По небу тучи бегают, дождями сумрак сжат,

Под старою телегою рабочие лежат.

И слышит шёпот гордый вода и под и над:

«Через четыре года здесь будет город-сад!»

Как-то уже в бытность начальником отдела в Северной нефтяной компании, Шурка – к тому времени целый «Александр Александрович» – на первое апреля придумал разыграть коллектив. Пришёл на работу и объявил:

– У посёлка в овощехранилище пропадает картошка! Посёлку нужна наша помощь. – В кабинете повисла тишина. Десять пар глаз напряжённо всматривались в начальника, пытаясь разгадать, как же они сейчас начнут помогать посёлку? – Администрация компании, – продолжил Шурка, мерно расхаживая вдоль столов, – предложила выделить по одному человеку от пяти сотрудников для оказания помощи посёлку… – Шурка сделал паузу. Слышно было, как за закрытой дверью в серверной гудят вентиляторы. – Все помнят, как на овощебазе перебирать картошку? – строгим голосом поинтересовался он.

Основной коллектив тридцати-сорока лет от роду забубнил: «Конечно, помнят… неужели опять?!»

Молодёжь – Максим (молодой специалист, выпускник Тюменского госуниверситета) и Майечка (восемнадцатилетняя балда, красавица-блондинка с пышным бюстом) – стояла и непонимающе хлопала глазами. Что такое перебирать картошку в овощехранилище – ей даже в кошмарном сне не снилось.

– Я вижу, некоторые в нашем коллективе не помнят, а точнее – не знают, что такое овощехранилище, – развивал тему Шурка. – Предлагаю послать на спасение картошки двух наших самых молодых, не побоюсь сказать, лучших сотрудников. Есть другие предложения?

Коллектив быстро смекнул, что крайних нашли, согласился и стал расходиться по местам. Майечка и Максим стояли в нерешительности – было видно, что, если их не взять в оборот, могут и взбрыкнуть.

– Чего стоим? – прищурив глаза, тоном следователя поинтересовался Ребров. – Даю час на сборы. Сейчас девять. Ровно в десять быть здесь – за вами придёт автобус. Бего-о-ом арш!

Молодые нехотя побрели одеваться, что-то бурча про глупость и нелепость. Их, настоящих, всамделишных инженеров, посылать перебирать картошку?! Но Шурка вслед крикнул:

– Работать до трёх – потом, не заходя, домой… И картошки можно будет набрать…

И молодые, совсем успокоившись, ускакали по домам переодеваться.

Пока они ходили, Ребров довёл до коллектива истинную суть вопроса и поздравил с праздником.

Через час Максим и Майечка явились в энцефалитках, сапогах, куртках, с рюкзаками и сумками. Пока бегали, они переваривали смысл произошедшего, пробовали его на вкус – и нашли, что ничего он так… смысл-то… интересный на вкус. Они всё продумали и приготовились, и когда Шурка их поздравил с первым апреля, выражение лиц у молодёжи было, как в немой сцене «Ревизора». До конца ещё не осознав, что их разыграли, Майечка обиженно надула губы:

– Мы чё, не поедем, чё ли?

А Максим и вовсе расстроился:

– А мне мамка велела десять килограммов картошки принести. Где же я её теперь возьму? Коллектив веселился от души.

А были времена, когда это не казалось смешным. Совсем.

* * *

После окончания школы Шурка, как ему было предначертано свыше, поступил в авиационный институт. Поступить туда – престижно, поступить – нелегко, но чтобы стать настоящим студентом, просто «поступить» – недостаточно. Нужно ещё пройти «картошку».

С точки зрения эффективности, уборка картошки руками студентов – к сельскому хозяйству конца двадцатого века никакого отношения не имела. Дурацкий труд в неприемлемых (для цивилизованных людей) условиях. Но таилось в этом действе нечто магическое… Некая инициация, если хотите. Как в африканских племенах. Только после «картошки» ты мог называть себя настоящим студентом. И «картошку» нужно было пройти с честью. До «картошки» ты никто, до «картошки» ты – абитура!

Шуркину абитуру через неделю после начала занятий загрузили в автобусы и повезли в совхоз «Коммунар». Четыре часа в пути – и их выгрузили в студенческом трудовом лагере «Комсомолец».

