрыв с советским периодом, считая вредительство и последующую интервенцию желательными формами борьбы в момент резкого народно-хозяйственного кризиса. В связи с этим ЦК «ТКП» принял решение ограничиваться только информационным контактом с этим центром[439].

Переговоры Кондратьева с группой Громана якобы принесли гораздо больший результат. Инженерно-промышленные круги были организованы в центр, который существовал под видом клуба горных деятелей и именовался «Советом инженерных организаций». В состав этого совета входили представители металлургической, текстильной, военной, горной промышленности и транспорта: Пальчинский, Хренников, Расинович, Рамзин, Ларичев, Чарновский, Красовский, Михилло, Стрижев и, кажется, Федотов. Количество присутствующих на заседаниях было от 6 до 10, а иногда и более человек. Председательствовали различные лица, лидером этой организации был Пальчинский. Заседания совета обычно происходили в клубе горных деятелей, который являлся ширмой для этой организации, один раз заседание проходило на частной квартире, кажется, на Мясницкой.

По словам Чаянова, на одном из заседаний совета был намечен состав будущего правительства в составе Пальчинского в качестве премьер-министра, Хренникова – министра торговли и промышленности. На пост министра земледелия выдвигался Макаров, на пост иностранных дел – кто-то из крупных эмигрантов, на пост военного министра – кто-то из эмигрантов, Юровский выдвигался министром финансов, Маклаков – министром внутренних дел. Военным диктатором после переворота должен был стать Пальчинский. Чаянов сообщил, что этот центр имел связь с торгово-промышленным комитетом в Париже, получая оттуда средства для своей работы, была налажена связь с правительственными кругами Франции, Польши и Англии[440].

9 августа А. В. Чаянов внес исправления в предыдущий протокол допроса. Он уточнил, что точного состава центра не помнит. Название тоже было не определено. «В наших заседаниях мы назвали инж. – пром. центр, сами его члены в простом обиходе называли его «клуб», «совет» формально как будто бы его называли «Совет инженерных организаций». Смутно припоминаю разговоры о необходимости дать ему более ударное в политическом отношении название, но не помню, состоялось ли это наименование»[441].

Заседания, по уточнениям, сделанным Чаяновым, велись или в «клубе», или на частных квартирах. Под термином «клуб» подразумевалось какое-либо общественное место в центре в вечерние часы. Помимо заседания в ВСНХ, в Госплане, в помещении какого-то НТС под Политехническим музеем, часто были какие-нибудь фиктивные повестки.

Затем А. В. Чаянов 12 августа вспомнил, когда он участвовал по поручению ЦК «ТКП» в собраниях совета инженерных организаций.

Так, весной 1927 г. он был на собрании, где присутствовало около 5 человек, в каком-то НТС под Политехническим музеем. Другое собрание в том же составе прошло в квартире на Мясницкой. Общего базиса там нащупано не было.

Осень 1927 г. на первом собрании присутствовало около 10 человек в клубе какого-то учреждения на Китай-городе, там обсуждался программный вопрос о соотношении промышленности и сельского хозяйства. На втором собрании присутствовало 6 человек, там согласовывали программные положения обеих организаций. Третье собрание, прошедшее в ВСНХ, было самое большое, присутствовало около 15 человек, предметом обсуждения была роль специалиста в политической жизни, развитие кризисов в стране и его программные положения.

Весной 1928 г. первое собрание прошло в Госплане, присутствовало около 12 человек, оно было посвящено положению транспорта. На втором собрании в ВСНХ присутствовало 10–12 человек, обсуждался вопрос о вероятном сроке кризиса и процессах, которые должны были его сопровождать. Указывалось на возможность продовольственных затруднений в городах, на полное расстройство хозяйственной жизни и неизбежно вытекающую из этого расстройства анархию. На волнения в деревне и городе и возможность присоединения к ним красноармейских частей. О возможности интервенции со стороны Франции и Польши и о необходимости заранее создать правительственную коалицию. Намечались политические группы и лица, которые могли быть привлечены к этой коалиции. По прогнозам, кризис должен был начаться в 1930 г.

«В конце лета или начале осени 1928 года был установлен объединенный центр в составе: Кондратьева, Громана, Макарова и двух от Инж. – пром. центра, и я устранился от всякого контакта с последними, имея последнее свидание с Рамзиным в столовой ЦЕКУБУ. Так как о всех собраниях я докладывал ЦК «ТКП», то желательно проверить настоящее изложение по их показаниям»[442].

14 августа А. В. Чаянов показал «напрягая память свою я вспоминаю дебаты и разговоры, например, в заседании в ВСНХ или при попытках осенью 1927 г. нащупать базис контакта СИО (Совет инженерных организаций. – О.М.) и ЦК «ТКП». Можно полагать, что эта идея – придать СИО характер политической партии, в зачаточном состоянии имела место.

По этому вопросу о том, какое более ударное название следует придать Совету инж. организаций, несмотря на все усилия, ничего вспомнить не мог»[443]. Тоже провал памяти.

Интересно то, что никто из посторонних о «ТКП» не знал. Так, Громан, ведший переговоры от Сухановской группы, не докладывал ему о существовании «ТКП». Н. Н. Суханов показал, что, быть может, Кондратьев затрагивал вопрос о крестьянской партии, однако его никто и никогда в вопросы организации и деятельности этой партии не посвящал, так как он являлся совершенно чуждым элементом, не подходящим для этой партии ни в качестве ее члена, ни в качестве сочувствующего. Никто никогда не назывался в присутствии Суханова членом или участником крестьянской партии, и никаких сведений о ней он не имел[444].

15 августа В. Г. Громан «припомнил», что осенью 1928 г. он принял участие по приглашению Кондратьева в совещании на его квартире. Целью совещания было установление контакта и взаимной информации между организациями. Кроме Кондратьева и Макарова, других участников Громан не запомнил. В результате обмена мнений выяснилось, что ввиду явного различия политических программ не может быть тесного взаимодействия. Таким образом, руководящий центр не мог быть создан, был лишь образован объединяющий информационный центр, который впоследствии политической деятельности не проявил. В центр были намечены от «ТКП» Кондратьев и Макаров, от группировки Громана – Суханова – непосредственно сам Громан, кандидатов от инженерно-промышленных организаций он не запомнил. Следующее заседание было созвано весной, у Громана на квартире, но представители инженерно-промышленных организаций не пришли, и заседание не состоялось[445].

Позже Громан расширил свои предыдущие показания. Он рассказал, что у Суханова каждое воскресенье был открытый прием для всех его знакомых. Здесь попеременно бывало много людей. Беседы происходили за чайным столом, обычно без вина, говорили по очереди о хозяйственной и политической обстановке, иногда читались иностранные газеты. Вопросы, что делать и организационные, не ставились[446]. Тем не менее совещания консолидировали контрреволюционную мысль, преувеличивались все трудности и недостатки, критиковалось руководство партии и политика советской власти, предсказывался хозяйственный кризис и политическое банкротство власти. «Таким образом, группировка Суханова должна быть признана зародышем политической партии, которую Суханов мыслил как рабочую партию с социалистическим оттенком»[447].

Громан обрисовал круг лиц, бывавших у Кондратьева. Это Суханов, Жиркович, иногда Леонтьев, Шпринг, брат Кондратьева, приезжавший из Ленинграда Финн-Енотаевский, А. Л. Вайнштейн, раз или два был Фалькнер. Характер бесед был аналогичен собраниям у Суханова. Кроме факта существования Трудовой крестьянской партии, Громан ничего о ее составе и деятельности не знал.

К самому Громану, как он выразился, приходили две группировки: с одной стороны, те же Суханов, Базаров, Кондратьев, и к ним присоединялись иногда Череванин, Фалькнер, Финн-Енотаевский при своих редких приездах из Ленинграда.

«Другая группировка состояла из моих сотрудников по Госплану и Центральному статистическому управлению Б. А. Гухман, В. И. Зейлингер, Р. Е. Бройтман, Г. В. Шуб (до его ареста и высылки), Г. М. Пистрак, Рывкинд и Н. М. Вишневский (постепенно отстал), изредка присоединялись Минц и Капалинский (в последние годы не бывал). Базаров также входил в эту группировку. Отдельно у меня бывали: братья Малянтович и Череванин с ними (два раза за ряд лет), один раз (незадолго до смерти) был А. А. Богданов, часто бывал коммунист Е. З. Волков, иногда вместе с Фенье: оба они настроены право-оппортунистически, и один раз с инж. И. Г. Александровым. Изредка бывали Л. Т. Минц, И. И. Соколовский из Госплана, А. Л. Соколовский из ВСНХ, покойный А. Б. Штерн, М. Я. Кайвенок, А. П. Алейников, А. Г. Галлоп, Кабрицкий (из Госплана РСФСР). По делам статистики и коллективной работы «Динамика промышленности в 40 лет» заходили ряд лиц, переименовывать которых было бы совершенно бесцельно»[448].

