Пароход, шлепая лопастями колес, плавно развернулся на стремнине и медленно стал причаливать. И вдруг на пристани заиграл духовой оркестр. Пассажиры, даже те, кто был уже собран и сидел в трюме, как говорится, на чемоданах, и не собирался особо спешить, высыпали на палубы.

Золотые трубы, валторна и тромбон, блестя в лучах солнца, играли «Амурские волны», огромный барабан громко и торжественно бухал, инкрустированный аккордеон, перламутром переливаясь на солнце, растягиваясь в гармошку, издавал не такие громкие, как духовые инструмента и барабан, но чрезвычайно мелодичные звуки.

И вдруг, когда пароход своим бортом мягко коснулся резиновых шин торца причала, а матросы бросили на причал толстые канаты швартовых, оркестр заиграл совершенно новую мелодию. И она оказалась такой необычной, такой жизнерадостной, что пассажиры по трапу шли, чуть ли не пританцовывая под нее.

И мир стал чуточку другим. Из-за яркого солнца, скопления людей на палубах и пристани, из встречавших и тех, которые пришли просто поглазеть на пароходы в выходной день и, конечно, же из-за громкой мажорной музыки, настроение было праздничным. Народ громко разговаривал, смеялся.

– Никита Сергеевич приближает коммунизм! – сказал подвыпивший мужчина, в расстегнутой чуть ли не до пупа рубахе.

– Тише ты, – попыталась приструнить мужа издерганная жизнью женщина.

– А я что? Я – за коммунизм! – громко, ища поддержки у окружающих, сказал подвыпивший. – За коммунизм и за Никиту Сергеевича! Пусть приезжает, посмотрит, как хорошо сибиряки живут!

Антонина, зараженная общим настроением, спросила у молодой пары, которая поднялась по трапу на пароход, чтобы встретить с тяжелым багажом пожилую женщину:

– А какой сегодня праздник?

– Да Генеральный секретарь партии Никита Сергеевич Хрущев приезжает, – громко подтвердил парень.

– Прямо сюда? – удивленно спросила Антонина.

– Да нет, в город, на самолете, наверное, прилетит, – улыбнулся парень.

– Сегодня?

– Нет, никто не знает! Но музыкантов свезли в Новосибирск со всех окресных городов: теперь во всех парках и на всех площадях, на всех вокзалах играют!

– Правда? – удивилась Антонина.

– Правда! – в тон ответил парень. – Никита Сергеевич будет сельское хозяйство в Сибири поднимать! В этом он спец!

– И не только в сельском хозяйстве, – сказала девушка. – Вон какой Академгородок строят! Прямо в сосновом бору на берегу Обского моря! Съездите, посмотрите!

– А музыка-то зачем? – улыбнулась Антонина.

– Так коммунизм же скоро, чтоб веселей было, – улыбнулся непонятливости Антонины парень.

Антонину с Егоркой на пристани никто не встречал. Она попрощалась с родней из Варгатёра, подняла тяжелый чемодан, взяла сына за ручку.

– Дядя Саша, наверное, еще не успел купить твои любимые батончики, – улыбнулась Антонина. – Заявимся сейчас, как снег на голову. Шура, наверное, на работе. Но ничего, чемодан оставим и пойдем к ней в гастроном, – сказала Антонина, быстро привыкая к городу, к его ритму, к его звукам. А поездка в леспромхоз, которую можно назвать бегством, бегством то ли из города, то ли от самой себя, как сон с лучами утреннего солнца, уходила в прошлое, и на фоне привычного городского пейзажа казалась сейчас лишь приключением, слава богу, со счастливым концом. И, как ни странно, Антонина не думала с тревогой о будущем, а напротив, в её душе был покой, умиротворение и даже радость от предстоящей встречи с любимой сестрой и встречи с городом, который она полюбила уже не меньше, чем свой Варгатёр.

Поднявшись по широкой деревянной лестнице на второй этаж, Антонина, несмотря на то что немного запыхалась, останавливаться не стала, а быстро прошла по длинному коридору и уже у двери поставила тяжелый чемодан на пол. Чтобы перевести дыхание, Антонина не стала в ту же секунду стучать в дверь, а, глубоко вздохнув, посмотрела на сына. Егорка в отличие от мамы дышал спокойно и, несмотря на достаточно длинный путь от пристани, не выглядел уставшим. За тонкой дверью в это время звякнула стеклянная пробка о стеклянный графинчик, и после небольшой паузы раздались звуки мелодии, уже слышанной на пристани песни «Ландыши, ландыши», но уже в исполнении Александра Федоровича.