Лагерь – он и есть лагерь, хоть пионерский, хоть исправительный: два барака на десяток комнат с отдельными входами. В комнатах двадцать двухъярусных кроватей с казёнными матрасами, одеялами и подушками. Окна затянуты полиэтиленовой плёнкой. Под подоконниками – непонятные холодные батареи. В каждой комнате селили по две учебные группы – с делением на мальчиков и девочек. С трёх факультетов – третьего, пятого и шестого (в авиационных институтах факультеты номерные) – набралось около пяти сотен. Приблизительно поровну девчонок и мальчишек. Шуркин, пятый, факультет, радиотехнический, – смешанный, девушек примерно четверть; третий – факультет эксплуатации летательных аппаратов – мужская епархия; а шестой – факультет прикладной математики и автоматизированных систем управления – был «женским монастырём».

Странное дело, математика и автоматизация не являются традиционно женскими занятиями, но в авиационном так сложилось, что изначально мужской шестой факультет, каким он являлся при Шуркином среднем брате, превратился в девчачье царство буквально за пять-семь лет. Парадокс! И мальчики на этом факультете стали большой редкостью, и были они, мягко говоря, созданиями странными – нет-нет, с ориентацией у них всё нормально («никакой») – созданиями тепличными, и на «картошку» таких, от греха, никто не посылал.

Такой прибыл рабочий коллектив. Следует упомянуть бригадиров (студентов четвёртого курса, проверенных бойцов стройотрядов) и администрацию – офицеров военной кафедры.

День начинался в 6.30. Продрав глаза, абитура брела к умывальникам с ледяной водой и к деревянным туалетам на десять очков (или «очок»?). В качестве туалетной бумаги по традиции тех времён использовались газеты. С одной стороны, газеты были органами КПСС, ВЛКСМ, ВЦСПС (органами руководящих в стране организаций), с другой – их нещадно использовали в качестве обёрточной и подстилочной бумаги. Что ещё страшнее – о ужас! – в качестве подтирочного материала (страшно, конечно, для здоровья подрастающего поколения).

Посещение отхожего места было коллективным. Народ молодой, задорный – даже там развлекался как мог. Например, вырывали анонсы и заголовки статей и развешивали на стены. Казалось бы, совершенно бессмысленное занятие, но в нём проявлялся смысл, если к подписи представить некую неприличную картинку с двумя мужчинами, например… э-э-э-э… да всё равно, какую, и тогда заголовки типа: «Не снижаем производственного темпа!» или «Встреча командного состава стран НАТО», или «Обычная жизнь рабочих капиталистических стран» – обретали новый, комичный смысл.

Не смешно?

Это вам сегодня не смешно, а тогда, в Советском Союзе, был такой накал гетеросексуальных отношений, что все ржали, как ненормальные. Конечно, это КГБ всех заставляло…

В 7.00 – ежедневное утреннее построение: абитуру погруппно строили на плацу между бараками. Начальник лагеря – полковник – принимал доклады бригадиров об общем состоянии трудового коллектива: столько-то человек в наличии, столько-то здоровых, столько-то больных. Получали разнарядку на день. Десять минут на совещание и… наконец – долгожданный завтрак.

Кормили однообразно: картошка, картошка… und картошка… Что собирали, то и ели. Нужно отдать должное: картошка была с мясом, но говядина – от старой коровы: с жёлтым жиром, с жилами, жёсткая. Как раз для молодых зубов. К картошке с мясом давали деревенский белый хлеб – свежий и вкусный. На третье – вечный чай из больших алюминиевых чайников. Про чай врали, что с бромом. А как же? Всем же понятно, как-то надо бороться с молодой гиперсексуальностью. Только ни хрена никто в это не верил, потому что не помогал этот бром! Даже если его сыпали…

После завтрака – снова построение, и колонной по четыре к месту работы. Пока шли, балагурили и выпендривались, распуская перед девчонками хвосты. Было весело и задорно. До полей, а располагались они километрах в двух-трёх от лагеря, топали минут тридцать-сорок. Поля огромные – по нескольку километров в длину и ширину; на них рядами через полметра тянулись грядки.

Вначале, пока стояла сухая и тёплая погода, – бывают такие дни в первых числах сентября в средней полосе – картошку копали маципурами, полукомбайнами, которые таскали тракторами «Беларусь». Маципуры подрезали, переворачивали и перетряхивали грунт с кустами картошки, клубни оказывались на поверхности. А дальше…

А дальше в бой вступала абитура. Кто на корточках, кто на коленях, кто кверху одним местом – шли вдоль бесконечной грядки и собирали картошку в вёдра. Вёдра опорожняли в мешки, их ставили кучками по пять-шесть через равные промежутки. Заполненные мешки собирали бригады грузчиков, которые разъезжали на бортовых ЗИЛах.

