Двухметровые ледяные торосы, вскинувшиеся почти вертикально, словно толстое прозрачное стекло, преломляли декабрьские лучи маленького холодного солнца, которое совсем не грело, а лишь освещало суровый замерзший мир. С обеих сторон Большой реки крутые горы, склоны которых поросли труднопроходимой тайгой, подходили к самой реке, не давая путникам прохода. Свободным оставался лишь путь по льду реки.

На порогах мороз еще не в силах был сковать бьющие упругие струи ледяной воды, образуя коварные полыньи, и потому лошади вели себя настороженно, вперед идти не хотели, переступали на месте с ноги на ногу, скользя копытами и пятясь. Всадники в форменном обмундировании сотрудников НКВД, в накинутых поверх шинелей овчинных полушубках и в будёновках с большими красными звездами на лбу, на которые некоторые из бойцов умудрились натянуть малахаи из собачьих шкур, пытались удержать фыркающих коней, успокоить. Издалека из-за овчинных полушубков и малахаев всадников можно было принять за местных, но внимательный глаз различал за их спинами и длинные винтовки, предназначенные для пеших бойцов, а не короткие кавалерийские карабины и слишком громкий, не привычный для этих мест, говор.

– Может, к чёрту этих кержаков? – выругался один из них. – Вернемся после Нового года!

– Отставить разговоры! – крикнул командир отряда, на боку которого висела кобура с торчащей наружу деревянной ручкой револьвера. – Боец Матвеев, про сплошную коллективизацию слышал?!

– Так точно, – вяло ответил боец.

– А в ноябре что мы праздновали?.. Правильно, Двадцать лет победы Великой Октябрьской социалистической революции! И, когда весь советский народ двадцать лет строит светлое будущее, эта кержацкая контра не желает вступать в колхоз!

Командир свою речь закончил, развернул жеребца и легонько пришпорил его.

– Но-о-о! Пошел!

Жеребец заржал, выгнул шею и, раздумывая, очевидно, сбросить ли в отчаянии всадника, посылающего его на верную смерть, скосил на него испуганный глаз.

– Ладно, – разговаривая с жеребцом, сказал командир, – я пойду первым.

Он спрыгнул с коня и, крепко ухватив его за уздечку, пошел вперед, обходя ледяные торосы. Бойцы последовали его примеру, и караван из двух десятков вооруженных людей, ведущих за собой лошадей, растянулся по замершему руслу Большой реки…

Громко протопав по крыльцу, в избу вбежал старший сын.

– Крестятся при входе и шапку снимают, – недовольно осадил сына Онисим.

Сын стянул с головы шапку, перекрестился двумя перстами, перевел дыхание.

– Седай. – Онисим кивнул на лавку.

– Батя, они идут по реке!

– Кто? – не понял Онисим.

– Человек двадцать, с винтовками, лошадей за собой ведут!

– А лошадей-то почему ведут? – не понял Онисим.

– Так, батя, лед скользкий, еще не весь снегом покрыт, да и промоины на порогах. Животина боится.

– До нас им еще сколько топать? – спросил Онисим.

– Я-то срезал напрямки, но часа через три-четыре будут здесь, – сказал сын.

Онисим задумчиво почесал седую уже бороду, встал с лавки, упал на колени перед иконой Спаса:

– Верую во единого Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым.

Сын упал на колени рядом с отцом.

И во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единороднаго, Иже от Отца рожденнаго прежде всех век; Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рожденна, несотворенна, единосущна Отцу, Имже вся быша…

Онисим прервал молитву, сказал сыну:

– Кликай всех. Мать с девчонками в стайку пошли, брат твой дрова колет, деда с бабкой в соседней избе не позабудь.

Когда все собрались, Онисим сказал:

– Уходить бы надо, но дьявольское отродье на лошадях, нагонят – снега еще не шибко много.

– Куды нам с бабкой? – категорично спросил дед. – Поздно нам уже кого бояться, кроме Господа.

Бабка, соглашаясь с дедом, кивнула:

– Я здеся помирать буду.

Онисим посмотрел на жену.

– И я куды? С грудным-то? Далеко не уйду. – Жена прижала, покачивая, трехмесячного сынка, который, наевшись молочка, крепко спал, пока родня в избе не собралась.

Онисим с досады закашлял.

