Ванька вернулся из Австралии в Швецию и, прислав эсэмэску, затащил Шурку в WhatsApp. Он бы мог его затащить и из Австралии, не в этом дело. Он бы мог затащить его даже в проклятущий Viber, и не в этом дело тоже. Просто Ванька по жизни обязательно куда-нибудь Реброва затаскивает. В Стокгольм к нему Шурка впервые поехал за границу, к нему же он впервые поехал в Южное полушарие – в Сидней. До Ванькиного отъезда в столицу у Реброва мыслей перебраться в Москву даже не существовало, но, когда Ванька укатил в Москву, Шурка заскучал, затосковал и стал всерьёз подумывать: не пора ли?

Такое необыкновенное, прямо-таки судьбоносное влияние имел на младшего Реброва Ванька Дьяков. Временами Шурка пытался оказать сопротивление, но в итоге сделать с собой ничего не мог и вёлся на понты, как мальчишка.

«Саныч, ты чё до сих пор не в вотсапе? Саныч, это современно и удобно!» Шурка про эту болталку слышал и от знакомых, и от друзей, и от сына, но только после Ванькиной эсэмэски установил его себе. Слаб человек. Слаб…

Так же в конце прошлого века, в феврале двухтысячного, Ванька стал подбивать Шурку пойти в лыжный поход на Пай-Ер. Есть такая гора на полярном Урале – полторы тысячи метров высотой. Ванька туда собрался с друзьями-альпинистами, коих в Северном, совершенно равнинном посёлке, в те времена было удивительно много. Взять того же Колю Ложкарёва. Николай «коллекционировал» самые высокие вершины материков и континентов: Эльбрус, Килиманджаро, Аконкагуа, Мак-Кинли, Косцюшко… С Эверестом у него не задалось, а так даже в Антарктиде побывал на Массиве Винсон. Шурка, было дело, пару раз провожал Николая в горы – от Ваньки из Москвы, случайно оказавшись в командировке. Чуть талисманом не стал: если Саныч проводил и выпил напутственную рюмку, то всё будет ништяк. Всё и было «ништяк». А вот на Эверест не проводил…

Сам Ванька – тоже конченый альпинист. Взгляд блуждающий, лицо обгоревшее, за дверью рюкзак размером с хозяина. Он даже песни туристские под гитару пел.

В 80-х Шурка уже видел таких.

Короче, в двухтысячном команда из Северного во главе с Ложкарёвым, собравшись на Пай-Ер, решила прихватить с собой и Шурку.

На полярном Урале Шурка уже бывал, на Хальмер-Ю, но тогда стояла ранняя осень, и снег только-только начинал ложиться на сопки. Однако полярный Урал зимой – испытание суровое, к нему вот так, встав утром в воскресенье в семейных трусах, обычный человек не готов. Даже если у него имеется опыт зимних полевых работ. Даже если он тренируется. Даже если начисто безумен. Но Шурка, которому без полевых работ в жизни на Севере стало чего-то не хватать, согласился. Тем более разговоры о лыжном переходе со Славкой из Северного в Салехард (была такая у старшего завиральная идея) так разговорами и остались.

Ванька вызвонил Реброва за месяц до отъезда на Пай-Ер и спросил: «Саныч, ты умеешь ставить палатку на леднике? А ночевать в ней? Нет?! Надо учиться!»

Надо так надо… А где, спрашивается, в равнинном Северном можно взять ледник?

Рассмотрев вопрос со всех сторон, парни логично предположили, что большое озеро вполне может его заменить.

Рядом с Северным три больших озера.

На севере, в километре от посёлка Кан-То – большое, точно подходящее, но восходители его вычеркнули сразу, слишком близко от посёлка – никакого экстрима.

В одиннадцати километрах от посёлка располагается уже известное озеро Белое – длинное, узкое, с высокими берегами. Однако горный ледник подразумевал большие открытые пространства, к тому же, как помнится, у Шурки были свои особые отношения с этим озером зимой. И Белое тоже вычеркнули.