В грузчики брали исключительно с третьего факультета. Свобода перемещения, возможность выехать в село, купить сигареты и карамельки – делало этих парней в некотором смысле элитой, эдаким «не совсем говном»… среди «полного». Они это чувствовали и борзели. Если мешки ставились слишком часто и не собирались в кучу, грузчики их могли запросто перевернуть. Тогда снова приходилось собирать мешки и стаскивать в большую кучу. Но если сборщики находили тару побольше, для гадов с третьего факультета готовились подарки: «смерть грузчикам» – мешки по семь-восемь вёдер. Месть – она сладка…

Монотонно с утра и до обеда абитура собирала картошку. В час дня всех вели в лагерь на обед. Опять кормили картошкой с мясом, поили «чаем с бромом», а в половине третьего – снова в поле, пока не начинало темнеть. К закату народ приводили в лагерь на вечернее построение. Бригадиры докладывали: сколько каждая группа собрала картошки, сколько вывезено; там же формировали задание на завтра.

И – ужин!

После ужина – дискотека! Каждый день. Обязательно. Разминка для позвоночников. А никто и не сопротивлялся, тем более акустика была приличная – всё же в лагере жили студенты (будущие студенты) радиотехнического факультета, а они всегда трепетно относились к качеству звучания магнитофонных записей. Мальчишки и девчонки резвились на плацу под ритмы «Бони М», «Арабесок», «Эрапшен». И конечно, танцевали медляки.

У Шурки в колхозе была девушка. Так, ничего особенного, просто симпатия… Они даже не целовались – не умели. Танцевали, вместе ходили на работу, иногда, где-нибудь в более тёмном месте, немножко обжимались – Шурка касался женской груди и… – и всё! Стояли суровые времена. Секса в стране не было. Впрочем, некоторые девушки и юноши развлекались по полной. Но то были парни с третьего и девушки с шестого, а детям с пятого оставалось только завидовать более смелым сверстникам. Кабы курсе на третьем… Но авиационный возил только абитуру!

На дискотеке танцевали, общались, а натанцевавшись, шли в свои комнаты: там играли в шахматы, травили анекдоты. В Шуркиной группе был парень из Благовещенска – Виталик Фёдоров (как его в Самару занесло – загадка!) – у него имелась специальная записная книжка с анекдотами. Многие Шурка помнит до сих пор, а некоторые смешны и понятны сегодня. Например: «Как зовут собаку Рейгана? – Рональд!» Про любого американского президента актуально. «Дональд!»

Виталий, Робин Мальцов, Женька Скосырев, Альберт Румер устраивали гитарные концерты. Куда же студенту без гитары? Студенту без гитары никак нельзя… И, конечно, ходили к девчонкам. С гитарами и анекдотами. И девчонки приходили – на гитары и анекдоты.

Два часа вольной жизни. Два часа веселья и развлечений. В десять музыку выключали, давали полчаса на туалет – и отбой. На сон грядущий Виталий запускал пяток анекдотов, но многие, намаявшись за день, отрубались, не дослушав. Серое застиранное бельё на двухъярусных кроватях никого не волновало, всё равно спали одетыми – холодно.

Изо дня в день тянулась такая жизнь.

Некоторые её не выдерживали и бежали из лагеря, написав письмо домой. Сердобольные мамы доставали справки и вывозили «счастливчиков» из лагеря.

Тех, кто уезжал, презирали и ненавидели лютой ненавистью. А как вы думали? Предатели же! Из Шуркиной группы уехал один, потом письмо прислал: «Как вы трудитесь на благо Родины?» Издевался! Письмо зачитывали вслух и клялись никогда не подавать руки. И правда – ему долго пришлось доказывать, что он нормальный парень и уехал по ошибке. Возможно, это действительно была ошибка. Потом они все стали большими друзьями. Но тогда ему мама сделала справку о бронхите, и он свалил. На тот момент – стояла вторая половина сентября – зарядили бесконечные холодные осенние дожди, и как минимум половину коллектива по утрам нещадно бил кашель. Но больше никто не уехал! Никто! Уж лучше кашель…

Дожди… Холодные осенние бесконечные дожди. Сыростью пропитывалось всё. Матрасы, подушки, одеяла, бельё. Даже хлеб и соль в столовой. Всё! Куртки не успевали просыхать. Ребят пытались водить на поля пешком, но по просёлочной дороге ходить было невозможно, на сапоги наматывались огромные комья липкой грязи, и не хватало сил стащить ногу.

Тогда их стали возить на автобусах в объезд, по шоссейной дороге, но выходных и актированных дней всё равно не вводили. Каждый день в 8.30 абитура отправлялась собирать проклятущую картошку.