Основой первой группировки служила потребность в обмене мнений по хозяйственным, политическим вопросам и общемировоззренческим[449].

Всех собиравшихся лиц объединяла потребность в анализе переживаемых событий, ожидание и желание ликвидации диктатуры пролетариата. Таким образом создался блок разнородных элементов, объединявшихся на общих позициях.

Там был бывший большевик – В. А. Базаров, мечтавший о «ликвидации диктатуры», он до последнего надеялся на «перерождение» большевиков в духе учения А. А. Богданова о «социализме организаторов». Он высказывался в том плане, что шансы на успех принятого курса на осуществление социализма ничтожны. «Придя к такому сознанию, Базаров замкнулся в себе, почти перестал бывать у меня и у Суханова и говорил, что он зритель трагедии – не знает только какого акта, четвертого или пятого. Отношение его к попыткам вовлечь в конспиративную организацию со стороны Суханова, я обрисовал даже – говоря о Суханове, его предложение сорганизоваться и выработать «платформу». Поэтому я не думаю, чтобы он участвовал в каких-либо активных действиях, кроме описанных мною совещаний у меня и Суханова, где он вкладывал и свою долю в консолидацию контрревол. мысли и воли, которой, по существу, были эти собрания. Происходили они в общем 8–10 раз в году у меня. У Суханова он бывал редко, у Кондратьева я даже не помню. У него я был за все время раза два-три один и раза два с Сухановым. О позициях Суханова и Кондратьева я уже говорил, и нового добавить не могу, только то, что Кондратьев, рисуя перспективы грядущего, говорил: «да, пролетариату придется потесниться в пользу крестьянства»[450].

На наш взгляд, в кругах собиравшейся интеллигенции, безусловно, обсуждалась социально-политическая и экономическая обстановка в стране, делались критические выводы в отношении руководства государством. Вряд ли это могло быть только сочинением следователей.

Третье направление следствия было связано с разработкой связей подследственных по делу «ТКП» с заграницей, попыткой установления контактов с иностранцами и эмигрантами.

А. Н. Минин, переведенный из Москвы в ПП ОГПУ ЦЧО, был допрошен 8 августа в Воронеже по этому вопросу. Он рассказал о своих встречах во время заграничной командировки летом 1929 г. По приезде в Берлин в первых числах августа он намеревался повидаться с эмигрантом – профессором В. Д. Бруцкусом, но его не оказалось в городе, поэтому встреча не состоялась.

В Праге в конце августа он встретился в дачной местности – Мокронсы, где жило много эмигрантов, со своим бывшим товарищами по партии Изюмовым и В. А. Мякотиным. В тот день там состоялось небольшое клубное собрание в частной квартире для заслушания доклада Мякотина, который приехал из Софии, где занимал кафедру русской истории. Его доклад не носил политического характера. Минину никто никаких вопросов не задавал, он на этом собрании буквально не открыл рта[451].

Ночевал Минин у Изюмова, тот познакомил его с основными «левыми течениями среди эмигрантов, из которых его заинтересовали два: «Крестьянская партия» и «Евразийство», рассказал, где можно купить литературу по этим вопросам, сам он охарактеризовал эти течения как малосерьезные и указал на подозрительное обилие денег у «Евразийства».

Позже в одном из магазинов Минин купил экземпляр программы «Крестьянской партии», проспект «Евразийцев» и последний номер журнала «Крестьянская Россия» под редакцией С. Маслова.

Наиболее обстоятельный разговор Минин имел С. Н. Прокоповичем и Е. Д. Кусковой, на квартире которых два вечера подряд в узком кругу рассказывал о событиях в СССР. «Они горячо интересовались этими вопросами, и я в меру имеющихся у меня данных и в меру моих настроений обрисовал положение в деревенской политике. Я говорил о большом недовольстве всей зажиточной половины деревни тогдашней политикой (хлебозаготовки, индивидуальные обложения и проч.) сокращения объема с.-х. производства, о «самораскулачивании», которое начинало тогда развертываться (убой скота, сокращение посевов). Я говорил, что для подавляющего большинства специалистов эта политика неприемлема, что она смущает и известную часть партийцев»[452].

Обсуждая этот вопрос, пришли к выводу, что внешней силы, которая использовала бы это настроение деревни, нет. Надеялись, что эта обстановка будет влиять на известную часть партии, пропитанную крестьянскими настроениями. Предполагалось, что правое крыло партии, по мере углубления упадка сельского хозяйства усилится настолько, что одержит верх в общем руководстве ВКП(б) или произойдет распад партии. Только тогда можно будет рассчитывать на более определенную крестьянофильскую политику. Что должно было повести к оформлению крестьянской партии буржуазного характера. Эта точка зрения разделялась и Прокоповичем и Кусковой, которые были против какой-либо интервенции и вообще воздействия на страну извне.

Разговор происходил в присутствии Е. А. Репьевой, жившей с Прокоповичем. Кроме того, в одно из посещений Минина там присутствовал бывший сотрудник чехословацкого посольства в Москве – Анелик[453].

По предложению С. Н. Прокоповича Минин посетил экономический кабинет, которым тот руководил. Это учреждение следило за русской литературой и издавало специальный журнал конъюнктурно-обзорного характера. Е. П. Репьева – библиотекарь этого кабинета – дала Минину полный комплект этого журнала за все его существование. В Полпредстве в Берлине Минин получил разрешение на провоз этих книг вместе с иностранной литературой в СССР. Позже все привезенное он передал в Фундаментальную библиотеку ВСНХ. Три политические брошюры, которые были им куплены через некоторое время, передал Н. А. Меркулову.

После возвращения из-за границы разговаривал о своей поездке в Москве с Д. М. Шорыгиным, а в Воронеже с Н. А. Меркуловым[454].

В свою очередь Садырин 13 августа 1930 г. признал себя виновным в том, что «в 1925 и 1926 г. при поездке за границу виделся с высланными из СССР: С. Н. Прокоповичем, Е. Д. Кусковой, А. И. Угримовым, А. А. Кизеветтером и со Стенцелями. Беседы, кроме личных вопросов, касались положения народного хозяйства в СССР. Заявляю, что о вышеизложенных своих внутренних настроениях я с указанными лицами не делился. Кстати сказать, 1925 и 1926 гг. были годами, когда положение Советского Союза, по моим в то время настроениям, шло к подъему, который я и внутренне мог только одобрить»[455]. Характер его разговоров не носил контрреволюционного характера, вместе с тем Садырин признал, что как член правительства СССР не имел права устраивать свидания с лицами, враждебными Союзу.

14 августа А. В. Чаянов показал, что до своей высылки за границу в 1922 г. Е. Д. Кускова была лично связана в той или иной мере почти со всеми членами ЦК «ТКП» и многими членами группы Громана. Помимо этого, якобы Кондратьев говорил, что у него были связи с пражской группой Сергея Маслова, а Юровский во время своей поездки в Париж виделся с Милюковым[456].

Чаянов рассказал, что сам он был за границей в последние годы несколько раз, в поездках ориентировался на завязывание связей с европейскими деятелями. Вместе с тем «поддерживал и старые связи с группой Кусковой, так в 1923 г. я во время своих поездок в Берлин виделся с Зельгеймом, Ленской, Стенцель, Кусковой, Прокоповичем и Бретвигом, в 1927 г. виделся в Берлине с Ленской и Стенцель и в Париже с Осоргиным и Макеевым. В 1928 г., читая лекции в Дерптском университете, я был в порядке академического визита у Курчинского, профессора университета. Кроме меня, за границей последние годы бывали Юровский (Франция), Литошенко (Америка и Европа), Садырин (Европа), Студенский (Америка и Европа), Макаров, Дояренко и Рыбников за границу не ездили»[457].

А. В. Чаянов на допросе 16 сентября показал, что весной 1928 г. воронежский профессор А. Н. Минин, отправляясь в заграничную командировку в Германию, Чехословакию и Данию, заезжал в Москву и имел с ним продолжительную беседу по поводу плана и содержания своей поездки.

Во время этой беседы Чаяновым были подробно изложены условия заграничных поездок, а так как Минин ехал за границу впервые, был подробно разработан маршрут, описаны научные и кооперативные учреждения, которые необходимо было посетить, даны рекомендательные письма. У Чаянова не сохранилось впечатления, что беседа носила характер партийного инструктажа. Он допустил, что мог просить передать привет Кусковой, если Минин ее встретит в Праге[458].