Антонина постучала.

– Да-да, открыто, входите, – послышался громкий голос хозяина комнаты.

Антонина открыла дверь. Александр Федорович, не ожидая увидеть таких гостей, перестал жевать и мурлыкать себе под нос модную мелодию.

– Вот это да! Откуда?! – Александр Федорович вскочил с венского стула.

– Егорка батончиков захотел, – сказала шутливо Антонина.

– Вот это да! – повторил Александр Федорович, схватил тяжелый чемодан, занес его в комнату. – Располагайтесь. Шурик на работе, а у меня сегодня выходной, коньячком балуюсь. Тоня, хотите?

– Я же не пью, – улыбнулась Антонина.

– Ну, тогда ешьте бутерброды, я сейчас пельмени поставлю варить. А тебе, Егор, шоколадка – держи! Ты ел когда-нибудь шоколад?

– Баба Вася меня сахаром кормила, – гордо сказал Егорка.

– А кто это, баба Вася? – спросил Александр Федорович.

– Вечером расскажем, а сейчас пойдем прогуляемся, к Шуре на работу зайдем… Так что пельмени не ставьте, спасибо, Александр Федорович, – улыбаясь, сказала Антонина.

– Спасибо, дядя Саша, – сказал Егорка. Он снял бумажную обертку и хотел уже попробовать на зуб блестящую фольгу, в которую был упакован шоколад, но Антонина ему помогла, аккуратно освободила коричневую в квадратиках плитку. Егор откусил кусочек и замер, чувствуя, как сладкий шоколад тает во рту. Вкус был настолько необычным, что, когда Александр Федорович спросил:

– Ну как, нравится?

Егорка ответил:

– Батончики вкусней!..

Новосибирск рос и преображался, казалось, прямо на глазах. Антонина шла, держа за ручку Егорку, и удивлялась переменам. То тут, то там возвышались, казалось, упираясь в само небо, строительные краны, большой желтый каток медленно катил по Красному проспекту, утюжа черный, дымящийся еще асфальт, березки, высаженные в скверике перед Оперным театром прошлой осенью, дружно принялись и трогательно оттеняли серый монументальный фасад театра своими живыми белыми стволами и кучерявыми зелеными кронами. Они, действительно, напоминали скромных деревенских девушек, но смотрелись на фоне театра удивительно гармонично. В самом воздухе витал непривычный запах молодости и свободы, кругом слышался смех и обрывки музыки. Стайки молодых девчонок и парней, словно паря над землей, проплывали мимо… Было ли это действительно так, или только казалось Антонине, на контрасте с леспромхозом, трудно было сказать. Но новый асфальт укладывали, и белоствольные березки играли зелеными кудрями…

Когда тяжелый каток укатил подальше, Егорка остановился. Остановилась и Антонина. Егорка, высвободив ручку, присел, потрогал пальчиком еще теплый и податливый черный асфальт.

– Мама, эта черная земля качается! – И Егорка сделал осторожный шаг, ступив на черную необычную «землю».

– Сынок, это асфальт! Он скоро затвердеет, и по нему будут ездить машины, – улыбнулась Антонина.

– А люди смогут по нему ходить? – спросил, немного волнуясь, Егорка.

– Конечно, и ты первый, кто будет это делать! Смотри, ты же уже по нему идешь, – засмеялась Антонина.

Егорка тоже почему-то засмеялся и побежал по новому асфальту вслед за катком, ощущая под своими тонкими подошвами теплую и ласковую черную «землю», которая ничуть не хотела его стряхнуть с себя, да так, чтобы он непременно упал.

К Шуриной работе они подошли в шестом часу вечера. До закрытия гастронома было еще почти три часа, спешить было некуда, и Антонина с Егоркой перешли Красный проспект и пошли по аллее сквера. Июньское солнце, палившее с неба целый день, стало клониться к западу, его лучи кое-где начали застревать в крышах высоких зданий, но все равно было жарко – асфальт, бордюрный камень и даже скамейки, впитавшие за день солнечный жар, отдавали теперь миру свое тепло. Антонина с сыном уселись на свободную скамейку. Егорка, одетый в короткие шорты, подскочил.

– Жжет? – улыбнулась Антонина, ощущая сквозь ткань платья, нагревшиеся крашеные деревянные брусья.

– Ага, – сказал Егорка.

– Садись на мое место – я уже его остудила. – Антонина присела рядом.