А потом встали маципуры, не могли больше переворачивать сырую землю, и абитуре выдали вилы, чтобы копала сама. За день выкапывалось не более двухсот погонных метров, а картошку без мешков – их не могли подвезти – оставляли в грязных гуртах под дождём.

В это серое время к Шурке приехали родители. Был грех – он тоже писал домой, – и мама с отцом примчались его выручать. После обеда в комнату к Шурке зашёл бригадир Сергей Губин: Реброва вызывал начальник лагеря. Товарищ полковник полчаса с пристрастием допрашивал Шурку: чего он такого писал домой? Шурка отнекивался. В конце концов, ничего не добившись, полковник оправил его на КПП, к родителям.

О, как Шурке было стыдно! Боже мой, как ему было стыдно! О чём всхлипывающей маме он и выложил с порога. Поговорив с родителями минут двадцать, он забрал, что привезли, и вернулся в барак.

В тот день картошку он не собирал, все уже уехали, и Шурка остался помогать дежурным. Вечером привезённые продукты честно разделили и съели. Полковник ещё раз вызвал Шурку, но, снова ничего не добившись, отпустил. На том инцидент был исчерпан.

В третьей декаде дожди на время прекратились, и жизнь вроде опять стала налаживаться. И дни становились короче – что тоже не могло не радовать. А потом и вовсе случилось знаменательное и радостное событие. Грузчики проштрафились!

К тому времени они совсем обнаглели, стали заносчивыми с бригадирами, грубили офицерам. И тут в один из вечеров трое грузчиков напились. (Интересно, откуда они взяли водку?) Офицеры с дежурными бригадирами застукали их при обходе: в лесу, возле костра, и уже пьяных. На следующий день у парней закончилась «картошка», а вместе с ней первый курс и институт – документы на отчисление готовились «на раз-два», а третий факультет был отлучён от разгрузочно-погрузочных работ.

Судьба какого-то там третьего факультета мало всех волновала – главное, грузчиками стали парни пятого!

Перевод делали по желанию: можно было остаться в сборщиках и по-прежнему собирать картошку кверху жопой – некоторые и остались, но многие решили себя попробовать. Хотелось глотнуть воздуха свободы, разъезжать на бортовых ЗИЛах, запросто покупать в посёлке сигареты и карамельки. И, как оказалось, привилегии на этом не заканчивались. Обычные сборщики мылись в бане два раза в неделю, двадцать человек по двадцать минут. Грузчики могли мыться каждый вечер и практически неограниченное время. И кормили грузчиков лучше, по утрам давали масло и варёные яйца, а вечером позволялось пить сколько угодно чая. Баня и чай – что могло быть лучше?

Но не бывает лёгкой работы на селе. Таскать и забрасывать в бортовую машину мешки по пять-шесть вёдер даже вдвоём тяжело. Мешков-то за день набирался не один десяток. А они были обычными мальчишками по 17–18 лет.

Их разбили на четыре бригады. Первую, в которую попали самые здоровые парни (а двое из них – грузин Сандро и Алик Румер – были «за метр девяносто»), называли Большой бригадой. Экс-грузчики в отместку готовили теперь не только «смерть грузчикам», но и «смерть Большой бригаде» – мешки по десять-двенадцать вёдер (и такие бывают). Я ведь уже писал, что месть сладка?

Четвёртую бригаду, в которую попал Шурка, как самую дохлую, отправили на овощехранилище – под разгрузку. Там было полегче. А после трёх дней они вовсе приноровились и освоились, разделили бригаду на пары: одни в кузове машины выгружали мешки, другие оттаскивали, третьи высыпали картошку – так, чтобы хранилище заполнялось равномерно. Через полчаса менялись. Терпимо.

На четвёртый день к их бригадиру – недавнему дембелю Ромке Валиахметову – подошёл водитель, подкурил от сигареты Ромы и, оглядываясь по сторонам, попросил оставить в кузове шесть мешков картошки.

Предложения – «оставить» или «помочь набрать» – звучали часто. Поначалу никто не возражал. И сами парни, особенно которые жили в общежитии, тоже набрали по полному рюкзаку картошки, готовясь к голодной студенческой жизни. Но в один день администрация устроила обыск и вытряхнула все рюкзаки. Под страхом отчисления картошку в бараки приносить запретили. «Хорошо, – сказала абитура, – не приносить, так не приносить». Но теперь, если кто-то из администрации просил «помочь набрать» пару-тройку мешков, – а однажды приехали комсомольские начальники с инспекцией – картошка набиралась так: вниз шло ведро крупной, следом забрасывались две-три размозжённые картофелины, вдогонку сыпалась пара вёдер мелочи, сверху – опять крупная.