В дополнение и развитие своих предыдущих показаний А. В. Чаянов 16 сентября рассказал о своих связях с иностранными учеными и общественными деятелями по трем направлениям: о связях с учеными, работающими в области сельскохозяйственной экономии; о встречах с иностранцами в Москве и встречах с иностранцами во время заграничных командировок.

Заграничные связи Института сельскохозяйственной экономии он рассматривал с двух точек зрения. «Во-первых, с точки зрения создания обширной системы международных связей, ставящих институт в курс мировой науки, в чем я не вижу ничего предосудительного и это являлось моей обязанностью как руководителя института, и, во-вторых, использование этой системы связей в целях пропаганды неонароднического течения за границей и установления идеологического контакта с крупнейшими идеологическими работниками крестьянского движения за границей, что, безусловно, следует считать в условиях политической и классовой борьбы, происходящей в СССР, тяжким проступком»[459].

По поводу встреч с иностранцами в Москве Чаянов рассказал, что, имея в своем распоряжении большой аппарат международных научных связей института, он не имел стимулов искать эти связи в Москве, считал политически опасными какие-либо отношения с иностранцами. Исключение делалось для проф. Аухагена и Коффода, с которыми был связан по работе. Кроме этих двух, лиц встречи Чаянова сводились исключительно к приему по просьбе ВОКСа или заграничных научных учреждений ученых, приезжающих в СССР.

В отношении контактов с иностранцами за границей Чаянов рассказал, что во время поездки зимою 1927/28 г. встречался с профессорами и общественными деятелями Западной Европы, с Оже-Лярибом, Лескюром, Тапирином и Шломером. Эти беседы не носили политического характера, их содержание сводилось к выяснению взглядов на роль крестьянского хозяйства в современной экономике, на возможные формы его будущего развития и перехода на высшую степень социально-экономического развития.

В заключении Чаянов приходит к странным противоречивым выводам. Он считает, что созданная им обширная система научных связей института является тяжким проступком в условиях той ожесточенной классовой борьбы, которая происходит в СССР. Эта система связей могла дать «ТКП» при необходимости поддержку общественных сельскохозяйственных кругов Европы и Америки. Единственное, что могло искупить его вину, это то, что значительная часть этой системы связей могла быть использована для строительства социалистического земледелия и пропаганды его за границей, что им отчасти уже было осуществлено в 1929–1930 гг.[460]

Н. П. Макаров, в свою очередь, рассказал, что вопрос о связи с иностранцами специально на заседаниях ЦК «ТКП» не обсуждался и осуществлялся каждым из членов ЦК в порядке его личной инициативы. Отсутствовала взаимная информированность членов ЦК по этому вопросу. Документальный материал в таких беседах иностранцам не передавался, но анализ и оценка излагаемых фактов нередко высказывалась достаточно откровенно. В этих беседах не передавалось, что существует некая «ТКП», но в тоже время ссылка на настроения, мнения людей отражалась[461].

Когда А. А. Кофод устроил обед в честь профессора Аугагена, приехавшего из Германии, то пригласил на него большинство членов ЦК «ТКП»: Кондратьева, Рыбникова, Макарова, Чаянова, кажется, Литошенко и Тейтеля. Был приглашен также Суханов. Многие выступали с приветствиями.

Кофод – сельскохозяйственный атташе при Датской миссии, лет 30 работал в Москве. Из бесед с Кофодом и Кондратьевым Макаров знал, что у них бывали беседы с анализом экономической ситуации в стране. Кофод очень высоко отзывался о Кондратьеве. Сам Макаров познакомился с Аугагеном, после обеда два раза встречались, в первую встречу обсуждали источники по статистическим материалам – научно-официальную, в другую встречу – оценку состояния народного хозяйства СССР[462].

Макаров особо отметил широкие международные связи А. В. Чаянова, которые организовывались им главным образом при помощи рассылки изданий научных работ НИИ и сопровождающих писем. В состав членов института Чаянов ввел: Лаура (Швейцария), Ларсена (Дания), Кофода (Дания), Бердлика (Чехия), Ворена (САСШ), являвшихся не только видными учеными в вопросах организации сельского хозяйства, но и руководителями крестьянско-фермерского движения и организаций в своих странах[463].

Юровский, в свою очередь, рассказал, что в Москве виделся со значительным числом иностранцев в течение последних 7–8 лет. Это было связано в основном с занимаемой им должностью в Валютном управлении. Кроме того, он встречался с иностранными журналистами, с профессорами и молодыми учеными, с представителями торговых фирм по делам, связанным с реализацией алмазного фонда, с концессионерами, с дипломатическими представителями, с членами делегаций и др.[464]

В процессе следствия многие арестованные заявили, что вышли из организации и порвали или пытаются порвать с этим негативным прошлым или потеряли контакт с «ТКП».

Так, А. А. Рыбников показал, что «события последних лет убедили нас, что совхозное строительство становится на широкий и прочный путь, что с помощью машинно-тракторных станций колхозное движение получает все более прочную базу. Все это заставляет всех нас и прогнозы социалистического строительства рисовать иначе»[465]. По его словам, последний год собрания происходили весьма редко 1–2 раза.

А. В. Чаянов пояснил, что в связи с загруженностью на работе и нахождением его квартиры далеко от Москвы он нерегулярно посещал заседания руководящей группы. Развитие политической жизни страны полностью опрокинуло его представления о путях развития страны. «Начало работы Зернотреста и знакомство с техникой локализированного земледелия заставило пересмотреть свои позиции о будущем страны – я понял бесполезность сопротивления правильной политики партии и в декабре 1928 г. решил порвать со старыми своими позициями»[466].

С. К. Чаянов сообщил, что еще в 1929 г. ему стало ясно, как он сильно заблуждался. «Рост колхозов и совхозов, удачное проведение плана и результаты по зерносовхозам определенно показывали иной путь работы в деревне: социалистическая реконструкция сельского хозяйства – вот единственный путь работы советского агронома»[467]. С. Чаянов решил порвать с организацией при МОСХ «Крестьянской партией», того же мнения стали держаться и местные опытники[468].

С. К. Чаянов писал: «Горю желанием загладить в будущем своей работой крупного опытного специалиста хоть часть своей вины, если органу пролетарской диктатуры будет угодно предоставить мне эту возможность. Отмежевываясь совершенно от прежней своей контрреволюционной работы, я рву с прошлым и считаю, что только работа для социалистической реконструкции сельского хозяйства есть работа советского агронома»[469]. Он сообщил, что с конца 1925 г. не был связан со своей пятеркой, контактировал только по 1928 г. с Дояренко. С. Чаянов писал: «Лично я мыслил дальнейшую судьбу СССР только на базе советской власти»[470].

Л. Н. Литошенко сообщил, что в течение большей части 1928 г. он был кооптирован в члены центрального комитета «Трудовой крестьянской партии». С начала 1929 г. он совершенно отошел от этой партии и выбыл автоматически из состава ее центрального комитета. Во время его пребывания в составе «ТКП» его участие сводилось к присутствию на некоторых совещаниях, другой работы он не вел и поручений не получал. Из числа членов ЦК «ТКП» ему были известны: Кондратьев, Юровский, Чаянов, имен остальных членов ЦК он не знал. Причиной выбывания из антисоветской партии явилось коренное изменение его идеологии – искреннее убеждение в правильности генеральной линии ВКП(б). Прежние ошибочные взгляды в отношении сельскохозяйственной политики были разбиты действительностью, вследствие чего Литошенко немедленно порвал с вышеуказанной организацией и вышел из состава ее ЦК. «О своем уходе из рядов этой партии и ЦК я уведомил члена ЦК «ТКП» – Юровского Леонида Наумовича, мотивировав свой уход изменением своей идеологии»[471].

Я. М. Букшпан на вопрос об участии в «Трудовой крестьянской партии» 30 августа 1930 г. ответил, что в 1926 г. он был приглашен на службу в Земплан НКЗ РСФСР в качестве консультанта по внешнеторговым вопросам. Не будучи специалистом по сельскому хозяйству, он принимал участие в обсуждениях чисто земплановских вопросов. Заболев в октябре полиневритом, вышел из строя на 7 месяцев и вернулся к работе лишь в июле 1927 г. Настроенные в пользу индивидуального крестьянского хозяйства на капиталистических началах, Кондратьев и Макаров втягивали его в свою группировку. Поскольку их взгляды ему были известны и влияние их очевидно, Букшпан вынужден был признать себя участником этой контрреволюционной группы.