– И то верно, – произнес он. – Мы с матерью, Игнашкой и Маруськой… – Он посмотрел на трехлетнюю дочку. – Остаемся. А вы сбирайтесь – уходите. Идите до старого скита, там отогреетесь, заночуете, а оттудова топайте на Большое озеро. Люди добрые там, чай, подмогнут. Сюда ни-ни. Если шо, сам вас ссыщу. Поняли?!

Старшие дочери – четырнадцатилетняя Евдокия и восьмилетняя Пелагея, заревели, а старший сын твердо произнес:

– Я тебя, батя, не оставлю, хошь что делай.

– И я, – поддержал его сын-погодок.

– Так, отца не слушать? – вскипел было Онисим, но жена его осадила:

– Может, Бог смилует?

Онисим посмотрел на жену, сказал:

– Собирай Евдокию с Пелагеей, им еще засветло бы добраться до скита.

Трехлетняя Маруська уткнулась в материнское плечо и заревела в голос:

– Хочу с Дуней!

У Онисима что-то екнуло в левой стороне груди.

– Справитесь? – Он смотрел на старших дочерей.

– Снега немного, а бегает она быстрее меня, – улыбнулась Евдокия.

– Мать, вяленого мяса им да рыбы копченой, ну и сухарей мешок. Ну и чай, соль, спичек, котелок, топор, нож и мой карабин пусть забирают.

– Тяжесть ведь какая, – возразила жена Онисима. – Может, ружье?

– Энта тяжесть лучше сгодится. Евдокия, ты стрелять с карабина умеешь?

– Ты ж, батя, меня сам учил, – ответила дочь…

– Да, вот ишо! – Онисим встал, подошел к домовому иконостасу и, перекрестившись, снял икону Спаса. – Пуще карабина её берегите, – сказал он, протягивая икону дочерям…

Семен протер глаза и с удивлением глянул в окно. За окном стоял солнечный теплый сентябрь. Зеленые листья деревьев лишь только кое-где начинали окрашиваться в желто-красный цвет, а трава дальнего пригорка, на котором росли великолепные столетние сосны, и вовсе была зелена, как летом.

– Ну и приснится же! – сказал Семен и, вспомнив, чему его учил Лукич, зажал пальцы в фиги и произнес, глядя в окно:

– Ночь – прочь, сон – прочь! Ночь – прочь, сон – прочь! Ночь – прочь, сон – прочь!..

Когда теплым по-летнему сентябрем ночью с дальних гор, где выпал первый снег, потянуло в долину холодом, над теплой водой Большой реки встал белый туман. Он был плотным и белым, как молоко, и низко парил над самой водой, отчего, казалось, что это река несла белые воды. Туману не нравилось, что его путают с рекой, и он, как халиф на час, надувался от своей важности. Но чуть стоило ему подняться выше, как первые лучи встающего солнца быстро растворяли его.

Сергей Лукич стоял на берегу и, словно зачарованный, смотрел на белую реку. Он понимал, что через мгновение это невероятное неземное видение исчезнет. И он с легким сожалением думал о том, что такую, можно сказать, священную картину, он лицезрел один.

«Спят долго, – с досадой подумал Сергей Лукич. – Ну, ладно, Любаша, ей по положению положено, а вот Вовка с Семеном да и Татьяна могли бы и посмотреть на это чудо. А потом будут длинными зимними вечерами у теплой печи пытать меня, что я знаю про страну такую Беловодье. Есть ли такая страна и где находится, и далёк ли до неё путь? А она вот – рядом: встань пораньше да присмотрись получше. И поймешь, что это не легенда, а истинная правда! Правда, что есть такая страна – Беловодье!..»

И Сергей Лукич направился к избе будить друга. И, когда Семен договаривал последнюю фразу: «ночь – прочь, сон – прочь», не стучась, вошел в избу.

– Дрыхнете! И чудес не замечаете! – сказал с осуждением Сергей Лукич.

– Какие чудеса, Лукич? Тут опять такое снится!

– Какое?

– Как наяву!

– Опять медведь? – Сергей Лукич сплюнул через плечо.

– Если бы! Есть хищник пострашнее – человек! Целый отряд с винтовками, идут, похоже, к нам. Лошадей ведут!

– Почему ведут? – не понял Сергей Лукич.

– Так по льду! И копыта скользят, и полыньи на порогах – лошади боятся!

– А зачем к нам?

– Кержаков каких-то ищут… А что у тебя? Что за чудо? – спросил Семен.

– Так пойдем быстрее, может, сам и увидишь! – сказал Сергей Лукич.

По дороге к ним присоединился и Вовка.

