Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним

И отчаянно ворвёмся прямо в снежную зарю.

Ты узнаешь, что напрасно называют Север крайним,

Ты увидишь: он бескрайний, я тебе его дарю.

Помните?

Вот и поговорим про северные народы.

Как-то осенью на полевых работах аэрокосмогеологи поставили базу на Выгаяхинском месторождении возле озера с замечательным названием Кокойвичу-то. Помимо этнографически примечательного названия озеро отличается своей необыкновенной красотой. Ясным осенним днём под низким северным небом в обрамлении разноцветных осин и берёз – оно как бы даже светилось изнутри. Потом Шурке объяснили, что такой эффект – следствие небольшой глубины и светлого, почти белого песчаного дна. И было в том озере дополна рыбы! Но аэрокосмогеологи об этом ещё не знали.

Когда к ним по речке на узкой деревянной лодке приплыли ханты, ребровы на базе занимались привычными делами: собирали и тестировали аппаратуру к лоцированию. Лодкой, стоя правил парень лет семнадцати. Пожилая женщина сидела, поджав под себя ноги, Шурке показалось, что это сын с матерью. Одеты они были без национального колорита: брезентовые штормовки, свитера с растянутой горловиной, брезентовые штаны, болотные сапоги; у мальчишки – вязаная шапочка, у матери – шерстяной платок.

Лодка причалила, парень выпрыгнул и подтянул лодку на берег. За ним степенно сошла матрона.

– Здрасте! – кивнул Славка.

– Сакурить есть? – без приветствий спросил молодой.

Славка протянул пачку. Хант достал сигарету, а пачку сунул в карман.

«Нормальное начало», – отметил про себя Шурка.

Пока разбирались с сигаретами, мать подошла к костру и присела на бревно.

– Чай? – предложил Славка.

Хантыйка деловито поворошила костёр палкой, подкинув ветку, потом долго изучающе смотрела на старшего и, выдержав, по её мнению, уместную паузу (старший взгляда не отводил), наконец спросила:

– С сахаром?

– С сахаром.

– Конфеты есть?

– Карамель.

– А печенье?

– Печенья нет.

– С сахаром и конфетами, – наклонив голову, милостиво согласилась представительница коренной национальности. Говорила она по-русски правильно, совсем без акцента в отличие от сына.

Пока Славка суетился с чаем и кружками, молодой хант внимательно разглядывал аппаратуру, палатку и оборудование возле неё. Получив кружку с чаем, он с шумом отхлебнул и полюбопытствовал:

– Нефить иссете?

– Воду, – улыбнулся Славка, – мы экологи.

Хант удивлённо вскинул брови – искать воду, сидя на берегу огромного озера?

– Вас двое? – подняла голову хантыйка.

– Пятеро. Трое ушли… – Славка открыл полевую сумку, порылся, достал аэрофотоснимок, присмотрелся, наметил пальцем и протянул хантам. – Сюда.

Хант поставил кружку на землю, вытер руки о штаны, аккуратно взял снимок, покрутил в руках, ориентируясь, некоторое время рассматривал, потом показал матери и что-то сказал. Мать глянула и кивнула.

– Каросая фотография! – похвалил хант. – Фисё фитно. Потари?

– Не могу, – помотал головой Славка, – не моё.

– Латно, – согласился хант, возвращая снимок, – тада сахар дафай. Пачку!

Славка поднялся и пошёл в палатку за сахаром.

– А рыба здесь есть? – крикнул он из палатки. Славка решил прояснить рыбный вопрос у главных местных специалистов. – Мы только вчера прилетели…

– Рыпа? Рыпа нет, сюка – ясь… А рыпа нет… – Молодой прихлёбывал чай, щурился и причмокивал конфеткой. – Рыпа. Рыпа нет, какой рыба? Сюка – ясь, а рыпа… – И, допив чай, он выплеснул остатки в костёр: – Поехали мы, однако…

Хантыйка взяла у Славки упаковку рафинада и села в лодку. Молодой оттолкнул лодку, запрыгнул и начал править к середине.

– Ни тебе здрасте, ни тебе до свидания… – Славка смотрел хантам вслед.

– А какие-то они бурые, или мне показалось? – сказал Шурка.

