Праздник Святого Рождества Христова – необыкновенный праздник, праздничный праздник. У полуверующего северного контингента он вызывал предчувствие наступающей весны, пусть еще неимоверно далёкой, но всё же уже ощутимой, а также приятного ужина и содержательного времяпрепровождения. К 6 января народ уже успевал отдохнуть от новогоднего стола (в середине девяностых ещё не было двухнедельных каникул) и отмечал Рождество по-северному широко и хлебосольно. В Бога, конечно, при этом особо не верили, как-то отвыкли за время советской власти… или не привыкли, но Праздник отмечали!

Если в 91-м Шурка встречал Праздник на Вынгаяхе (ожидая, дойдут латыши или не дойдут), то в последующие годы Рождество отмечалось как положено – в кругу семьи. Младшие Ребровы обыкновенно праздновали у старших – 7 января ещё же и день рождения у племянницы, Сашки. Но в 96-м старшие уехали на январские праздники в Самару, и выбор, где праздновать, пал на новых друзей Сони – Калачёвых. Не в последнюю очередь ещё и потому, что рядом с их частным домом была единственная в посёлке небольшая деревянная церквушка, куда все собирались пойти ближе к полуночи.

(Лишь через шесть лет в посёлке построят новую, большую, каменную церковь.)

Кроме Ребровых к Калачёвым собирались Луконины – Валера и Вера. Личности в Северном известные – Валера позже станет главным энергетиком Северной нефтяной, но и тогда он был уже человек немаленький. Вера работала вместе с Соней и Таней Калачёвой.

Ребровы заявились к Калачёвым часам к семи.

Как там по правилам сочельника? «Не есть до первой звезды»? Но на Крайнем Севере это правило звучало несколько парадоксально. В начале января первая звезда, если нет пурги, появляется часа в два дня. Праздновать можно прямо с обеда – ещё на работе. Учитывая некоторую вольность северных нравов, так многие и поступали, приходя домой уже в приподнятом настроении…

Когда пришли Ребровы – звезда давно была на месте. Четверо двоих не ждут. И все сели за стол. А к восьми подтянулись и Луконины…

…Застолье было в самом разгаре…

Стол ломился: Татьяна – хозяйка хлебосольная, да и Соня с Верой принесли с собой всякие собственного изготовления деликатесы: грибочки, баклажанчики, салатики, рыбку; алкоголя тоже вдоволь: не начало девяностых… Женщины активно обсуждали свои темы, а мужики успели поговорить: и «за политику», и про автомобили, и про футбол, – Шурка терпеть не мог ни того, ни другого, ни третьего, – но тут остановились на выпивке.

Уже пару лет как в стране появилось много всяких иностранных алкогольных напитков, о которых в стародавние советские времена знали лишь из кино. Виски, джин, ром… Хотя нет, про кубинский ром и сигары в семидесятые знала вся страна: тогда Куба расплачивалась с СССР сахаром и этими деликатесами, которые, кстати говоря, наш народ не понял, не принял и не оценил.

– А я вот текилу никогда не пробовал… – пожаловался хозяин.

– Что, совсем? – пробасил Луконин, закусывая грибком очередную рюмку. Бас у него был густой, как у парохода. Такая особенность организма у него, возможно, выработалась за время прохождения срочной службы в военно-морском флоте.

– Как можно не пробовать «совсем» или «не совсем»?! – обиделся Володя.

Валера и Шурка переглянулись.

– А хочешь, мы сейчас текилу сбацаем?.. – предложил Луконин.

– Ага… Сбацаете… Как же это вы её сбацаете?

– Текила – это кактусовая водка, да? Щас сбацаем!

Дом у Калачёвых с большой остеклённой верандой – у них там росли-цвели полсотни всяких домашних растений, а в кресле жила догиня. Догиня тут ни при чём, но в углу возле кресла на тумбочке стояла здоровенная опунция с листьями-ладошками, утыканными длиннющими иголками. Её-то заговорщики и взяли в качестве исходного сырья для приготовления текилы.

Шипя и матерясь, они отрезали пару «ладошек», осторожно плоскогубцами вырвали большие трёхсантиметровые колючки. Полотенцем отчистили зелёные лапы от мелких колючек, которые в изобилии растут вокруг больших, порезали в мелкую лапшу и сложили в кастрюлю.