– Пап, Семен, вы куда?! – вместо приветствия спросил он.

– Не закудыкивай, – произнес отец. – Если хошь – беги быстрей!

Подойдя к небольшому обрыву – спуску к реке, они остановились. Семен со своей низенькой коляски ничего особого не видел и, чтобы все-таки рассмотреть то чудо, о котором намекнул Сергей Лукич, приподнялся на руках.

Большая река уже давно сбросила полноводный весенний поток воды и еще не приняла излишнее дождевое осеннее пополнение, текла на самом низком своем уровне, но вода в ней, как никогда в другое время года, была прозрачной. Прозрачной до такой степени, что в солнечных лучах отчетливо были видны темно-коричневые спины хариусов и искрящие миллиардами разноцветных звездочек бока ленка, который лениво ждал на мелководье свою добычу в виде мелкой рыбешки или попавшей в воду мыши или другого мелкого зверька, если его, конечно, не опережал император этих вод – таймень.

На берег подошли Татьяна и Любаша и молча стали смотреть туда же, куда смотрели и мужики, пытаясь понять, что их так заинтересовало. И собаки Самур и Грай тоже подбежали на берег вслед за людьми. Тайга, лежавшая у Вовкиных ног, на всякий случай молча оскалилась на них. Но этим дело все и закончилось.

– Ну и где твое чудо, Лукич? – наконец произнес Семен.

– А разве это не чудо? – спросил Сергей Лукич. – А не продрыхли бы – увидели бы и белую молочную реку! Как в Беловодье! – добавил он.

И еще некоторое время они стояли на берегу, непроизвольно наслаждаясь и тишиной, и земной красотой, и тем неповторимым запахом чистой реки, в котором уже улавливались и запахи ранней осени – редкие пока листья уже падали в реку, да и ранние зимние запахи – кое-где в горах по ночам уже выпал первый снег, который от лучей солнца, конечно, таял, но еле уловимый запах от него оставался.

Плотный, неторопливый завтрак с длинным чаепитием, как обычно, в хорошую погоду проходил за большим деревянным столом под навесом, рядом с костровищем, выложенным округлыми камнями из реки. С другого торца стола находилась небольшая печка с чугунной плитой из песчаника и глины, и вкопанные в землю скамьи не мешали подходу к столу, на котором не только расставлялась готовая еда, но и на торце которого происходила разделка продуктов для приготовления.

Со скамьи, если сидеть спиной к реке, хорошо просматривались две будущие улицы деревни, которые упирались друг в друга перпендикулярно, аккурат в том месте, где была летняя кухня. Правда, на каждой из этих улиц было всего по два дома: две старые избы, которые остались еще от прежних жителей деревни, крыши которых были заново крыты Сергеем Лукичом и Вовкой еще два года назад; и два новых дома, тоже срубленных из бревен, но избами которые уже называть было нельзя, потому что у них были и теплые прихожие с подведенными трубами канализации, и были палисаднички перед парадной стороной, с вкопанными столбами и поперечеными, но еще не обрешетенными, и со временем появятся и навесы для техники и, конечно же, сараи, теплые стайки для скота и птицы, и ограды. Будут ли это закрытые заборы из досок или жерди, пока решено не было – не до этого было.

Много было сделано за лето, много было еще, что требовало еще и немалого труда, и уйму времени, но начало было положено. И Сергей Лукич удовлетворенно хмыкнул своим мыслям.

– Что? – Семен перестал дожевывать вчерашнюю лепешку.

– Все хорошо, но вот как будем звать свою деревню, мы не решили, – сказал Сергей Лукич.

И тема оказалась настолько важной, что все – и Вовка, и Татьяна, и Любаша, перестали есть и запивать еду чаем.

– Может, Петровка? – спросил Вовка.

– Может, и Петровка, – сделав паузу, сказал Сергей Лукич. – Вот эту часть… – Он махнул рукой в сторону новых домов, – назовем Петровка. А ту… – он указал на старые избы, – назовем Семеновка.

Татьяна с Любашей засмеялись, а Семен горделиво выправил грудь.

Вовка тоже улыбнулся:

– Предлагайте, какие у кого варианты?

– Может, Лукичёвка? – глядя на друга, предложил Семен.

– Неблагозвучно как-то, – после небольшой паузы сказал Сергей Лукич.

– Сам-то что думаешь? – спросила Татьяна своего мужа.