Оставалось третье, с загадочным названием Тету-Мамонтотяй. Что сие название означало, не знал никто. Одно было известно, что «то» по-ненецки – «озеро». Как-то Славка, выпендриваясь перед девушками из краеведческого музея, уверял, что название переводится как «озеро, через которое мама переправлялась на мамонте, и мамонт сломал себе ногу».

Располагается озеро в восьми километрах к югу от посёлка, на болотистой равнине. Огромное – восемь километров на четыре – оно практически полностью лишено человеческого внимания. Лишь зимой редкие рыбаки заезжают за щукой, а летом туда и вовсе не добраться.

На Тету-Мамонтотяй они и решили идти ставить палатку на «ледник».

Утро в намеченную субботу выдалось настоящим зимним праздником – чуть ниже двадцати, солнце на снегу, и тишина.

Читатель, наверное, обратил внимание, что многие события в книге происходят в «прекрасное морозное солнечное утро» или в «солнечное, тихое, по-апрельски тёплое утро», что означает только одно: в «метель и пургу» на Севере геройские подвиги совершают только работники «Латдорстроя» – остальные для подвигов выбирают более подходящую погоду.

Так вот. То субботнее февральское утро было, как из зимней открытки: мороз, солнце, и ни малейшего движения воздуха. Парни с двумя комплектами лыж, двумя большими рюкзаками – в рюкзаках спальники, палатка, валенки, смена одежды, еда, термосы, примус, бензин (бензин! запомнить) и спирт («Спирт мы, Саныч, берём на крайний случай, исключительно в медицинских целях!») – дожидались машину Ванькиного друга.

Друг приехал в девять. Будущие восходители распихали лыжи и рюкзаки по салону и багажнику, сели и поехали на каэску – компрессорную станцию Газпрома, расположенную в километре к югу от посёлка, на промзоне. Приехали к краю леса, оттуда в сторону болота тянулась лыжня: нормальные люди на нормальных лыжах делали нормальные лыжные прогулки по лесу, доходили до болота, разворачивались и усталые и довольные возвращались домой. Но это не про Шурку с Ванькой! Этим – дальше.

Выгрузившись, они переоделись, встали на лыжи и потихоньку пошли.

Что хорошо в лыжном туризме – да и в альпинизме тоже – никто тебя не гонит. Основной девиз: «поторапливайся не спеша» (или, как говорят танзанийские горные гиды: «поле-поле»). Бегать – не то чтобы не надо, бегать – крайне вредно. Сначала ты быстро идёшь, потом сильно потеешь, потом немного продует, потом слегка замёрзнешь, а потом… всё – «кирдык»! Переохлаждение на высоте – вещь опасная. И дышать интенсивно на морозе тоже вредно, тем более в горах. В теории альпинист-лыжник должен быть сухим, с несбитым дыханием, спокойным и уверенным. Но то в теории…

Минут за пятнадцать-двадцать парни перебрались на другой край леса. Лыжня, круто завернув, весело убежала обратно, а они встали на редколесье перед болотом. Рям – так называется подобное ландшафтное образование: уже не лес, но ещё и не болото. И это плохо. На болоте в феврале наст плотный – иди как по шоссе. В лесу снег рыхлый, его, не задумываясь, нужно тропить. А на ряме он то глубокий и рыхлый, а то глубокий и с тонким настом: сплошное мучение, всё время в напряжении, не знаешь, когда и где провалишься. Тропить нужно по очереди, один идёт, проваливаясь, второй следом, первый выдохся – второй встаёт на его место.

Первым пошёл Шурка. Метров через двести уступил Ваньке. Теория, как ей и положено, не работала – взмокли оба. Следующие триста метров шёл Ванька. Потом ещё сто – Шурка… и они выгреблись на болото. Дальше пошло веселее.

Погода стояла не просто хорошая, погода была отличная! Воздух прогрелся до плюса, штиль, яркий, бесконечно яркий белый снег, слепящее солнце, звенящая тишина и полное спокойствие. У Джека Лондона это называлось «White silence» – «Белое безмолвие».