В июне 1928 г. Букшпан перешел в Западную торговую палату, но поддерживал связи с Кондратьевым, Макаровым, Тейтелем. Помню 2–3 встречи у Кондратьева, одну у Макарова, а также два посещения Суханова. Встречи эти происходили с промежутками в 4–5 месяцев. Во время встреч обсуждалась общая хозяйственная конъюнктура, колхозы, сельскохозяйственная политика. Кондратьев рисовал обычно мрачную картину деградации сельского хозяйства, дробления хозяйств, падения посевной площади и животноводства. Макаров в том же духе освещал неудовлетворительность сельскохозяйственной политики, игнорирующей здоровые основы индивидуального крестьянского хозяйства. «О моем участии в контрреволюционной группе я весьма сожалею, потому что в своей практической работе я проникался все большим убеждением в том, что нет никакого другого пути, кроме работы без оглядки в деле социалистического переустройства нашей страны»[472].

2 сентября 1930 г. Политбюро ЦК принимает решение опубликовать в газетах 3-го сентября в разделе «хроника» сообщение о том, что ОГПУ арестованы: Кондратьев Николай Дмитриевич, Громан Владимир Густавович, Садырин Павел Александрович, Чаянов Александр Васильевич, Юровский Леонтий Наумович, Суханов (Гиммер) Николай Николаевич, Макаров Николай Павлович, Рамзин Леонид Константинович, Базаров Владимир Александрович и другие как участники и руководители контрреволюционных организаций, поставившие целью свержение советской власти и восстановление власти помещиков и капиталистов.

«Арестованные признали свою руководящую роль в этих контрреволюционных организациях и свою связь с вредительскими организациями специалистов, в том числе и с шахтинцами.

Следствие продолжается»[473].

В сентябре 1930 г. Сталин пишет Молотову о том, что правильно, что Политбюро открыло атаку против Рыкова, и хотя Бухарина и не видно, но он, несомненно, является главным поджигателем против партии. По его мнению, в партии Суханова – Кондратьева Бухарин будет «крайним левым» и будет чувствовать себя лучше, чем в ВКП(б). Сталин полагал, что надо прогнать Боголепова и еще учеников Боголепова – Громана – Сокольникова – Кондратьева. «Надо прогнать Рыкова и его компанию. Нельзя больше терпеть эту гниль на советско-хозяйственной верхушке»[474].

С учетом пожеланий Сталина следствие по делу «Промпартии» и «ТКП» направляет свои усилия на «выбивание» у подследственных показаний по поддержке иностранной интервенции.

А. В. Чаянов на допросе 2 ноября 1930 г. показал, что в 1929–1930 гг. был на трех совместных заседаниях ЦК «ТКП» и ЦК «Промпартии», два из которых происходили в Госплане СССР и одно – на квартире Рамзина. Из состава присутствовавших на этих совместных собраниях он отметил со стороны «ТКП»: Кондратьева, Макарова, Юровского, кажется, Рыбникова, со сторон Промпартии: Осадчего, Шенина, Рамзина, Ларичева (?). Расчленить состав по отдельным собраниям он не сумел[475].

Собрание в начале 1930 г. было посвящено вопросу о состоянии деревни в связи с коллективизацией и раскулачиванием. При этом «Промпартия» интересовалась возможностью стихийного взрыва крестьянских восстаний. И если раньше «ТКП» отрицало крестьянские восстаний, то теперь в случае создания кризисной конъюнктуры Гражданской войны, партия могла быть поставлена перед необходимостью организации массового крестьянского движения вплоть до вооруженной борьбы всеми имеющимися в ее распоряжении средствами.

То же самое произошло и по отношению к террору. Если раньше «ТКП» резко отрицало его проведение, то вдруг через два месяца Чаянов этот вопрос не стал считать предрешенным в условиях Гражданской войны.

Отношение «ТКП» к интервенции в процессе следствия также изменилось. Раньше все члены этой организации относились к интервенции резко отрицательно. Теперь Чаянов начал признавать, что в составе «ТКП» могли быть элементы и с достаточно выраженными интервенционными настроениями. По его словам, вопрос этот мало обсуждался и не получил окончательного решения[476].

На следующий день А. В. Чаянов дополнил свои предыдущие показания по вопросу интервенции. Он рассказал, что на совместном заседании «ТКП» и «Промпартии» в начале 1929 г. Рамзин и Осадчий сделали доклад о международном положении и проинформировали собрание о мотивах, которые побуждают капиталистические круги за рубежом выдвигать вопрос об интервенции. Чаянов считал, что источниками информации об интервенции были эмигрантские зарубежные центры и общественные и политические круги Франции.

«Судя по сообщениям Рамзина и Осадчего, основным стимулом к усилению интервенционистских стремлений за рубежом является убеждение капиталистических кругов в том, что надежды на внутренний крах советский системы являются безумными и промышленно-хозяйственный рост СССР начинает становиться угрожающим не только в плоскости деятельности Коминтерна, но и в плоскости превращения СССР в мощный политический и экономический фактор международной жизни. В силу этого в руководящих общественно-экономических кругах Франции мысль об интервенции становится все более актуальной.

Параллельно этой информации представители Промышленной партии указывали, что, по их убеждению, интервенция является неизбежным фактом, с которым необходимо считаться всем политическим партиям СССР, в том числе и Трудовой крестьянской партии.

Не помню, на том ли заседании или в каких-либо других встречах нас, т. е. членов «ТКП», с представителями этой партии и другими политическими группировками вроде группы Громана – Суханова нам сообщались вопросы возможности военной интервенции»[477].

Л. Н. Юровский в своих показаниях также отразил все, что хотел «вождь народов». 22 ноября 1930 г. председатель ОГПУ В. Р. Менжинский направил Сталину протокол его допроса от 21 ноября, в котором тот признался, что еще до установления блока между «ТКП» и «Промпартией» последняя принимала участие в переговорах, имевших целью подготовку интервенции. До 1927–1928 гг. «Промпартия» вела их через Торгпром, который имел непосредственные связи с французским правительством. Якобы по сообщению А. В. Чаянова эти переговоры велись Пальчинским и затем Рамзиным и Чарновским.

Организация коалиции интервентов и их вооруженных сил осуществлялась Францией, которой были заключены соответствующие военные договоры с Польшей и Румынией. Согласно этим договорам, Франция должна снабжать Польшу и Румынию военным оборудованием, предоставить им во время войны необходимый высший командный состав и обеспечить возможность реализации военных займов. Материальные и финансовые средства, предоставляемые Францией Польше и Румынии, должны были носить характер не субсидии, а кредитов. Польша и Румыния должны быть вознаграждены за свои затраты территориальными приобретениями за счет СССР. Франция же должна получить следующие выгоды: выгодное урегулирование дореволюционной задолженности России; заключение выгодного для Франции торгового договора с будущим Русским правительством; концессии, объекты которых могли быть значительно расширены благодаря крупному строительству, которое проведено в СССР; возврат французским гражданам их прежней собственности на территории СССР, и политическая гегемония в Европе должна укрепиться благодаря тому влиянию на будущее правительство России, которое обеспечивалось руководящей ролью Франции в свержении советской власти.

Юровский писал, что в качестве поводов к войне должны быть использованы: ссылки на агитацию Коминтерна, как в европейских, так и в колониальных странах и утверждения, что Коминтерн предоставлял собой орган Советского правительства. В качестве непосредственного повода предполагалось использовать какие-либо спровоцированные пограничные с Польшей или Румынией столкновения или какие-либо другие специально созданные внешние осложнения.

Война должна была начаться выступлением Польши, с последующим присоединением к ней Румынии и прибалтийских лимитрофов.

Интервентам и в первую очередь французскому правительству должно было быть сообщено «Промпартией» через Торгпром и «ТКП» через Республиканско-демократический центр о том, когда внутреннее состояние СССР в смысле подготовки кризиса в разных отраслях хозяйства и организации, как диверсионных действий, так и повстанческих отрядов будет признано подходящим для начала внешнего наступления.

Для диверсионной работы «Промпартия» использовала средства, которые она получала на вредительскую работу из-за границы. Средства на нее передавались Торгпрому Детердингом.

В начале 1930 г. Чаянов сделал сообщение, что интервенция в 1930 г. не состоится ввиду незаконченности перевооружений и реорганизации армии в Румынии и Польше и внутренними затруднениями. В связи с этим срок интервенции отодвигается на 1931 или даже 1932 год.

Одной из мер по подготовке интервенции являлась активизация той работы, которая должна иметь своим последствием усиление экономической и финансовой блокады СССР. Для выполнения этого усиления принимались вредительские меры по расстройству народного хозяйства страны.

«ТКП» вела эту работу по следующим линиям:

«1) вредительство в области планирования и денежной политики, которое должно было привести к расстройству денежной системы и создания инфляции.