Сергей Лукич задумчиво почесал затылок:

– Есть у меня название этому месту, но…

– Папа, ну, не тяни кота за хвост, – сказал Вовка.

– И вы бы поддержали, если бы не проспали…

– Лукич, Чудовка, что ли? – не утерпел Семен.

– Беловодье, – сказал Сергей Лукич.

– Беловодье? – переспросил Семен.

– Беловодье, – повторил Вовка. – А что, хорошее название!

– И мне нравится, – поддержала Татьяна.

– И мне, – закивала головой Любаша.

– Так-то оно так, – сказал Сергей Лукич, – но не хочется красть мечту у людей.

– Какую мечту? – не понял Семен.

– Мечту о заповедной стране, где все равны перед Богом! Где нет ни царей, ни начальников! Где царят правда и справедливость!

– Ишь, ты куда Лукич загнул, – сказал уважительно Семен.

– Да, папа, ты прав! Приедут к нам люди, увидят, в каких мы новых домах живем, увидят, в какой старой избе живет Семен, и скажут: «И не Беловодье у вас вовсе», – улыбнулся Вовка.

Сергей Лукич внимательно посмотрел на своего друга – Семена.

– Пойдем, Вовка, ставить третий сруб.

– Какой сруб? А картошку кто копать будет? – спросила Татьяна. Любаша легонько толкнула её в бок. Татьяна посмотрела на Любашу, которая чуть заметно кивнула в сторону Семена. Татьяна перевела взгляд на самого Семена, и то ли ей показалось, то ли это было на самом деле – в его глазах она увидела накатившие слезы.

– Давайте все же картошку выкопаем, а потом будем сруб ставить. И мы с Любашей поможем, – сказала, оправдываясь, Татьяна.

– Да сиди ты, – сами управимся, – сказал Сергей Лукич…

Еще когда в начале июня сажали картошку, у Сергея Лукича было небольшое сомнение – уродится ли урожай из-за поздней посадки, но, когда начали перекапывать землю под картошку, сомнения начали исчезать, потому что земля оказалась до такой степени плодородной, что было понятно даже по внешнему её виду: черная, насыщенная гумусом, густая, потому что стояла столько лет не использованная, но и вместе с тем после удаления дерна становилась в меру рыхлой. И дождевых червей, которые усердно поработали в этой почве, оставляя многочисленные ходы, через которые в почву поступали и кислород, и дождевая вода, и различные органические соединения от перегнившей травы, было множество. А уж когда из мешков, которые привезли сюда с Таежной, начали извлекать семена, которые по случаю раздобыли еще накануне, осенью, то сомнения, что картошка на этом месте не уродится, совсем исчезли. Дело в том, что новые семена картофеля были от Лыковых, которые ушли из цивилизованного мира сразу после октябрьского переворота, во времена смуты – Гражданской войны, и несколько десятилетий жили в тайге, в своем затерянном мире, что не мешало им заниматься для прокорма себя и своих многочисленных детей выращиванием разных огородных культур, в том числе и картофеля. Но сорт картофеля у них был особый: в одной лунке вырастал лишь один клубень. Но зато какой! Двух-трех клубней порой хватало на то, чтобы наполнить целое десятилитровое ведро. И главное, этот картофель ничем не болел, был приучен уже к таежному климату, не гнил по поводу и без повода, а для посадки огромный клубень разрезался на несколько частей.

И ожидания Сергея Лукича оправдались. Чтобы извлечь клубень из лунки, приходилось подкапывать его с двух сторон, но зато время больше на эту лунку не тратилось, потому что не нужно было шарить рукой, ища еще другие картошины. Поэтому копка картошки шла удивительно быстро, картофелины высыпались из ведер на пустые еще мешки, чтобы могли обсохнуть на ласковом сентябрьском солнышке, потом ссыпались в мешки, которые Вовка перетаскивал в подпол своего нового дома, а потом в подпол нового дома родителей. В доме, где обосновался Семен, тоже был старенький подпол, который можно было немного углубить, можно было укрепить досками стенки, но решили, что пока Семену хватит на зиму и двух мешков, тем более лазить ему в подпол без ног не очень удобно. Хотя Семен старался все делать сам, чтобы не быть обузой. И у него это хорошо получалось. Во всяком случае, он вынимал картофелины из лунок не хуже Татьяны, а тем более Любаши, у которой большой живот не давал уже достаточной резвости, чтобы быстро нагибаться.

