В доме Бочарниковых с утра на удивление тихо и спокойно. Бабка чуть свет со старшими девчонками в лес отправилась, за ягодой. Жена Евдокия – в керосиновую лавку, не скоро вернется. Самую младшенькую сестре Анне подкинула – понянькаться. Той в радость. По дороге еще обязательно к какой-нибудь подружайке своей заглянет. Так что пара часиков у Николая в запасе имелась.

Дождавшись, когда за Евдокией захлопнется калитка, Николай, довольно потирая руки, направился в сенки. Откинув половик, открыл крышку погреба. Спустился.

Умостившись кое-как между бочками с соленьями, аккуратно взял с полки четвертную бутыль зеленого стекла. Бережно отер рукавом. Горлышко было закупорено пробкой из туго свернутой газеты. Он ухватил пробку зубами, потянул – в нос ударил ядреный дух самогона.

– Ух! Мать честна…

Николай вытащил из кармана граненый стопарик. Нацедил. Не спеша пригубил.

– Пойдет.

Вытянув губы, он медленно потянул в себя мутную жидкость. Крякнул. Занюхал рукавом рубахи. По телу разлилось приятное тепло.

Покарабкался наверх, бодро напевая «Марш танкистов»:

Николай вышел во двор. Эх! Погодка как на заказ. Хорошо!

По двору, громыхая цепью, гонялся за курами Валет. Следом за ним мотылялась из стороны в сторону будка. А сама будка была привязана к забору – на тот случай, если Валет вздумает навовсе со двора, вместе с будкой, упереться. Куры суматошно кудахтали, заливался лаем Валет, а на заборе восседал петух, свысока наблюдая за всем этим безобразием. Жизнь кипела.

Щурясь от яркого солнышка, Николай хозяйским взглядом оглядел двор. Дом поставили весной, между бревен еще торчала пакля: всё руки не доходили законопатить. Да и когда? За баранкой же целыми днями! Вот только воскресенье и имелось, чтоб хозяйство подлатать да душой отдохнуть.

Николай работал на автобазе, шоферил на своем видавшем виды самосвале. Вывозил на свалку отходы с производства: с мебельной фабрики – деревяшки, с радиозавода – некондицию разную. Ну а ежели чего в хозяйстве могло сгодиться – так то домой вез. Не пропадать же добру.

Машинешка у него старенькая, расхлябанная, дребезжит вся. Ему не раз предлагали поменять ее на новую. Заслуженный шофер все-таки. Да он ни в какую! Прикипел к ней. Пропах насквозь железом да бензином. И машина Николаем пропахла – махрой да дешевым «Шипром». Сроднились, в общем.

– Я ж с ней, с милушкой моей, и Крым и Рым прошел! – отмахивался он, бывало.

Николай продолжил обход. Эх… Ему бы материалу подходящего – он из дома игрушечку сделал бы! У него уже и дранка припасена – для веранды, под штукатурку – по случаю приобрел. У забора – лаги для пола, по-хозяйски прикрытые от дождя рубероидом. Рядом шифер аккуратно сложен.

Под навесом верстачок с инструментом. Тут тебе и рубаночек, и стамески, и напильники, и другое разное добро, что любому рукастому мужику в хозяйстве необходимо. Хочешь – строгай, хочешь – пили. Николай задержался у верстака, любовно перекладывая инструмент.

В целом он остался доволен результатами ревизии. Безмятежно посвистывая, выглянул на улицу. Посмотрел, не видать ли Евдокию. Не видать…

– Так… Выходим на оперативный простор!

Он вновь взял курс на дом. В погребе, откупорив бутыль, махнул еще стопарик. Подхватил из кадки квашеной капустки и привалился спиной к лестнице.

Хорошо-то как! Дом, детишки, жена… Евдокия – она, конечно, немножко заполошная, шумоватая. Да разве ж это беда? У других жены – не приведи господи! А его Евдокия – женщина душевная, с пониманием. Да и сам он… И хозяин не хуже других, и на работе его ценят. Нет, жизнь все-таки удалась! В войну-то вон какую страсть довелось пережить. Вспомнить страшно! А так-то жить можно.

Николай выбрался из погреба.

Эх! Сейчас бы к свояку сходить, да тот с утра в Морозово собирался: белила ему там какие-то густотертые приспичило покупать. А Николая так и подмывало поделиться с кем-нибудь переполнявшей его радостью бытия. Не с кем!

Он снова выглянул на улицу – не видать ли Евдокию на горизонте? Улица как вымерла. Посмотрел в сторону дома, опять на улицу, почесал затылок.

– Была не была! – Он махнул рукой и решительно пошагал к крыльцу.

После третьего стопарика Николаю совсем захорошело. Вспомнилась служба, дружки его фронтовые. Сколько их в живых-то осталось? А сколько полегло… Николай всю войну прошел механиком-водителем на танке. Горел шесть раз. Как жив остался?

Последний раз его подбили на западном берегу Одера, под Кюстрином. Выскочил из танка – да под самый минометный огонь! И ведь так гвоздят, гады, что головы не поднять. Пока до первой воронки дополз, не раз с жизнью простился. А воронка – одно название. Как ни мостился, целиком не помещается. Он уж и так и сяк. Или голова, или зад. Выбирай, как тебе больше нравится. Николай рассудил, что голова, как ни крути, дороже. Лежит, мордой в землю уткнулся, а зад наружу торчит. Ну и… аккурат в самое незащищенное место и прилетело. Вот с таким, можно сказать, срамотным ранением в медсанбат угодил. Сказать кому – неловко.

Впрочем, войну он старался не вспоминать. Заведут, бывало, мужики в компании разговор – Николай все больше отмалчивается. Такая она паскуда, война эта. И подумать тошно. Он не раз замечал: кто честно воевал да всю страсть-то эту видел – тот лишний раз и не поминает ее, проклятую. Не бередит душу. А которые и пороха-то нюхнуть толком не успели – те завсегда герои, те шибче других кулаками в грудь себя бьют.

– Да…

Николай было загрустил, но тут вспомнился ему госпиталь, где он лежал после своего негероического ранения. И медсестра Тонечка.

– Хех! Етишкин дух! – смущенно хохотнул Николай.

И так тепло, так благостно на душе у него стало.

Вот непутевый! Калитка расхлобучена, дверь в дом настежь. Евдокия поднялась на крыльцо и остановилась, услыхав в сенях какие-то завывания. Это еще что такое?

Переступив порог, она увидела откинутую крышку погреба, откуда доносилось задористое, с присвистом:

Из погреба Николая тащили втроем: свояк Алексей, благо он к тому времени из Морозова приехал, сосед его Василь Иваныч да брат Евдокии, Митрий, – тот как раз в гости заглянул.

– Вы посмотрите, кака подлюка! Да чтоб ты пропал, морда звериная! – голосила Евдокия.

Мужики, заходясь от смеха, кое-как волокли Николая.

– Ну всё… Попьешь ты у меня еще после баньки беленькой, попьешь. Орясина!

Николай же к тому моменту достиг такой степени блаженства, что настроение ему проклятья Евдокии никоим образом испортить не могли. И песню свою он допел!