2) вредительство в области конъюнктурной информации, которое должно было изображать все более углубляющийся кризис народного хозяйства СССР;

3) вредительство в области сельского хозяйства, которое должно было путем агитации среди верхушечной части деревни и кулацких элементов привести к сокращению посевных площадей и через это – к усилению продовольственных затруднений и сокращению экспортных ресурсов.

По линии финансовой эта работа возложена была на меня Юровского, причем о ней, как и обо всей моей финансовой работе, я дам отдельно подробные показания. По линии конъюнктурной информации поручение возложено было на Кондратьева, Вайнштейна и Леонтьева.

По линии С. х. – на Садырина, Кондратьева, Чаянова, Макарова.

Промпартия вела подготовку условий для усиления экономической блокады путем вредительства, в области промышленного планирования, промышленного производства и сообщения заграницу сведений в заказах оборудования для промышленности. Эта работа была распределена между отдельными членами Промпартии.

Торгпром, за границей получая информацию о всех к.-р. вредительских мероприятиях «ТКП» и Промпартии в СССР, а также информацию о состоянии всего народного хозяйства Союза, организовывал экономическую и финансовую блокаду как путем распространения сведений дискредитирующих хозяйственную и финансовую мощь СССР, так и путем прямых своих сношений с промышленными и банковыми кругами Западной Европы»[478].

Далее Юровский рассказал о своих встречах с Милюковым и Гефдингом состоявшимися якобы в конце января или в начале февраля 1928 г. в Париже. Беседы с ними касались положения внутри ВКП(б), перспектив победы правой оппозиции. Он рассказал о работе «ТКП» по организации ячеек партии на местах и повстанческих отрядах: «ЦК «ТКП» намечена была организационная схема, по которой в областных, окружных и районных центрах должны быть сформированы группы из привлеченных в состав «ТКП» кооперативных и наркомземовских работников, при чем последнюю должны иметь в селах и деревнях доверенных лиц из числа кооператоров, агрономов, землемеров, ветеринаров и т. п. Эти лица должны вести непосредственную работу среди кулачества и образовать кулацкие ячейки, которые должны быть использованы как для вредительской работы по линии с.-х., так и для повстанческих вооруженных выступлений». Общее вооруженное восстание всех повстанческих отрядов должно было быть приурочено к моменту интервенции[479].

После этих «признаний» Юровского стали обрабатывать Кондратьева. 22 ноября 1930 г. ночью он был вызван на допрос к Гаю, тот заявил, что его показания о «ТКП», данные в Секретном отделе, касаются идеологической болтовни и не касаются существа дела. Потребовал полного и окончательного разоружения, указав, что в противном случае не гарантирует жизнь.

Кондратьев вспоминал: «М. И. Гай дал мне прочитать протокол показаний проф. Юровского от 20 или 21 ноября, в котором последний в изменение своих показаний в СО признал как интервенцию, вредительство, так и повстанческие отряды, организуемые будто бы «ТКП» против советской власти. Этот протокол потряс меня до глубины души. Хорошо зная безукоризненную честность Л. Н. Юровского как в личной жизни, так и в советской работе, я столь же хорошо знал, что все его показания абсолютно не отвечали действительности, ибо не мог я не знать, например, делал проф. Юровский у меня на квартире доклад о свидании с Милюковым и об интервенции или нет. И я без труда представил себе все те страдания, через которые он должен был пройти перед подписанием такого протокола. Все же и теперь я еще отказался изменить свои показания и подтвердить протокол Юровского. И я в ту же ночь был переведен из приличной камеры в камеру с температурой от 3 до 5 градусов. Таков был первый результат первой попытки сопротивления следствию в этом новом цикле допросов»[480].

После холодной камеры Кондратьев сдался. На следующем допросе он заявил Гаю, что, не входя в обсуждение поставленных им вопросов, по существу, целиком полагается на него и готов принять на себя любые преступления. Просил освободить его от прямого признания во вредительстве, от признания получения от кого-либо денег и о такой формулировке пункта об интервенции, чтобы было ясно, что «ТКП» стояла не за интервенцию как таковую, а за вооруженное восстание собственными силами в момент начала интервенции.

Гай согласился. Он сам продиктовал своему помощнику два протокола показаний Кондратьева, из которых первый начинался словами: «В целях окончательного разоружения». Оба эти протокола Кондратьев подписал не читая. «В результате я превратился в человека, который был занят общим руководством, организацией повстанческих отрядов и подготовкой общего вооруженного восстания в момент интервенции. Теперь у «ТКП» были уже не только ЦК, областные комитеты, многочисленные приверженцы, но и свои склады оружия, в частности при различных научно-исследовательских учреждениях, готовые отряды, которые частично даже уже действовали»[481].

Примерно 28 декабря дело Кондратьева вновь перешло в Секретный отдел ОГПУ следователю А. С. Славатинскому. В первый же день он вновь поднял вопросы об интервенции и повстанческом движении. Кондратьев в состоянии полного отупения сказал ему, что подпишет любой протокол и примет на себя любое преступление.

В начале января 1931 г. обвиняемый в руководстве террористической группой инженер С. А. Предтеченский написал заявление помощнику начальника IV отдела СО ОГПУ Л. И. Черток, в котором сообщал, что он и Н. А. Доллежаль 28 декабря 1930 г. из камеры № 126 были переведены в камеру № 47. В этот же день к ним был подсажен Н. Д. Кондратьев, представившийся как председатель «ТКП».

В разговоре с сокамерниками Кондратьев поведал, что при первых его допросах в Секретном отделе ОГПУ ему удалось обойти вопрос об отношении к интервенции, к организации восстаний и военных групп, заграничным деньгам. Все дело испортил Юровский, именно его позиция заставила его частично отступить. Кондратьев взял под сомнение правильность позиции «разоружения и признания своей вины», доказывая, что такое положение ничем не оправдано.

Он бранил какого-то летчика, сидевшего с ним в августе – сентябре прошлого года, усиленно рекомендовавшего ему путь полного признания. По сведениям Кондратьева, этот человек сидел последовательно с рядом крупных деятелей «ТКП», добиваясь и от них полного разоружения. Кондратьев огорчался, что послушал его. В процессе колебаний и сомнений выдвигал вариант отказа от своих показаний, сделанных под впечатлением показаний Юровского.

Предтеченский не советовал ему это делать, так как это осложнит его положение.

Говоря о Л. К. Рамзине, Кондратьев называл его слабовольным болтуном, «перешедшим в своих показаниях все границы здравого смысла и здорового чувства самосохранения». Сообщил, что дело «Промпартии» передали в ЭКУ с Л. К. Рамзиным во главе, а в СО ОГПУ осталась только боевая организация «Промпартии». Из этого он сделал вывод, что ЭКУ использует в работе всех специалистов «Промпартии», а члены «ТКП», переданные в СО, видимо, обречены на более суровые наказания[482].

В середине мая 1931 г. когда следствие по делу закончилось, Кондратьев был вызван к Славатинскому, у которого он встретил А. П. Радзивиловского, С. М. Смирнова, который вскоре ушел, и следователя по фамилии Али. Кондратьев вспоминал: «Во время разговора А. С. Славатинский спросил меня: скажите теперь откровенно, по-человечески, что же из того, что вы показывали, соответствует действительности. Я ответил, что по человечеству и под честным словом: ничего.

Тогда в разговор вмешался А. П. Радзивиловский и сказал: я понимаю, когда вы отрицаете показания, данные в ЭКУ. Но теперь вы пользуетесь случаем и, заметив, что мы очищаем материал следствия от наносных элементов, пытаетесь взять назад все свои показания. Конечно, мы сами знаем, что у вас не было настоящей партии, не было ее учредительного съезда, не было выборного ЦК, выборных должностей, писаной программы, но что-то все же было. На это я заметил: скажите, что же тогда было, в чем можно было бы усмотреть состав преступления?

Я бы очень просил вас, как и А. С. Славатинского, спокойно и беспристрастно прочесть все мои показания, по основным пунктам и критически проанализировать их. А. С. Славатинский, не давая ответа на мою просьбу, сказал: «Было, во всяком случае, обволакивание советской власти, был захват учреждений». Не входя здесь в обсуждение несостоятельности обвинения в только что упомянутых действиях, из предыдущего можно видеть, что, по мнению ответственного следователя, как А. С. Славатинский, в руках которого находилось ближайшее руководство следствием по делу т. н. «ТКП», в действительности имели место совсем не те действия, которые следствие официально мне инкриминировало и за которое я осужден»[483].

