Суровая была баба Пелагея. Нравная. На расправу, в случае чего, скорая. Спуску никому не давала. А чтоб пожаловаться там или слезу на людях пустить – этого нет, сроду такого не бывало.

Невысокая. Крепкая. Сильная да ухватистая. А выносливая – что ты! Не всякий мужик мог в работе за ней угнаться.

Горюшка выпало на ее бабий век с лихвой. В войну мужа потеряла, сына младшего, любимого. Но и тогда слез от нее никто не дождался. Почтальонша – та, что похоронку на сына принесла, – рассказывала потом, как страшно, не своим голосом закричала Пелагея, закаменела лицом и повалилась навзничь. Ноги отнялись. Три дня пластом пролежала. Слова не проронила. Дочка Валюшка от матери ни на шаг не отходила. Натерпелась страху. Никогда она мать такой не видала – думала, что не подымется.

Поднялась… О сыне, о муже погибшем с тех пор – ни слова! «Вот баба каменная! – покачивали головами соседки. – Ведь ни единой слезиночки не пролила».

Двое старших сынов, слава богу, вернулись. На Иване живого места нет. Алексей – тот аж в сорок седьмом объявился, с японцами еще повоевать успел. И ни царапины! Только вот язву заработал. Сначала в запасном полку впроголодь довелось мыкаться, после на фронте в окружение попал – три месяца траву да коренья жрали. А уж в Маньчжурии, в сопках, окончательно себе желудок угробил. На марше иной раз запасов воды не хватало, так приходилось воду из радиаторов понемногу сливать и пить. Всю жизнь потом Алексей с язвой своей загибался.

Ну вот… А уж как сыновья вернулись, переезжать из деревни в город затеялись. Бросай дом родной, Пелагея! Дело по тем временам непростое: деревенским-то паспортов не давали. Хорошо, старшего Ивана – бывшего фронтового разведчика, капитана запаса – начальником горотдела милиции назначили. Вот его-то хлопотами сначала мать перевезли, а следом и остальная родня подтянулась.

Дом продали, барахлишко разное, скотину. Жальчее всего с коровой-кормилицей расставаться было. Поначалу решили с собой взять. До Камня-на-Оби своим ходом с ней добирались, а как до города, до переправы, дошли да на паром грузиться стали – тут тебе и приехали. Паромщик уперся: не возьму с коровой – и все! Пришлось спешно на скотобойню гнать – не бросать же… А она, коровенка горемычная, как чует. Ее ведут, а у нее слеза бежит. Пелагея увидала – сердце зашлось. Но все-таки сдюжила. Не дала слезам воли.

В общем, досталось бабе – не приведи господи! Однако не того замеса была Пелагея, чтобы руки опускать: дочь еще на ноги подымать надо – дите совсем, сыновьям помочь.

Ну да ничего. Прижились на новом месте. В городе оно вроде как полегче. Скотину Пелагея заводить не стала, а от огорода куда денешься? Семья растет, внуки.

А тут им еще участок под картошку отвели. И вот ведь одно к одному! Картошку копать, а Алексей, как на грех, с язвой слег. Сноха беременная. У старшего, Ивана, служба. Только на внуков и надежда. Хотя проку с них мало, маленькие еще: Сергунке с Пашкой по десять лет, Саньке восьмой пошел. Ну да какие-никакие, а все же помощники. Они, конечно, городские растут, избалованные, к работе не шибко приученные. Пелагее это в диковинку: в деревне-то ребятня с малолетства при хозяйстве. Но она к сынам с советами не лезла: пускай уж как знают.

Вилы, ведра, мешки под картошку Пелагея с вечера еще приготовила. Внукам велела, чтобы те к шести утра как штык готовы были.

Чуть свет и поднялись. К тому времени дед Лоскутов за ними на лошади подъехал, кум Пелагеи. Та с ним накануне договорилась. Он как раз в деревню соседнюю по каким-то своим делам стариковским собрался, заодно согласился подбросить их по дороге, а на обратном пути забрать.

По-быстрому скидали на телегу мешки, ведра, вилы. Воды набрали флягу. Пелагея еды прихватила. И тронулись по холодку.

А как до места добрались, тут ребятня и заскучала сразу. Полю-то конца края не видно! Все травой заросло – лебеда да осот – картошки и не разглядеть вовсе.

Да только с бабкой особо не заскучаешь! Косынку повязала, рукава подсучила – и вперед. Пелагея вилами кусты подкапывает – мальчишки картоху в ведро только успевают накидывать да в мешки ссыпать. Умаялись уж, а Пелагее хоть бы хны, подгоняет да посмеивается:

– А ну, подтянись, пузочёсы!