Егорка осторожно прикоснулся рукой к скамейке, она не была уже такой горячей, и смело забрался на нее. Посмотрев внимательно по сторонам и не увидев ничего, чтобы его могло сильно заинтересовать, он помахал ножками – это было делать не совсем удобно, потому что скамейка закруглялась книзу, и тогда он от скуки откинулся на спинку скамейки. Спинка еще была горячей, но не так уж чтобы сильно, и Егорка терпеливо выжидал: когда же она еще сильнее остынет. Но и это занятие быстро ему наскучило, он соскочил на асфальт, взглянул на маму и побежал по аллее в сторону Оперного театра. Сначала он бежал не спеша, а потом понесся что было мочи. Вязкий жаркий воздух неохотно расступался, но вскоре под Егоркиным напором, а может, от того, что солнце спустилось еще ниже на запад и уже грело лишь чуть-чуть, лицо, шею, оголенные руки и ноги овеял легкий ветерок, который, впрочем, не сильно-то и освежал.

Пробежав почти до самых колонн театра, он остановился. Ему было любопытно взглянуть на эти гигантские серые громадины вблизи, потрогать их руками, но без мамы было это делать боязно, поэтому он повернул назад. Назад он бежал уже не с такой скоростью, но все же немного вспотел и запыхался. Остановившись рядом с мамой, он глубоко вздохнул, выдохнул и сказал:

– Пойдем. – И увлек Антонину за собой.

Они медленно шли возле колонн, Егорка трогал шершавые и тоже нагревшиеся за день серые колонны, смотрел вверх, куда они поднимались, чтобы поддерживать крышу, и шли дальше, пока не дошли до высокой двери. Егорка потянул дверь за массивную ручку, встав для этого на цыпочки, но не тут-то было – дверь даже не шелохнулась. Тогда Антонина открыла тяжелую дверь, и они вошли вовнутрь. Помещение было небольшим, но с высоченным потолком. На одной стене висела большая красочная картина с бородатым дядькой, а на противоположной стене были небольшие застекленные оконца.

– Это касса. Здесь продают билеты в театр, – пояснила Антонина.

– А этот дядя на афише – Иван Сусанин. Он врагов завел в дремучий лес, где их съели волки, – сказала Антонина.

Егорка на мгновение замер, рассматривая афишу, потом потянул Антонину к кассам.

– Хочу на волков посмотреть, – сказал он.

Антонина улыбнулась:

– Сынок, волков мы посмотрим в зоопарке, а здесь все ненастоящее: людей изображают артисты, вместо того чтобы говорить – поют, и лес на сцене картонный. – Антонина вдруг отчетливо вспомнила сон, приснившийся на пароходе.

– Пойдем отсюда, сынок, – сказала она расстроенно.

И они пошли в гастроном, который был совсем рядом, через дорогу, но казался совсем другим миром, где было все по правде, все по-настоящему. Хотя дорогущие банки с черной икрой, выставленные на витрине, у многих прохожих вызывали сомнение. Но сестренка Шура была точно настоящей и обрадовалась она появлению в магазине Антонины с Егоркой тоже по-настоящему. И, когда пыл встречи прошел и Егорка был вознагражден долгожданным кульком батончиков, Шура рассказала последние новости. И касались они в основном Виктора и Сергея.

– Виктор приходил уже два раза. Все выспрашивает, куда вы с Егоркой уехали? Приходит подвыпивший, похоже, его из летчиков попёрли, – сказала негромко Шура, внимательно глядя на сестру.

Антонина на эту информацию никак, казалось, не отреагировала. Для нее, даже психологически, семейная жизнь с Виктором уже закончилась. А то, что еще снились сны, так это было лишь посттравматическим синдромом. И у нее уже не было даже жалости ни к бывшему мужу, ни к её прошлой замужней жизни. Ни жалости, ни сожаления – путешествие на пароходе в далекий и суровый леспромхоз подвело черту, за которой неизбежно у них с Егоркой должна наступить новая жизнь. И в этой жизни Антонины и Егорки места для Виктора уже не было.

Шура оглянулась на Егорку, смачно уплетающего батончики, который сидел на стуле, из кабинета заведующей. Прямо в торговом зале.

– И еще один товарищ заявлялся. Угадай, кто? – улыбнулась она.

– Да чего уж тут угадывать – Сергей. У меня других знакомых нет, – так же тихо сказала Антонина.