Первоначально в отношении членов «ТКП» готовился открытый политический процесс, об этом свидетельствует письмо Сталина Молотову от 2 сентября 1930 года:

«2) Разъяснение в печати «дела» Кондратьева целесообразно лишь в том случае, если мы намерены передать это «дело» в суд. Готовы ли мы к этому? Считаем ли нужным передать «дело» в суд? Пожалуй, трудно обойтись без суда.

Между прочим: не думают ли господа обвиняемые признать свои ошибки и порядочно оплевать себя политически, признав одновременно прочность советской власти и правильность метода коллективизации? Было бы недурно.

3) Насчет привлечения к ответу коммунистов, помогавших громанам – кондратьевым, согласен, но как быть тогда с Рыковым (который бесспорно помогал им) и Калининым (которого явным образом впутал в это «дело» подлец-Теодорович)? Надо подумать об этом»[484].

Однако «вождь народов» сомневался, что обвиняемые публично признают свои ошибки на открытом процессе, и передумал передавать это дело в суд. Ведь могло получиться так, что обвиняемые на суде стали бы до конца защищать себя, не признавая выдвинутых против них обвинений. На волне организованных международных протестов за границей в поддержку арестованных это было опасно. Могла вскрыться фальсификация следствия по «Промпартии» и «Союзного бюро ЦК меньшевиков», на которых выступали Юровский и Кондратьев.

Спустя некоторое время он дал новую директиву: «Подождите с делом передачи в суд кондратьевского «дела». Это не совсем безопасно. В половине октября решим этот вопрос совместно. У меня есть некоторые соображения против»[485].

В результате было принято решение передать дело на рассмотрение во внесудебный орган – в Коллегию ОГПУ. Обвинительное заключение по делу Центрального комитета контрреволюционной вредительской организации «Трудовая крестьянская партия» было составлено секретно-политическим отделом ОГПУ 20 сентября 1931 г. Из него следовало, что «ТКП» возникла у 1920–1922 гг., создавшись из остатков разгромленной в период Октябрьской революции и Гражданской войны партии социалистов-революционеров (ПСР). Наиболее активную роль в этом играл видный эсер, бывший член Учредительного собрания, участник Архангельского белогвардейского правительства С. С. Маслов. На территории Советского Союза оформление контрреволюционной организации «ТКП» относится к 1926–1927 гг. Возглавлял «ТКП» Кондратьев.

Таким образом, ОГПУ масловскую заграничную организацию «КР-«ТКП»» напрямую связали с кондратьевской «ТКП».

На следующий день, 21 сентября, В. Р. Менжинский утвердил обвинительное заключение. Лица, проходящие по делу, были признаны виновными в том, что входили в состав нелегальной «ТКП», которая ставила своей целью свержение советской власти и создание буржуазно-демократической республики. Им вменялось в вину проведение вредительства в различных отраслях сельского хозяйства и др.

16 января 1932 г. Политбюро ЦК ВКП(б) принимает решение о подготовке вопроса об окончании дела по «Трудовой крестьянской партии» и доложить его на следующем заседании Политбюро[486].

На следующем заседании 23 января 1932 г. Политбюро принимает решение разрешить ОГПУ судить группу Кондратьева, доложив Политбюро о результатах[487].

26 января 1932 г Коллегия ОГПУ вынесла постановление заключить в концлагерь:

сроком на 8 лет – профессора Тимирязевской сельскохозяйственной академии, директора Конъюнктурного института Н. Д. Кондратьева; профессора Тимирязевской академии, члена президиума Земплана Наркомзема РСФСР Н. П. Макарова; профессора Московского планово-экономического института, начальника валютного управления, члена Коллегии Наркомфина СССР Л. Н. Юровского;

сроком на 5 лет – профессора Тимирязевской академии, члена коллегии Института крупного хозяйства и консультанта правления Зернотреста А. В. Чаянова; профессора Тимирязевской академии, редактора журнала «Вестник сельского хозяйства» А. Г. Дояренко; профессора Тимирязевской академии и МГУ А. А. Рыбникова;

сроком на 3 года с заменой этого наказания высылкой на тот же срок – профессора Тимирязевской академии, научного сотрудника Госплана СССР Л. Н. Литошенко; профессора Тимирязевской академии, заведующего опытным отделом Наркомзема РСФСР С. К. Чаянова; профессора МГУ и Института промышленности и труда Л. Б. Кафенгауза;

сроком на 3 года с заменой этого наказания ограничением в месте жительства на тот же срок – старшего экономиста Наркомзема РСФСР А. В. Тейтеля; доцента Московского планового института и консультанта Наркомфина СССР И. Н. Леонтьева;

сроком на 3 года с последующим освобождением от наказания – профессора Тимирязевской академии и редактора журнала «Агропром» А. О. Фабриканта.

28 января 1932 г. зампред ОГПУ И. А. Акулов в повестку заседания Политбюро ЦК ВКП(б) просит включить на рассмотрение вопрос ОГПУ, предупредив, что для обсуждения этого вопроса требуется закрытое заседание[488]. В этот же день Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение: обвиняемым по делу «Трудовой крестьянской партии» больше 8 лет лишения свободы не давать[489]. Интересно то, что оно было вынесено после постановления Коллегии ОГПУ. Это не ошибка в датах. Видимо вопрос решался руководством органов государственной безопасности до заседания Коллегии ОГПУ, скорее всего со Сталиным, а потом уже утверждался на заседании Политбюро.

Филиалы «Трудовой крестьянской партии». При расследовании дела Центрального комитета «Трудовой крестьянской партии» в Москве в ходе допросов выяснилось, что эта организация якобы имела свои филиалы и в других регионах нашей страны.

Так, С. К. Чаянов 5 августа 1930 г. на следствии показал, что завербованными членами организации при МОСХ «Крестьянской партии» были: П. М. Писцов – директор Воронежской областной опытной станции, С. С. Марковский – директор Окской Западно-Сибирской областной опытной станции и Н. П. Соколов – директор Ростовской-на-Дону областной опытной станции.

Базисными лицами в областях, кроме указанных членов организации были: Н. Г. Кудрявцев (Урал), В. П. Иллювиев (Ленинград), Е. К. Алексеев (Новозыбков), Ренард (Смоленск. Энгельгородская опытная станция), В. А. Буланже и И. П. Степанов (Москва), Орлов (Вятка), П. И. Лисицин (Шатиловская опытная станция), С. М. Тулинков (Безенчук. Средняя Волга), Ходжаев (Казань), Хруцкий (Сибирь). Все они были директорами или заместителями директоров областных опытных станций[490].

На следующий день, 6 августа, С. К. Чаянов дополнил свои показания, рассказав о совещаниях, проводимых им в различных регионах страны в разрезе политических установок организации МОСХ «Крестьянской партии». Он рассказал, что в 1925 г. в г. Омске на опытной станции провел совещание, на котором присутствовали, кроме него: Марковский Святослав Святославович – директор Омской областной опытной станции и Федоровский – заведующий полеводческим отделом. «На этом совещании мы обсуждали практические вопросы о построении в Сибири опытного дела в разрезе политических установок организации МОСХ «Крестьянской партии». По конспиративным соображениям на этом совещании о структуре нашей Московской группы и о ее практической деятельности в Москве информацию я не делал. Несомненно, что Марковский мог наладить работу по созданию в Сибири низовых (районных) ячеек «Крестьянской партии» при районных опытных станциях»[491].

С. Чаянов схематически представил линии связи организации на Сибирь, Северный Кавказ и Воронеж. Так, Центр, по его словам, возглавлял Дояренко, с ним непосредственно был связан С. Чаянов. От С. Чаянова шли связи: на Сибирь – Марковскому; на Северный Кавказ – Соколову Николаю Петровичу, директору Ростовской опытной станции; на ЦЧО – Писцову Павлу Матвеевичу, директору Воронежской областной станции.

В свою очередь, от этих лиц шла связь по районным опытным станциям. Так как ячейки «Крестьянской партии» зарождались при опытных станциях, естественно, они охватывали крестьян-опытников. О наличии ячеек «Крестьянской партии» ниже районного масштаба С. Чаянову ничего не было известно.

В 1925–1926 гг. С. Чаянов устроил в Ростове краевое совещание по опытному делу, как оказалось, его участниками были всего два человека, он сам, С. Чаянов, и Соколов, который никакой информации о деятельности «Крестьянской партии» не делал и не мог делать, так как, по словам С. Чаянова, он вовлек его в «Крестьянскую партию» именно на этом совещании.

Затем в 1926 или в 1927 г. С. Чаянов приезжал в Воронеж, где раньше работал директором Воронежской опытной станции вместе с Писцовым Павлом Матвеевичем. Последний до этого в 1926–1927 г. работал на ДВК в Хабаровске заведующим опытным отделом Далькрайзу. Позже Писцов по представлению С. Чаянова был назначен директором Воронежской станции. Тогда же С. Чаянов вовлек его в «Крестьянскую партию», а Писцов, в свою очередь, вовлек туда Минина Александра Никифоровича и Урусова Алексея Платоновича – заведующего сетью крестьян-опытников в ЦЧО[492].