– Главное, – комментировал Луконин, поливая водкой содержимое кастрюльки, – сколько выдерживать настой. Если меньше года, получается «серебряная»… если больше трёх, то «золотая».

– А если больше года, но меньше трёх? – Володя с сомнением рассматривал зелёную бурду.

– Если больше г-о-о-ода… А на хрена тебе больше? Мы чё, ждать будем?! Мы делаем ускоренный вариант. Будет северная текила! Марля у тебя есть?

– Есть.

– Тащи – фильтровать будем.

Володя сгонял в соседнюю комнату и притащил марлю для глажки брюк:

– Пойдёт?

Луконин придирчиво посмотрел на свет:

– Пойдёт! Давай ещё одну посудину… Шур, ты лить будешь – а я отжимать…

И процесс пошёл…

Через пять минут в стакане, мутно поблёскивая, колыхалась непонятного цвета жидкость, нисколько не напоминающая приличный напиток. Любой приличный.

– Это чё, текила? – засомневался Володька.

– Ага! – хором соврали самозваные «маэстры текийлеры», так называют в Мексике мастеров текильных дел.

– Ещё нужны лайм и соль, – сумничал Ребров. – Где-то я читал, дипломаты так пьют, с лаймом и солью. «Лизнул-куснул-выпил», – нагло переврав последовательность, он нюхнул напиток и скривился.

– А лайм – это чё? – насторожился Володя.

– Лайм – это такой зелёный лимон, – авторитетно, как энциклопедия, сообщил Луконин.

– Как зелёный? Неспелый, что ли?

– А хрен его знает. Я у тебя видел обычный – тащи! – махнул рукой Луконин.

Лимон Валера нарезал тонкими ломтиками и аккуратно разложил на тарелочке, а Володьку ещё раз отослали за солонкой.

– Ну, мужики, – Луконин на правах главного маэстро разлил по рюмкам получившуюся мутную жидкость, – хлопнем домашней текилки?

– Как там, – заволновался Володя, – лизнул-куснул-выпил? А лизнул как?

– Вот сюда, на левую руку, насыпаешь щепоть соли, – со знанием дела Ребров обучал Володю (литература плюс интернет – сильная штука!). – Ею же берётся кусочек лимона, а в правую рюмку…

– Все готовы? – Луконин держал рюмку по-гусарски. – Вздрогнули!

Володя честно лизнул, куснул и выпил. Маэстры замерли с открытыми ртами. Через мгновение лицо у Володи поплыло и перекосилось, он рванул дверь и с шумом выскочил на двор. Луконин кивнул Реброву, и они, не сговариваясь, выплеснули рюмки в многострадальную опунцию.

– Тьфу, гадость какая… – морщась и кривя лицо, выдавил из себя Володя. – Его передёрнуло. – Она чё, такая горькая и должна быть?

– Может, кактус не того сорта? – осторожно предположил Ребров.

– Что значит «не того»?! Кактус – он и в Африке… в смысле – в Мексике кактус! – пресёк зарождающиеся разброд и шатания Луконин. – Такая вот она, текила. Виски пробовали? Самогон самогоном! Дрянь они там пьют… Дрянь! Пошли водки хряпнем! Девчонки заждались… И в церковь пора.

– …Нет, вискарь, конечно, дрянь, но не такая же… – вслух рассуждал Володя по дороге в комнату. – Чё-то мы не так сделали…

– Лайм нужен, лайм – он сильнее вкус перебивает…

– Точно! – подтвердил Луконин. – Без лайма, потому так хреново!

– Что ни говори, а всё-таки наша водка лучше! – уверенно, как уже человек опытный, теперь пробовавший текилу, сделал вывод Володя, разливая по рюмкам ледяную родную белую.

– Спрашиваешь! – хором согласились Валера и Шурка и выпили.

– Мужики, а вы что с кактусом сделали? – Татьяна стояла в дверном проёме и держала марлю с отжатым «листом» опунции…

Таня умерла через три года. Поздней осенью. Володька принёс с охоты уток, она взялась их ощипывать – неудачно наклонилась и потеряла сознание. Врачи скорой – а они прибыли через десять минут – констатировали обширный инсульт. Через три дня Таню отключили от искусственной вентиляции лёгких – к тому времени её мозг уже умер.

Было ей сорок два. Север не щадит своих детей… Обыкновенная жизнь и обыкновенная смерть.