Через два часа встали перекусить и попить чаю. Сидеть на болоте не на чем – перекусывали стоя, только рюкзаки сняли. Да и не рассидишься, воздух прогревается только сверху, понизу придавливеат мороз – и ноги без движения в лыжных ботинках застывают за двадцать минут до полного окоченения. Перекусили и двинулись дальше, впереди ещё один перелесок – и снова тропить.

В движении они ориентировались по космическому снимку, который Шурка заблаговременно распечатал из Интернета и изучил, в пространстве при этом сверялись с вышкой пункта триангуляции (GPS тогда ещё в телефонах не было, да и телефонов тоже). Сколоченная из брёвен острая пирамида высотой тридцать метров отчётливо выделялась на горизонте километрах в десяти к югу. По крайней мере, Шурка мог её разглядеть без труда, хоть и очкарик.

Но когда Ванька встал тропить, Шурка заметил, что того уводит вправо. Он остановил друга, ткнул палкой в вышку: «Вань, видишь?» Ванька поднял голову и кивнул. «Вперёд!» Через десять минут Шурка снова глянул на горизонт: и снова они загнули, но теперь влево. «Ваня, где вышка?!» – «Где?» – «Вон!» – «А-а-а-а…» Через две минуты Ванька загнул вправо. Не видел Ваня вышки. Притворялся, что видит, а сам не видел.

Дьяков – альбинос, и со зрением у него проблемы. Как-то Шурка расспрашивал Ваню: как он ходит в горы, там же самая круть – встать на вершине и обозреть всё вокруг. «Я на вершину беру фотоаппарат, – отвечал Ванька, – и делаю панорамную съёмку вслепую, а дома рассматриваю на компе». Хитрый Ванька! Ох, хитрый…

Хитрый, но, если они хотят вовремя выйти к месту ночёвки, похоже, тропить Шурке придётся одному. Ночёвка намечалась метрах в ста от южного берега – до неё ещё нужно пересечь болото и пройтись по озеру по дуге. На круг более тринадцати километров, но на меньшее они и не соглашались.

К пяти «альпинисты» прибыли на точку. Солнце, разгоняясь, катилось к горизонту, а с ним и температура. Срочно нужно ставить палатку и запускать примус.

Встали. Сбросили рюкзаки, достали валенки, переобулись. Собрали палатку. Палатка – двухслойная тканевая пирамида со стальными прутьями – рёбрами жёсткости. Закрепили, закрутив в лёд десятисантиметровые винты-ледобуры. Сложили в палатку вещи. Делали всё быстро, бегом. Ванька суетился и приговаривал:

– Щас, Саныч, заведём примус, прогреем палатку и будем ужинать! Я киселя наварю. Хочешь киселя, Саныч?

– Отвали, Вань! – Шурка уже подмёрз. – В палатку, в тепло хочу!

Палатка меленькая, места – только-только паре человек разложить спальники и переспать. «Альпинисты» влезли в нее на половину, оставив ноги снаружи (валенки снимать холодно), и ворошились теперь, как два жука в стакане. Шурку согревала мысль, что сейчас Ванька заведёт примус, и они, наварив каши и киселя, наедятся до отвала, а потом в тепле будут обсуждать новости теории эволюции или возможность осуществления межзвёздных полётов. Ванька – он тоже, того, в душе космонавт. Кстати, самый его жёсткий отрицательный отзыв о человеке: «С таким к звёздам не полетишь!»

– Саныч! – Ванька говорил глухим голосом, с головой влез в рюкзак. – Я бензин не взял…

Вот, мать! и лети с таким к звёздам!

– …в примусе немного бензина осталось – на кашу не хватит… – Ванька выбрался из рюкзака. – Но кисель мы сварим. И греться нечем… Саныч, ты куда? Саныч!

Шурка выбрался из палатки.

Развести костёр на льду невозможно… Для этого они и взяли примус. И бензин. Точнее, нет – бензин они не взяли…

«…ать! …ать! …ать!» – матерно думал Шурка, вышагивая к берегу. А если нет бензина, может быть, всё-таки дровами? А их где взять?