– Бурые-бурые. Индейцы местные, блин. Пошли, брат, за дровами. «Рыпа нет…» – передразнил Славка. – Чего им, одного муксуна, что ли, подавай?

Рыбы в озере было много, но – не врал молодой хант – только щука и язь, ценных сиговых в Кокойвичу-то не водилось.

Шурка вспомнил об этом инциденте много позже, уже когда работал в Северной нефтяной компании, году так в 2006-м, и рассказал его сотруднику отдела по работе с коренными национальностями. Тот внимательно выслушал, покачал головой и сказал: «Странно: обычно они более дружелюбны».

Действительно, странно. Оно, конечно, понятно, что местные не особо привечают нефтяников, да и вообще пришельцев, но всё же?

Тогда Шурка решил прояснить для себя этот вопрос. И полез в Интернет… И вот что разузнал.

Безусловно, все сегодняшние коренные народы в относительно недавнем прошлом таковыми не являлись. На исторической памяти было как минимум две волны заселения Севера Западной Сибири.

Первая – самодийская. Заселение лесотундры народами уральской языковой группы, по всей вероятности, монголоидами. Те народы пришли с Алтая (Саян), откуда их в начале первого тысячелетия вытеснили перманентно мигрирующие тюрки. Но в тундру самодийцы не пошли, в те времена там проживали сиртя, палеоевразийские племена, по всей видимости, родственные современным чукчам и эскимосам.

Вторая волна – финно-угорская – вновь сформировалась под натиском тюрок, теперь печенегов. Эти вечные противники русских в этот раз вытолкнули в Западную Сибирь с Южного Урала югру, так называли их «родственники» коми. (Родственных югре угров печенеги дотолкают аж до самой Европы, где те впоследствии создадут всем известное государство Венгрию, кстати, по-украински «Угоршчину».)

Позже югорские народы под давлением следующих тюрок, кипчаков-половцев, тесня самодийцев, заселили лес и лесотундру Западной Сибири. Лес – манси, лесотундру – ханты.

Под давлением югры самодийцы вышли на Север и вступили в контакт с коренными северянами – сиртя. Контакт закончился полным вытеснением последних, – видимо, в Ледовитый океан, – и формированием современных самодийских народов: ненцев, кетов, энцев.

К приходу русских казаков в XVI веке, то есть к моменту присоединения Западной Сибири к Московскому государству, вогулы (манси), остяки (ханты) и самоеды (ненцы) уже жили на «своих» местах: манси – в лесах, ханты – в лесотундре, ненцы – в тундре. И худо-бедно уживались, занимаясь своими исконными делами: оленеводством, охотой и рыболовством. И вероисповедание у них было общим: верили они в Золотую Бабу – Сорни-Най (Зарни-Ань – у коми). В неё они верят по сию пору, хотя манси и ханты как бы христиане. Ненцев тоже крестили, но «недокрестили». Моления Сорни-Най и сегодня проходят с кровавыми жертвами; и если сейчас это олени, то пару веков назад в жертву приносились и люди. Кстати, чтобы угодить христианскому богу, они по привычке ликам на иконе мазали губы кровью. Человеческая вера – субстанция гибкая, если её не ломать через колено.

Относительный гомеостаз (статус кво) регулярно прерывался боевыми действиями. Уже в историческом времени ненцы и энцы регулярно воевали между собой. Решающая битва (да-да, именно так – решающая битва, как Бородино!) состоялась уже в 1850 году, после чего энцы ушли за Енисей и там почти пропали. В том же XIX веке ханты и манси устроили побоище недалеко от посёлка Мужи – за контроль над рыбными местами Оби в нижнем течении.

Никто просто так на голодный Север и Восток перебираться не хотел. Сосна растёт на песке не потому, что ей нравится, а потому, что больше расти негде: лиственные деревья не оставляют ей выбора.

Нужно отметить, с русскими казаками северяне не воевали – плетью обуха не перешибёшь.

В общем и целом, несмотря на мелкие конфликты, жизнь коренных народностей Севера с XVI века почти не менялась. Мирный статус без чётких границ расселения племён, где взаимопроникновения случались (и случаются) сплошь и рядом.