В Воронеже С. Чаянов провел совещание в составе Писцова, Урусова, Минина и ряда специалистов опытной станции. Открыто на нем о «Крестьянской партии» он не говорил, но в выступлении проводил основные установки организации по опытному делу[493].

24 августа 1930 г. С. К. Чаянов признал, что его работа в организации сводилась в основном к постановке опытного дела в РСФСР на рельсы обслуживания индивидуального крестьянского хозяйства. Эта деятельность является вредительской, что влиянием «Трудовой крестьянской партии» было охвачено значительное большинство опытных станций РСФСР.

Всего в РСФСР имелось свыше ста опытных станций, находившихся в управлении местных областных и губернских земельных отделов. Крестьян-опытников, прикрепленных к ним, к 1929 г. насчитывалось свыше 15 тысяч человек. «Сколько из этих пятнадцати тысяч было членов местных ячеек «Трудовой крестьянской партии» я не знаю, так как моя прямая работа в «ТКП» не опускалась ниже ее областных центров. Однако несомненно, что в значительной части эти 15 тысяч крестьян-опытников могли быть охвачены влиянием «ТКП». Расценивая результаты работы «ТКП» в частности в смысле установления количественного охвата партией крестьян, следует учитывать то обстоятельство, что в основном работа «ТКП» шла по линии агрономической работы, а не по линии опытного дела»[494].

Таким образом, на периферии было просто засилье врагов.

Арестованный А. П. Левицкий подтвердил, что из членов «Крестьянской партии» на периферии ему был известен лишь А. Н. Минин, работавший в Воронеже[495]. Немного позже он вспомнил, что ячейка «ТКП» была и в Иваново-Вознесенске и в ее состав входил Д. М. Шорыгин[496].

Н. П. Макаров 19 августа 1930 г. показал, что областные и местные центры «ТКП» имели характер ячеек, центрировавшихся либо в Земельном управлении, либо в сельскохозяйственных НИИ и учреждениях. Ленинградский центр якобы концентрировался в областном Земельном управлении, а связь с Центральным комитетом поддерживалась через Кузьмина[497]. Интересно то, что в силу конспиративности организационные связи ЦК с местными центрами никакого значения не имели, так как ЦК не мог давать каких-либо распоряжений или директив. Встает вопрос, а зачем тогда нужен этот Центральный комитет?

Макаров рассказал, что на периферии имелись отдельные организации, которые были представлены либо группами, либо отдельными лицами. Ему были известны таковые в Харькове, через И. Н. Короткова, в Минске через Ждановича и в Ленинграде через Кузьмина.

«Украинская организация в той части, которая возглавлялась И. Н. Коротковым, по существу являлась местной организацией, стоявшей целиком на нашей платформе, лишь отчасти зараженной националистическими настроениями. Белорусская организация, по имеющимся у меня сведениям, являлась глубоко националистической организацией, сложившейся из кадетских и эсеровских элементов, частично из лиц, прикрывавшихся билетом коммунистической партии, имевших колоссальное влияние на жизнь республики и целиком проводившая при этом националистическую линию. С приезжавшим в Москву Смоличем я лично не встречался.

С А. Н. Мининым, участвовавшим в Воронежской организации, я лично поддерживал живую связь, встречаясь с ним при его приездах в Москву и обсуждая текущие экономические и политические вопросы»[498].

А. В. Тейтель 28 августа 1930 г. вспомнил, что имел персональные связи со следующими лицами на периферии: в Самаре с агрономом Рябининым, в Сталинграде с агрономом Сережниковым, в Саратове с губернским агроном Губановым, в Омске с Марковским, в Ростове на Дону с Соколовым Николаем Петровичем. Он считал, что по идеологии к «ТКП» близко стояли: Сережников, Марковский и Губанов, в том смысле, что они являлись сторонниками капиталистического развития сельского хозяйства.

А. В. Чаянов на допросе сообщил, что им производилось систематическое продвижение своих учеников и товарищей по институту на провинциальные кафедры. Среди учеников был Геннадий Алексеевич Студенский, который поехал на работу в Самару. Чаянов знал Студенского со студенческих лет как очень талантливого и выдающегося юношу. По типу его миросозерцания и мышления он считал его типичным представителем идеологии кондратьевской линии «ТКП». Во время наездов в Москву Студенский вращался по преимуществу в кругах «ТКП» и не мог не знать о ее существовании[499]. О том, какое организационное место занимал Студенский в «ТКП» по Самаре, Чаянов не смог сказать ничего.

Таким образом, набиралось определенное количество лиц на периферии якобы связанных с ЦК «ТКП». Надо было возбуждать в отношении них дела, ликвидировать филиалы этой партии и докладывать о результатах руководству страны.

23 августа 1930 г. всем полномочным представителям и начальникам областных отделов ОГПУ за подписью председателя ОГПУ В. Р. Менжинского был направлен циркуляр ОГПУ за № 249. В нем сообщалось, что, по результатам проведенного следствия, «Трудовая крестьянская партия» была создана в Москве в 1925 г. Во главе ее стоял Центральный комитет.

Организация имела разветвленную сеть своих ячеек в Наркомземе РСФСР, Наркомфине СССР, Госплане СССР, ЦСУ, Конъюнктурном институте Наркомфине, Московском обществе Сельского хозяйства, в Тимирязевской сельскохозяйственной академии и др. Ячейки якобы были построены преимущественно по системе пятерок и были строго законспирированы. «ТКП» имела целую сеть организаций на периферии. В Центрально-Черноземной области, на Северном-Кавказе, в УССР, Ленинграде, Омске, Самаре, Нижегородском крае, Иваново-Промышленной области и др. областях СССР. Социальной опорой партии являлось кулачество и городская мелкая буржуазия. Основные кадры этой организации составляли крупные специалисты по сельскому хозяйству, агрономы, работники плановых и финансовых органов, кооператоры, аспиранты научно-исследовательских институтов и т. д.

«ТКП» по существу представляла собой союз представителей разных антисоветских политических партий. Имела связь с отдельными представителями ликвидированного ГПУ Белоруссии «Союза вызволения Белоруссии», в состав которого входила «Белорусская крестьянская партия».

Роль центрального печатного органа «ТКП» выполнял журнал МОСХа «Вестник сельского хозяйства», редактировавшийся профессором Дояренко и выходивший под лозунгом: «Молись и трудись».

Центральный комитет этой партии держал главную ставку на экономический кризис в стране и на широкое развитие крестьянских волнений и вооруженных выступлений против советской власти. По мнению руководителей «ТКП», крестьянское восстание против советской власти имело бы успех, если бы оно приняло массовый характер и было поддержано массовым движением городского пролетариата.

В случае возникновения повстанческого движения «ТКП» должна была стать организующим и направляющим центром вооруженной борьбы против советской власти. Вопрос о вооруженном восстании неоднократно обсуждался на заседаниях Центрального комитета «ТКП». Следствие установило, что в ряде кулацких волнений принимали участие отдельные члены «ТКП». ЦК «ТКП» считал, что участие членов организации в них является «отступлением» от принятой тактической линии. Однако никаких директив, направленных против участия своих членов и сторонников в кулацких волнениях, на места не давалось.

ЦК «ТКП» строил свои политические расчеты и на возможность победы правооппортунистического крыла ВКП(б). Они считали, что правительство, образованное правыми коммунистами, должно было искать поддержки среди буржуазно-демократической интеллигенции. В этом случае можно было бы составить коалиционное правительство вместе с правыми коммунистами. Однако такой исход считался менее вероятным. Более реальным представлялось катастрофическое развитие событий и падение советской власти в результате крестьянского восстания, вредительской работы и иностранной интервенции.

При обсуждении вопроса об интервенции ЦК «ТКП» считал, что интервенция нежелательна с точки зрения народно-хозяйственных интересов страны, но приемлема для упрочения новой власти, которую лидеры «ТКП» видели в виде правительства, образованного «Трудовой крестьянской партией».

По данным ОГПУ, руководителями партии даже было намечено будущее правительство. Отмечалось, что ЦК «ТКП» считал возможным временное установление в стране после переворота военной диктатуры.