Снега возле берега ожидаемо оказалось по пояс, и сколько-то пройти Шурке не удалось, но он к этому был готов: на Белом уже «плавал». Прямо на берегу Ребров отыскал пару небольших сухих стволов сосны и ворох прошлогодней травы. Хорошо бы, конечно, развести костёр на берегу, но для этого надо расчистить снег. А для этого нужна лопата! «Опыт зимних полевых работ… Опыт зимних полевых работ…» – Бесполезен весь этот опыт в пешем туризме! На полевые космогеологи вывозили вертолётами и вездеходами на четверых человек – полтонны груза! Топоры, лопаты, бензопилы, печки, аккумуляторы, армейские палатки… На себе такое не попрёшь.

Выругавшись ещё раз, Шурка всё же подтащил дрова к палатке, сложил «колодцем» и поджёг… Всё ожидаемо утонуло в растаявшем льду минут через пять. Тету-Мамонтотяй! (О! А может, ханты так ругались? «Тету-Мамон-то-тяй!»)

Но пока Шурка ходил туда-сюда, пока возился с костром, Ванька времени не терял. «Саныч, завязывай! – выкрикнул он. – Я всё сделал. Заползай».

Шурка влез.

О! В палатке заметно потеплело, а главное, стало светло – Дьяков наварил киселя и к потолку приделал фонарик: пока копошились – уже и стемнело, а тут свет… Комфортно стало в палатке! Хорошо.

Сели ужинать.

– Саныч, я тут подумал: может, уже наступил тот самый критический случай? Хлопнем по маленькой? В чисто медицинских целях?..

Шурка возражать не стал. В чисто медицинских же целях. Хлопнули. Закусили холодным мясом. Потекло, растеклось, потеплело… Всё-таки замечательная вещь – спирт! Жизнь налаживается! И тут с потолка упал фонарик и потух.

– Фонарику писец, – через пару минут возни констатировал Ванька. – Но ты, Саныч, не волнуйся: у меня ещё свечка есть.

Достали свечку. Зажгли… И обнаружили, что, пока ковырялись с фонариком и рюкзаком, опрокинули котелок с киселём и весь кисель равномерно размазали по палатке и спальникам. А Шурка ещё удивлялся: чё всё под руками такое скользкое? Тету-Мамонтотяй! Он вдохнул-выдохнул и задом сдал из палатки на воздух, перекурить. Нервы ни к чёрту.

Над ними сверкало и переливалось звёздами вечное небо. Красота! Божественная красота. Южного Креста только не видно. Ну да, откуда же ему тут взяться? Северное полушарие. Но с такими друзьями вряд ли Шурка увидит Крест. На севере на возвышенности световыми столбами отчётливо выделялась промзона.

«А может, плюнуть и вернуться?..»

Посёлок казался таким близким, тёплым и родным.

«Не, ни фига, – пресёк свои предательские мысли Шурка, – через лес не пройдём, темно, заблудимся… Во попали… Тету-Мамонтотяй, Тету-Мамонтотяй, Тету-Мамонтотяй и ещё сто тысяч раз Тету-Мамонтотяй».

– Саныч, надо в спальники заползать, – позвал Ванька из палатки, – а то окочуримся.

Заползли. Тепло. Или почти тепло. И время уже девять. Но спать неохота. Совсем неохота… Неохота спать… Неохота… Спа… Совсе…

Очнулся Шурка оттого, что рядом кто-то надрывно кашлял. Прямо разрывая лёгкие, так крупозно кашлял. И тут он с удивлением обнаружил, что это он сам. И ещё Шурка понял, что замёрз. Сильно. Очень. Ванька безмятежно дрых в гагачьем пуховом спальнике, а он – Шурка… «Спит, зараза… тепло ему, а я тут в синтепоне околеваю», – жалел себя Шурка. Он выбрался из спальника, что-то на себя нацепил, надел валенки и выполз из палатки. Кашель не прекращался. Шурка сделал пару кругов вокруг палатки трусцой, чтобы согреться. Лыжи стояли, воткнутые в снег, и подмигивали креплениями – мол, давай, пошли… И мысль в Шуркиной голове забилась настойчивее: «Так может, ну его всё на хрен?!» Мороз, по ощущениям, градусов двадцать – двадцать пять. «Не… – снова пресёк себя Шурка, – не дойдём… Заплутаем в лесу, замёрзнем, к собакам… И вообще, так настоящие альпинисты не поступают!» – и Шурка показал креплениям из кармана фигу.