Хорошо, – рассуждал Шурка, – кто же тогда сегодня живёт в районе Сибирских Увалов и в долине бассейна реки Пур? С кем они с братом повстречались на светящемся озере?

И тут может помочь топонимика, а точнее, гидронимика – названия рек и озёр. Чего-чего, а их в Западной Сибири всегда хватало с избытком.

В перечисленных районах подавляющее большинство рек имеет название, оканчивающиеся на слово «яха» (Камга-Яха, Иту-Яха, Вэльхпеляк-Яха), что по-ненецки означает – река. А названия озёр оканчиваются на «то» (Нум-то, Кан-то, Пякуто): и «то» по-ненецки – озеро.

Южнее Сибирских Увалов названия рек заканчиваются на ёган/аган (Варьёган, Тромъёган, Аган), а озёр – на лор/тор (Саматлор, Кымылэмтор), что в хантыйском языке соответствует реке и озеру.

Что же получается?

А получается, что на северных склонах Сибирских Увалов и в бассейне реки Пур проживают ненцы. Но эта территория – лесотундра, а в пойменных участках и на Увалах – скорее лес, чем тундра. Родной ландшафт хантов. А ненцы – народ тундровый. Им тундра нужна, чтобы гонять свои бесчисленные стада оленей. И тут выяснилось: как не все русские – русские, так не все ненцы живут в тундре.

Давным-давно четыре ненецких рода сформировали субэтнос, так называемых лесных ненцев – неща, у которых даже язык от тундровых отличается. И первые два родовых имени вообще всё ставят на свои места: Пяк и Айваседо (Нгэ-васеда). Мы помним, что название двух основных притоков Пура: Пяку-Пур и Айваседапур. (Само слово «пур» не ненецкое, оно более древнее). Два других рода – Вэлло и Иуси. Вела-Яха тоже есть.

Получается, что в районе Вынгаяхи братья повстречались не с хантами, а с ненцами, или, как раньше их называли, с самоедами, причём с ненцами лесными – рыбаками и охотниками. И тогда женщина – не мать, – обыкновенная ненецкая женщина имеет не просто подчинённое, а скорее (простите) угнетённое положение в семье, – а либо хранительница рода, либо шаманка, служительница Сорни-Най. Отсюда и чопорность дамы – статус обязывает! Акцент же молодого – вероятнее всего, маскарад: дети ненцев учатся в русской школе и хорошо говорят по-русски. Впрочем, всякое бывает.

Оставалось понять, почему они так, в некотором смысле, вызывающе, себя вели. На промыслах, по свидетельствам очевидцев, они более сдержанны.

«Пусть съест меня медведь или съест род мой, доколе он будет существовать, если кто из нас тронет хотя одно перо или одну шерстинку из твоих ловушек», – клялись ещё совсем недавно манси перед охотой на морде медведя. Для северных жителей территория родового угодья – свята, это их дом. Для русских (украинцев, татар) дом – это изба, сруб, мазанка, квартира, а для северян дом – сотни и тысячи гектаров тундры и леса.

Что же получается?

А вот что! Живёте вы, живёте – и вдруг утром у себя в доме обнаруживаете неизвестных людей, которые лезут в ваш холодильник, готовят на вашей плите, при этом, ведут себя уверенно, даже нагло, считая, что и холодильник, и плита – как минимум общие. И если вы сами выгнать их не можете (а вы не можете), то остаётся обратиться в полицию (к государству) за помощью. А государство тоже заинтересовано в вашем холодильнике, и единственное, что оно может – заставить платить непрошеных гостей за убытки, причинённые вам и вашему «холодильнику». Вот отсюда такое требовательное, потребительское и неуважительное отношение ненцев и хантов к нефтяникам и газовикам – к тем, кто пришёл к ним в «дом» без спросу и копается в их «холодильнике».

Справедливости ради нужно заметить, что они сами когда-то так же пришли в чужой «дом» без спросу, и «хозяев» (сиртя и лопарей) так же не любили и, скорее всего, извели, а женщин забрали себе.