– Ты бы отдохнула, – говорила ей Татьяна, видя, что дело спорится, а на голубом небе нет ни облачка, а значит, дождя не будет, а потому и спешить-надрываться не надо. – Иди вон посиди на мешочке, рядом с собаками, – предлагала Татьяна.

Но Любаша не слушала свекровь, в ней, носившей под сердцем ребенка, проснулись инстинкты выживания. А инстинкты подсказывали, что надеяться не на кого: никто им зимой еду не принесет! Под «им» она понимала и себя, и своего мужа, и его родителей, и дядю Семена, и его – она бережно коснулась рукой своего живота – своего сына. Она почему-то точно знала, что у нее родится именно сын!

А собаки Самур, Грай и Тайга, нагулявшие за спокойное для них лето жирок, лежали на скошенной травке у изгороди огорода, наслаждаясь хорошей погодой и, главное, присутствием рядом своих хозяев, понимая, что их время – время охоты – еще не пришло. И что оно придет, у них собачьего сомнения не было в отличие от Семена, который, смахнув пот рукавом, неожиданно сменил картофельную тему на охотничью.

– Лукич, мы что, в этом году и не поохотимся?

Сергей Лукич от этого вопроса на секунду замер, потом с силой вогнал лопату в землю. И сразу стало понятно, что и его эта тема гложет.

Вовка, который хотел перекинуть очередной мешок через плечо, чтобы нести его в подпол, передумал это делать и замер, глядя на отца.

Татьяна с Любашей распрямили спины, передыхая, повернулись к мужикам, чтобы тоже послушать.

И, казалось, даже собаки насторожили свои уши, услышав знакомое слово «охота».

Сергей Лукич попытался сделать вид, что ничего не произошло, но в следующий момент мотнул недовольно головой:

– Умеешь же ты, Семен, настроение испортить!

– А я при чем? – возразил Семен.

– Сдалась тебе эта охота, – распаляясь, сказал Сергей Лукич. – Пушнина никому не нужна, ну, если только даром. Пусть соболёк с белкой лучше уж живут, чем даром их переводить! – И только сам Сергей Лукич знал, как тяжело ему, прожившему всю жизнь охотой, произносить такие слова.

Но, похоже, и Татьяна, и Семен, знавшие Сергея Лукича дольше, чем Вовка, а тем более Любаша, понимали это. Да и Вовка, не веря своим ушам, продолжал стоять, как окаменевший. Лишь один Самур, подбежавший вдруг к хозяину, лизнул его руку, будто говоря: «Я все понимаю, хоть и не говорю по-человечески!»

В наступившей тишине в сосновом бору, за которым начиналась уже настоящая тайга, вдруг отчетливо послышался крик сойки, которая, вильнув легкомысленным бирюзовым хвостом, бесшумно порхнула в чащу, затрещали, потряхивая черными с переливами длинными хвостами, молодые сороки, закаркали умные серые вороны, и полилась лесная перекличка-разноголосица все дальше и дальше от деревни без названия, вдаль, к горам, встающим, как обрамление этому месту, где человек приложил свою трудолюбивую руку. И звучала эта лесная музыка, словно призыв: «Придите, человеки, вы же тоже дети природы».

А сентябрьское ласковое солнце продолжало лить на землю свои теплые лучи, за которые, казалось, цеплялась тонкая паутинка, бесшумно парившая в чистейшем прозрачном воздухе, неся на себе невидимого глазу, еще бесцветного, лишь только появившегося, паучка, у которого все только начиналось в этой жизни.

– Не нужен мне новый дом, – сказал Семен. – Давайте лучше срубим пару маленьких избушек в горах. Расстояния здесь большие, тайга пореже здесь, чем в Таежном, чтоб было где переночевать на переходах.

Сергей Лукич посмотрел на друга.

– Ладно, пойдем на охоту с первым снегом. Там, в горах, когда ходили за голубикой, я пошел по звериной тропе и через большой лог видел в бинокль старый скит. Подходить не стал – лето, вдруг там есть кто? Но в зиму мало вероятно кто там задержится. Попробуем использовать его для ночлега. А избушки будем рубить следующим летом – к тому времени уже все основательно разведаем, – сказал он.

– Что ты за человек, Лукич? – в сердцах сказал Семен. – Всё из тебя вытягивать надо! Почему раньше не сказал про скит?!

– А ты и не спрашивал, – улыбнулся Сергей Лукич.

Вовка тоже улыбнулся:

– Ну и шуточки у вас, мужики!