– Так вот, пока он лечился от туберкулеза, городская сумасшедшая ушла от него и дочку забрала. А может, он сам ушел? Ну, точно не знаю… Но факт, что он болезнь победил!.. Но врачи рекомендовали ему сменить климат. Собрался уезжать. Про тебя спрашивал. Я ему сказала, что ты разошлась с летчиком. Он сказал, что уже знает об этом.

– Откуда? – спросила Антонина.

– Не сказал. А я и спрашивать не стала – ты же знаешь, какие у нас с ним отношения: как кошка с собакой… Спрашивал твой адрес.

– А ты?

– Да откуда я адрес-то знаю?!

Сестры помолчали, думая каждая о своем, потом Антонина спросила:

– А с органов-то он уволился?

– Да нет! Завалил сюда при полном параде, всех перепугал, заведующая до сих пор передо мной заискивает, – шепотом сказала Шура.

Сестры опять замолчали. Антонина посмотрела на Егорку. Егорка, наевшись батончиков до отвала, откинулся на спинку стула и смотрел в большое витринное окно. А Шура, стоявшая за прилавком, оглянулась на своих коллег-продавщиц, скучавших без покупателей.

– Любит он тебя, Тоня, – негромко сказала Шура. – Любит и всегда любил.

– Зачем ты мне это говоришь? – спросила Антонина.

– Чтоб знала, – сказала Шура.

– Я и так знаю, – сказала Антонина.

Сестры опять замолчали. В это время негромко хлопнула входная дверь магазина. В зал вошел посетитель. Антонина, хотя прошло еще не так много времени, его не сразу узнала. Виктор метнулся к Антонине, бросил на пол плащ-палатку, которую он зачем-то прихватил в такой жаркий день, и хотел встать на нее на колени, но неведомо откуда появившаяся заведующая пресекла это громким, нетерпящим возражения, голосом:

– Что за представление? Театр – напротив! Выйдите, пожалуйста, из магазина.

Виктор поднял плащ-палатку, буркнул:

– Я вас на улице подожду. – И покорно удалился.

Пока Антонина приходила в себя, на улице бабахнуло так, будто артиллерийский снаряд разорвался рядом с магазином.

– Мама, гроза! – крикнул Егорка.

И все уставились на окна, по которым потекли потоки воды.

Антонина подошла к Егорке, обняла его:

– Пойдем, сынок, не будем мешать людям работать.

– Да куда вы? Льет, как из ведра!

– Дождь теплый, а мы не сахарные – не растаем, – грустно улыбнулась Антонина.

Они вышли из магазина, остановились под козырьком. Первый шквал воды и ветра вроде утих, но с неба лилось еще сильно. Антонина вытянула руку, подставляя кисть под льющуюся с козырька воду. Вода была теплой. Егорка тоже вытянул руку, намочил её, водя из стороны в сторону. По углам гастронома, словно часовые на своих постах, стояли два человека в одинаковых плащ-палатках. И Антонина, вероятно, испугалась бы человека в плащ-палатке и капюшоне, если бы он был один и поджидал бы её где-нибудь на темной улице. Но сейчас был день, и их было двое. И сразу можно было понять, что они не друзья и не товарищи-подельники. Они были соперниками. И один из них сделал шаг к Антонине с Егоркой, и распахнул свой плащ-палатку:

– Егор, иди ко мне! – сказал он.

Егорка посмотрел на маму и еще крепче вцепился в её руку. Антонина шагнула под дождь, Егорка за ней, мать немного наклонилась над сыном, прикрывая его своим телом от дождя, и они пошли прочь от того, кто звал. А, когда поравнялись со вторым человеком в плащ-палатке, тот неожиданно сорвал с себя брезентовое одеяние и накинул его на Антонину с Егоркой. Теплый дождь опять усилился и хлестал со всей мочи по вымокшему мгновенно человеку, который, казалось, не замечал ни дождя, ни другого человека в такой же плащ-палатке, не посмевшего приблизиться к ним, не замечал вообще ничего и никого в этом мире.

– Я завтра уезжаю, поедете со мной? – сказал промокший человек.

Антонина перевела взгляд на Егорку. Егорка, как будто его этот разговор и не касался, смотрел на опустевший из-за грозы Красный проспект, на черном асфальте которого остался стоять лишь большой желтый каток. Смотрел, как вода текла по новому, еще не изъезженному и не истоптанному, а потому абсолютно гладкому асфальту, смотрел и улыбался.

Антонина тоже чему-то улыбнулась и сказала:

– Поедем… Ты только нас, Сергей, пожалуйста, сейчас проводи.