ОГПУ сообщало, что ЦК «ТКП» имел тесные организационные связи с зарубежным белоэмигрантским «Республиканско-демократическим объединением» в лице Милюкова, Прокоповича, Кусковой, Керенского, Бруцкуса, Маслова (лидера зарубежной террористической «Трудовой крестьянской партии») и др. Кроме того, ЦК «ТКП» якобы имел широкие связи с крестьянскими партиями капиталистических стран и поддерживал шпионскую связь с представителями иностранных посольств в Москве. Члены ЦК «ТКП» систематически давали иностранцам информацию о политическом и экономическом положении СССР и о состоянии Красной армии. Представителям иностранных посольств передавались материалы о положении в стране, не подлежащие оглашению.

На протяжении ряда лет партия вела вредительскую работу, направленную на срыв социалистического преобразования деревни и на капиталистическое развитие сельского хозяйства, осуществляя свою платформу на практике путем поддержки частно-капиталистического сектора сельского хозяйства и путем соответствующих мероприятий в области землеустройства, кредита, опытно-показательных работ, животноводства, аренды земли и т. д.

Организация «ТКП» в Конъюнктурном институте и в аппарате Наркомфина вела работу по созданию тенденциозных конъюнктурных обзоров состояния народного хозяйства с установкой на изменение экономической политики советской власти в пользу капиталистических элементов города и деревни. Особое внимание уделялось вопросам выработки единого сельхозналога, ставилась цель вложение наибольших средств в частно-капиталистический сектор сельского хозяйства.

На протяжении ряда лет вела большую работу по подготовке своих кадров во всей системе сельскохозяйственных учреждений под руководством Дояренко, Макарова, А. Чаянова, С. Чаянова, Фабриканта и др. «В то время как общее количество членов «ТКП» в Москве и на периферии насчитывает немногим выше тысячи человек, обвиняемые насчитывают количество сторонников платформы «ТКП», не вовлеченных формально в партию, до 400 тысяч человек. В это количество входят агрономы, работники земорганов, с.-х. кооперации, статбюро, члены обществ сельского хозяйства, значительная часть крестьян-отрубников (хуторян), антисоветские группировки, студенчество с.-х. учебных заведений, корреспонденты опытных станций, с.-х. журналов и др.»[500].

В циркуляре сообщалось, что среди молодежных группировок, входивших в «ТКП», имели место экстремистские и террористические тенденции. ЦК «ТКП» вел работу по проникновению в Красную армию с целью создания в их рядах своего боевого ядра.

Кроме того, ЦК «ТКП» имел тесную связь с контрреволюционной группировкой, возглавлявшийся Н. Н. Сухановым, В. Г. Громаном и В. А. Базаровым. Эта группировка ставила вопрос о необходимости образования новой рабочей социалистической партии. Эта связь носила характер политического блока. ЦК «ТКП» находился также в связи с вредительским инженерно-промышленным центром, возглавлявшимся Пальчинским, Хренниковым, Рамзиным и др.

Осенью 1928 г., по сведениям ОГПУ, был создан «Объединенный центр», куда вошли: Кондратьев и Макаров – от ЦК «ТКП», Рамзин и Н. Ф. Чарновский – от «Совета союзов инженерных организаций» и Громан от группировки Суханова – Громана, основной задачей которого являлась взаимная информация и подготовка совместных активных действий в момент переворота.

Констатировалось, что дело «Трудовой крестьянской партии» имеет первостепенное политическое значение. Отчетливо вскрывалась расстановка враждебных пролетарской диктатуре классовых сил, их взаимная связь и пути скрытой подрывной работы, которая велась ими против советской власти на протяжении ряда лет.

В целях полной ликвидации контрреволюционной «Трудовой крестьянской партии» ОГПУ предложило принять срочные меры к выявлению и ликвидации на местах организаций и низовых ячеек «ТКП». Следствие предлагалось вести ускоренным темпом, выявляя возможные организационные связи с какими-либо контрреволюционными вредительскими центрами.

Необходимо было проработать ликвидированные за последний год следственные и агентурные дела по вредительским организациям в городе и в деревне для обнаружения прямых или косвенных связей этих дел с «ТКП» или аналогичными центрами, в том числе с вредительскими в Москве, и приступить к их новому расследованию.

Обращалось особое внимание на изучение характера распространявшихся в ряде мест листовок, призывающих к созданию «ТКП».

Наряду с выполнением указанных конкретных задач предстояло особое внимание уделить агентурным разработкам учащейся молодежи, в частности террористическим группировкам. При выявлении подвергать их быстрой оперативной ликвидации. Предлагалось чистить агентурную сеть от ненадежных элементов и максимально активизировать работу специальной агентуры.

Следствие по выявлению политической деятельности «ТКП» должно было вестись аппаратами Секретного отдела, а практическую вредительскую работу разрабатывать аппаратами Экономического управления.

Все следствие должно было вестись под непосредственным руководством полномочных представителей ОГПУ в регионах и под их личной ответственностью[501].

22 декабря 1930 г. ОГПУ, направив очередным циркулярным письмом информацию о политической платформе и тактических установках «ТКП», отметило, что отдельные полномочные представительства, в частности по Западной и Восточной Сибири, по Уралу, по Ивановской промышленной области, по Западной области, Казахстану, Московской области, по Татреспублике и др. или совсем не приступили к работе по установлению и ликвидации периферийных организаций «ТКП» или свели эту работу к разработке отдельных вредительских организаций в сельском хозяйстве, не выявляя их политической сущности и их несомненной связи с «Трудовой крестьянской партией», которая является центром, организационно и политически руководящим вредительством во всех отраслях сельского хозяйства.

Исходя из всей серьезности «ТКП» как массовой активно действующей политической партии, ОГПУ под личную ответственность полномочных представителей предлагалось немедленно приступить к выполнению разосланных на места директив, которые были разосланы на места как в форме отдельных заданий, так и в циркуляре № 249. Устанавливалась регулярная отчетность по делу «ТКП» в форме специальных еженедельных докладных записок. Особое внимание предлагалось уделить разработкам вредительского характера.

Предлагалось также тщательно просмотреть и проработать все разработки «крестьянского» типа, фигурантами которых являются военнослужащие.

Отмечалось, что контрреволюционное движение в стране берет установку на массовость, в этих условиях органы ОГПУ должны немедленно приступить к построению массовой агентурной работы с установкой на прощупывание новых форм и путей формирования контрреволюции ее новых организационных центров. О ходе работы по построению массовой спецагентуры также предлагалось сообщать специальными докладами[502].

После таких предостережений проводившаяся «ни шатко ни валко» работа в территориальных органах государственной безопасности закипела.

Всего в краях и областях СССР по делу «Трудовой крестьянской партии» были осуждены 1113 человек.

Из них по Московской обл. – 68 чел.

Ленинграду – 106 чел.

Северно-Кавказскому краю – 120 чел.

Нижегородскому краю – 24 чел.

Центральной Черноземной области – 132 чел.

Западной области – 174 чел.

Средне-Волжскому краю – 107 чел.

Западной Сибири – 35 чел.

Крыму – 26 чел.

Украине – 143 чел.[503]

Уральской области – 26 чел.

Ивановской области – 96 чел.

Нижневолжскому краю – 56 чел[504].

Вне всякого сомнения, эти данные неполные.

* * *

В период проведения в стране сельскохозяйственных реформ обстановка была очень сложной. Подавляющая часть колхозников оказалась заложниками негативных последствий сталинской аграрной политики в советской деревне. Совершенно очевидно, что дело «Трудовой крестьянской партии», инициированное Политбюро ЦК ВКП(б), а точнее И. В. Сталиным, преследовало цель нейтрализовать критически настроенную к планам коллективизации интеллигенцию для стабилизации обстановки на селе. Это было своего рода и предупреждение для «правых», о последствиях, которые будут их ждать в случае противостояния генеральной линии партии.

Осужденный по этому делу – Н. П. Макаров – писал, что он обвинялся в том, что состоял членом контрреволюционной организации, которая была выдумана в процессе следствия. Первоначально следствие велось в направлении экономического вредительства, затем его передали в отдел, где расследовались дела «Промпартии» и «Союзного бюро ЦК РСДРП(м)». По его мнению, для полноты схемы «потребовалась и крестьянская контрреволюционная организация»[505].

На периферии филиалы «Трудовой крестьянской партии» создавалась территориальными органами безопасности строго по лекалам, полученным из центра, только в региональном масштабе. Территориальные органы ОГПУ были поставлены в такие условия, что вынуждены были репрессировать многих специалистов крупных сельскохозяйственных и экономических организаций, научно-исследовательские и педагогические кадры и лиц, непосредственно связанных с крестьянством, вскрывать «ячейки» заговорщиков либо «вредителей», искусственно привязывая их к «ТКП».

На наш взгляд, совершенно очевидно, что Центрального комитета «Трудовой крестьянской партии» не существовало, естественно, не было никаких и филиалов этой организации на территории СССР.