Сегодня есть существенные различия: нефтяники и газовики не претендуют на оленей, женщин и тундру. И уже не первый десяток лет во всех нефтегазодобывающих компаниях есть отделы по работе с коренными национальностями. Чтобы ханты и ненцы позволили работать на своих территориях, нужно с ними хорошенько договориться. И это не ящик водки, а это бензин – тоннами, снегоходы – десятками, электронная техника – без счёту, оружие – на каждого, сахар и мука – мешками. И не разовыми вбросами, а регулярными поставками. От водки они тоже не отказываются – слабы, но предпочитают не водку, а спирт, а если нет спирта, одеколон. Рыба в бассейне Пура и Оби в основном больна, и ханты, ненцы и манси почти поголовно заражены описторхозом. А описторхов, считают они, время от времени нужно травить, – паразиты живут в печени, – а спирт, по их мнению, – лучшее лекарство. Но правильный ненец сегодня не пьёт. И таких всё больше.

Значит, – продолжал рассуждать Шурка, – они столкнулись с лесными ненцами, с которыми ещё не сложились товарно-обменные отношения. Отсюда их вызывающее поведение: ведь мы для них – чужаки, вторгшиеся в их пространство. В таком случае, как ни посмотри, это не ненцы «бурые», а это мы – наглые и бесцеремонными. Однако изменить что-либо в наших отношениях в ближайшем будущем, скорее всего, не получится.

Тем не менее ненцы не всегда суровы к чужакам – иногда они проявляют снисходительность. Да и в целом живётся им в России неплохо: за последние сто лет их численность увеличилась с пятнадцати до пятидесяти тысяч, то есть более чем втрое. Это серьёзный прирост, учитывая тяжёлые природные условия, в которых им приходится жить.

По праздникам и в выходные они часто приезжают в города и посёлки – на рынок торговать рыбой. Выглядят при этом весьма колоритно: малица – куртка из оленьих шкур с капюшоном и рукавицами; поверх неё синяя ткань, расшитая традиционными узорами; цветной наборный пояс – ни, на поясе нож в ножнах; на ногах меховые сапоги – пимы. В праздники они приезжают на оленях.

И всё это маскарад. Продуманный образ, рассчитанный на «белого человека». Маркетинговый ход: чтобы мы обратили на них внимание. У кого вы купите мороженую рыбу – у обычного продавца в дублёнке или у ненца в малице, а? Ясно, у кого! Потому что ненец и хант знают в этом толк. Они точно скажут, где «есь рыпа».

Теперь что касается «настоящих» хантов…

Как-то Шурка побывал в гостях у друзей Гришки Бевзенко. Обычная, ничем не примечательная семья. И только потом узнал, что хозяйка – чистокровная хантыйка. Белобрысая, худенькая, с голубыми глазами и курносым веснушчатым носом, она скорее похожа на финку… или эстонку. Впрочем, тут удивляться нечему: ханты принадлежат к финно-угорской группе.

Много таких хантов и манси, которые уже давно живут бок о бок с русскими и придерживаются «русских» традиций.

А русские кто? А русские – это национально-толерантные славяне с финно-угорской же и тюркской примесями в крови (генетики отчаянно отрицают тюркскую составляющую), и именно толерантностью русские всегда отличались от других славян. Ибо по-другому нельзя, только все вместе – славяне, тюрки, финно-угры – мы и есть Россия. Коренные национальности нашей огромной страны.

А теперь, собственно, о гидрониме Тету-Мамонтотяй.

В Республике Коми есть речка, которая называется Мамон-Ю. Название переводится однозначно: «Мамонтова река». Слово «мамонт» мансийских корней: «манг онт» – «земляной рог». Кости мамонтов на Севере известны издревле. От манси слово пришло в другие финно-угорские языки (коми, хантов) и в русский. А уже из русского разошлось по всему миру. (Гордитесь, россияне! Мамонты – наши звери!)

Но озеро всё же не про мамонтов, ненцы мамонтов называли «земляными оленями» – «хор-я». Название озеро берёт от лесного ненецкого «Чет'ма то'дяй» – «Большущее озеро с местом выхода из воды». Вот и всё.

И всё же жаль, что Славкина догадка оказалась лишь догадкой. Было так романтично думать, что на этом замечательном озере когда-то давным-давно жили прекрасные звери – мамонты. Но… Нет. Не получилось, брат!