Как могли просящие доверять ребятам готовить мешки с картошкой для себя… после того шмона? Что это? Человеческая глупость? Самоуверенность? Наверное, и глупость, и самоуверенность – качества, присущие идеологическим руководителям того времени, да, впрочем, любого.

А простой Ваня, водитель, попросил пацанов оставить всего шесть мешков и, в отличие от халявной администрации, обещал за это пару бутылок водки – мерило всех ценностей в России. (Вот откуда грузчики третьего факультета достали водку!) От бухла пацаны отказались, но не отказались оставить картошку, только попросили водителя привезти свои мешки – те были подотчётные. А вместо водки… колбасы! Очень хотелось колбасы…

Так водитель и сделал, привёз мешки и палку любительской (где он её достал? талоны же), а к ней присовокупил пять рублей.

В тот день парни на обед не поехали. Сказали, что много работы. А сами запекли ведро картошки (когда трудишься на сборе, быстро обучаешься искусству запекания прямо в ведре – и вкусная получалась!), купили хлеба, трёхлитровую банку молока, сели и налопались от пуза. Отвели душу…

Кормили их однообразно и невкусно, хоть калорий хватало. И все они были хронически простужены. Работали и жили в грязи. Но ни у кого за всё время не случилось расстройства пищеварения. А тут… понос не заставил себя ждать. Парни мучились, но жаловаться в медпункт не ходили – все были научены военной администрацией: «Болеешь? Дежуришь в лагере!» А дежурство – это мытьё полов ледяной (аж руки ломит!) водой на кухне и в бараках, а потом чистка картошки в такой же воде. С такими оздоровляющими процедурами – на следующий день все как один «исцелялись». И они бегали – в туалет, в кусты, в лес – но никому ничего не говорили и работали на разгрузке. Раздобыли активированный уголь, ели упаковками, но работали.

В начале октября снова зарядили дожди. Стало совсем холодно – по ночам температура опускалась до трёх-пяти градусов, пока ещё плюса. Бараки начали отапливать: в непонятные батареи заливалась еле тёплая вода. Спали теперь не просто в одежде, теперь на ноги надевали рюкзаки. Простуда приняла хронический характер. Кашель стал грудным и хриплым. Веселье и оптимизм пропали. Абитура потихоньку начала саботировать. Картошка не убиралась.

Из-за этого ли или по причине того, что закончился отмеренный им срок, их наконец-то вывезли домой. «Картошка» закончилась.

…Сегодня, вспоминая «картошку», Шурка поражается: как вообще их туда отпускали родители? Они что – звери? И как они (студенты) всё выдержали? И что же это за государство такое, если оно своих студентов, своих будущих инженеров, но ещё детей, отправляло работать в такие воистину невыносимые условия?!

Впрочем, тогда вся страна ездила на «картошку». В авиационном отправляли на первом курсе, в политехе – на втором, в «связи» – на третьем. Все заводы и КБ посылали инженеров на поля каждую осень.

И вот что ещё непонятно: куда девалось то несметное количество картошки, которое собирала целая армия с высшим и будущим высшим образованием?! В магазине картошки не было! В домохозяйствах заготавливали её сами, мешками в погреба. Переводили на спирт? Возможно. Водки тогда было много…

И ещё вопрос: зачем колхозы и совхозы сажали столько картошки, если не могли сами убрать? Уже после окончания института Шурку, свершившегося, истинного молодого специалиста, оправили в апреле на посевную. И он там у тракториста поинтересовался: «Вы на хрен столько картошки сажаете, если сами убрать не можете?» Знаете, что тот ему ответил? «А если мы сами всё сможем убрать, куда будут студентов присылать?»

И только сегодня Шурка понял, что главной целью была не картошка (капуста, хлопок), нет! Главное было – построить народ. Чтобы по первому зову Партии он поднимался на любое дело и – что ещё важнее! – не рассуждал.

Да, тогда все воспринимали «картошку» как норму.

Да, абитура гордилась, что прошла «картошку».

Они действительно становились настоящими студентами, вполне ответственными людьми, а учебные группы после «картошки» становились сплочёнными коллективами – и уже на следующее лето в стройотряды ехали готовые боевые строительные бригады. Всё было так.

Прошло почти сорок лет. Шурка на Севере прожил почти двадцать. Он до сих пор считает, что именно «картошечная» закалка позволила ему не только выжить на Севере, но и с честью пройти полевые работы – с морозами, дождями, холодом и мошкой. И он до сих пор вспоминает то время как одно из самых лучших, самых светлых. А как иначе? Ведь они тогда стали настоящими студентами!

Настоящими! Советскими! Студентами!