– Саныч, лезь в мой спальник, я в твой перебрался.

От добрый Ванька… от добрый! Хрустя замёрзшим киселём, Шурка забрался в палатку, влез в Ванькин спальник и отрубился.

В следующий раз из спальников они выбрались уже в семь. На силу дождались рассвета. Остатки бензина запустили на чай – в термосах всё давно остыло. Попили чаю, остатки перелили в термос. Солнце медленно тянулось из-за горизонта.

– Саныч, давай сниматься, а то чё-т холодно стало…

«Да ладно? – ёрничал про себя Шурка, пакуя рюкзак. – Тепло же всё время было… А теперь похолодало, значит…»

Свернули спальники, стряхивая остатки киселя, переобулись, сунули в рюкзаки валенки. И тут выяснилось: ледобуры, крепящие палатку, вмёрзли намертво. Ну, твою же мать!

Минут десять они потратили на то, чтобы раскачать их, а ногам тем временем в лыжных ботинках приходил капец. Простучав топориком и выкрутив ледобуры, они свернули палатку и рванули так, словно сам чёрт за ними гнался. Через полчаса, перейдя болевой порог, оттаяли ноги, и «альпинисты» снизили темп.

Возвращались они другим путём, намеченным ещё перед выходом: по накатанной снегоходами рыбаков и охотников лесной дороге.

А чего же они к озеру этой дорогой не пришли, спросите вы? Так это же было бы легко! Так и ночевать можно было в лесу! Но они же «ночёвку на леднике» отрабатывали. Они же альпинисты!

Двести тысяч раз Тету-Мамонтотяй!

На входе в лес возле охотничьей избушки они повстречали молодёжь – парня с тремя девушками. У парня было ружьё, а спичек не было. Они провели ночь в лесу без огня.

«Смотри-ка, не одни мы дебилы…» – заметил Шурка, и на душе у него потеплело.

Выдали детям запасные спички; для чего Ванька снова влез в рюкзак и весь его переворошил. Попили чаю и рванули дальше.

Следующие десять километров до автобусной остановки ничем примечательным отмечены не были. Дошли – и слава богу! С автобусом тоже повезло: приехал, как только сняли лыжи. Уже в автобусе после продолжительной паузы Ванька подвёл итог:

– Хреновые мы альпинисты, Саныч…

Шура не ответил ничего, а только подумал: «Кто бы, Ваня, спорил! Это ж Тету-Мамонтотяй!»

Под занавес, уже вечером, Ванька позвонил и сообщил, что не только спички оставили они ребятишкам, но и спирт у них забыли. Видимо, в чисто медицинских целях.

Полный Тету-Мамонтотяй!

На Пай-Ер Ребров не пошёл. Не сложилось. И не пожалел, зная, как несладко пришлось Ваньке с товарищами. Мороз и пурга, которая срывала со склона палатки и людей, хотя те крючьями пытались закрепиться на леднике.

Ванька не заострял в своих рассказах внимание, пригодился ли ему тетумамонтотяйский опыт. Возможно, и пригодился. Всё-таки палатку ставили почти на леднике. Но на Тету-Мамонтотяй они сходили… сами честно признавались – как последние мудаки!

«Убивать из рогатки нужно таких альпинистов! – буйствовал Славка. – В детстве! Чтобы ни себя, ни родственников не мучили!»

А Южный Крест Шурка таки увидел. Ванька и показал – тринадцать лет спустя, в Сиднее. И в альпиниста Шурка «поиграл» по-настоящему, но это уже позже, в 2014-м. И что означает «Тету-Мамонтотяй» – он тоже узнал.