Сергунка с Пашкой сопят, но стараются от бабки не отстать. А Санька – тот знай по полю полкает взад-вперед. Меряет! Сколько откопали да сколько осталось. Старшие братья только пыхтят:

– Вот жучара!

Но Санька и ухом не ведет, рожу морщит озабоченно, глаза закатывает – подсчитывает вроде как в уме. В общем, шибко занят!

С такими работниками Пелагея двенадцать соток не разгибаясь и выпластала. К вечеру откопались. А Лоскутова не видать. Обещал приехать мешки с картошкой забрать, да что-то припозднился.

Ждали, ждали. Пелагея рукой махнула:

– Собирайтесь, ребята! К переправе пойдем.

А те и рады. На лодке через речку куда как интереснее, чем на подводе трястись. Мешки с картошкой ботвой закидали – от чужого глаза. Вещички подхватили, вилы на плечо – и пошагали. А до речки тоже путь неблизкий. Пацаны за Пелагеей еле поспевают. Устали – сил нет.

С горем пополам дошли до переправы. Глядь, лодка цепью к мосткам примотана, замок висит. А перевозчика нет.

– Ну что ж, подождем.

Пелагея бросила вилы и тяжело опустилась на землю. Тоже уморилась.

Прождали с полчаса. Никого. Ребятня изнылась. Наконец Пелагея не выдержала:

– Где его леший носит?

Огляделась вокруг, подобрала каменюку и давай замок сбивать. Пацаны от удивления рты поразевали.

– Полезайте! – откинув сбитый замок в сторону, скомандовала Пелагея.

Только мальчишки вещи в лодку скидали – смотрят, со стороны деревни по песчаной косе человек бежит. Перевозчик, должно быть. Мужик махал руками и что-то кричал.

Пелагея обернулась на крик. Перевозчик приближался. Стало слышно, как страшно он ругается.

И вот ведь! Роду Пелагея была крестьянского, всю жизнь в деревне – какая уж там, казалось бы, культура? – а слова матерного в семье отродясь не слыхивала. Ни от отца, ни от мужа, ни от кого другого в родне. Да не то чтобы слова поганого! Ни тебе анекдота непристойного, ни шутки какой сальной. Ни-ни!

Мальчишки увидели, как Пелагея побледнела. Лицо ее сделалось каменным, взгляд стеклянным. Никто и никогда в жизни Пелагею так не паскудил. Она схватила вилы наперевес. И пошла в штыковую.

И, видать, до того была страшна она в ту минуту, что мужик сначала остановился как вкопанный, поперхнувшись грязным словом, а потом развернулся и молча припустил в обратную сторону. Пелагея – за ним. Его счастье, что расстояние между ними было неблизкое.

Пелагея, поняв, что не догонит, замахнулась и что было мочи швыранула вилы в сторону обидчика. Пацаны такое только в кино про индейцев видели.

Вилы воткнулись в песок. Пелагея остановилась. Скулы ее ходили ходуном. Глядя на бабку, внуки поняли: догони она его – каюк мужику.

Домой мальчишки вернулись присмиревшие.

– Чего это с вами? – удивился отец. Выслушав, усмехнулся: – Мать может…

Став постарше, пацаны узнают, какой отчаянной была их бабка в молодости. Как в Гражданскую мужа своего умирающего из тифозного барака выкрала. Как волокла его на санках домой в зимнюю стужу без малого тридцать верст. Как с того света вытащила, в травах отпаривая в огромной деревянной лохани.

А в Отечественную, когда младшего сыночка, Енечку ненаглядного, мальчишку семнадцатилетнего, на фронт забрали, – так она в районный центр, на сборный пункт, в буран пешком ходила: повидать его, подкормить дитенка. Да наглядеться досыта. Как чуяла, что не вернется.

…Пелагея зажгла в комнате свет. Задернула занавески. Не торопясь, расправила постель. Подойдя к зеркалу, потянула гребень – волосы тяжело упали на плечи. Она медленно расчесала их. Вдруг замерла. Задумчиво провела ладонью по лицу. Из зеркала на нее смотрела немолодая, но еще крепкая и красивая женщина.

Она подошла к комоду, взяла в руки шкатулку и, сев на кровать, достала пожелтевшее, свернутое треугольником письмо со штампом полевой почты. Бережно разгладила на коленях выцветший листок, исписанный мелким уверенным почерком: «Уважаемая супруга моя Пелагея Петровна и вы, детки мои…»

Пелагея читала, беззвучно шевеля губами. А на листок, оставляя мокрые следы, падали невыплаканные бабьи слезы.