Деревенский уклад подразумевал, что мужчина в семье главный. Даже во время пожара или другого стихийного бедствия сначала спасали мужчину, потом женщину детородного возраста, а в последний момент стариков и детей. Логика была суровой, но простой: если погибал мужчина, то прерывался род, погибало хозяйство, на котором держалось это хозяйство. Выживал кормилец-мужчина, женщина могла новых детей нарожать, а если погибала женщина, мужчина мог снова жениться и снова нарожать детей. И несмотря на то, что и женщины в их роду были крепки и трудоспособны, и даже в тяжелую годину могли за себя и детей и физически с оружием постоять, на подсознательном уровне у Антонины закрепилось, что мужчина в семье все же главный и что решения должен принимать он. И это понимание традиционной роли мужа и жены в семье было роковой ошибкой. Потому что в семье её мужа, в дом которого она пришла в день регистрации брака, главенствовала его мать, которая изначально хорошо встретила невестку.

– Тонечка, вот мы с отцом посоветовались, и я решила… – свекровь улыбнулась, – что пока вы поживете у нас, а потом, когда подкопите немного денежек, купите домик по соседству.

– Мама, ну, никто же из соседей ничего не продает, – сказал Виктор.

Свекровь окинула взглядом накрытый стол с праздничным ужином, за которым кроме её семьи: её, мужа, младшей дочери и молодоженов сидели сестра невестки Шура с мужем Александром, и двоюродная сестра Валентина со своим парнем, сказала провидческим тоном:

– Сын Татьяны Ивановны устраивается на работу в райком комсомола, а значит, ему рано или поздно выделят квартиру. Ну вот тогда и уговорим Татьяну Ивановну продать домишко. Он старенький и небольшой – недорого стоит. А на его месте постепенно можно и новый выстроить.

– Мам, ну можно о делах не сегодня?! – сказал Виктор.

Свекровь посмотрела внимательно на невестку. Антонина, по неопытности, не нашлась что сказать. Свою свекровь и свекра, и сестру мужа она видела впервые, первый раз была в их доме, и растревоженные бракосочетанием мысли её были, конечно, далеки от такой дальней перспективы. И сестрёнка Шура тоже сплоховала – не подсказала, не надоумила.

А потом Виктор сговорился с Александром Федоровичем, и сыграли двойную дорогую свадьбу в ресторане «Центральный», на которую пришли и друзья Виктора – заводские летчики, и заведующая гастрономом со свободными от смены продавщицами, в котором работала Шура, и девчонки со столовой бухгалтерии во главе с главбухом, и заведующая столовой, где работала Антонина, и коллеги по работе Александра Федоровича. Были все, кто был причастен к городской жизни: и двоюродная сестра Валя со своим ухажером, и даже старенькая мама Александра Федоровича. Не было на свадьбе только свекрови и свекра Антонины и, понятно, младшей сестры Виктора.

Свадьба была безудержно веселой, с поздравлениями на весь ресторан от музыкантов, с музыкой под заказ, роскошными закусками, салатами и горячими блюдами и, конечно, с шампанским и водочкой, которые текли рекой. Были и подарки от приглашенных гостей: и деньгами в конвертах, и постельным бельем, и посудой, и даже баночкой черной икорки, которую тут же выставили на стол, а услужливые официанты принесли сливочного масла, чтобы наделать бутербродов. Вот только цветов не было – стоял ноябрь, а в Новосибирске это уже зимний месяц.

И свадьба пела и плясала, как поется в одной песне. Шуру это радовало – она чувствовала себя королевой, а вот Антонина смущалась такому вниманию к себе и со стороны гостей, и со стороны обслуживающего персонала ресторана. Хорошо, хоть не стали красть невест по какому-то городскому обычаю. А то бы досталось и похитителям, и её мужу. Антонина, сделав пару глотков шампанского, больше спиртного не пила, с некоторой тревогой посматривала на официантов, все несущих и несущих за их большой длинный стол подносы с едой и спиртным: «За это за все придется же платить!» Но от тревожных мыслей её отвлекали многократные радостные крики: «Горько!» или приглашения на танец. И лишь танцуя с Виктором, глядя на его счастливое лицо, успокаивалась: «Да чего это я в самом деле – свадьба бывает же только раз в жизни!» И сама отдавалась этому всеобщему веселью.

– Тонь, а Тонь, давай поменяемся столами, – хохотала соседка по бухгалтерии, принимая ухаживания летчика, друга Виктора.

– Так она же еще не забеременела! – смеялась другая коллега по бухгалтерии. – Погоди немножко!

От таких шуток Антонине хотелось сбежать со свадьбы, она обращалась к мужу:

– Давай уйдем отсюда.

– А как же гости? – улыбался муж.

– А они пусть веселятся! – говорила Антонина.

– Ну, давай еще немножечко, – уговаривал её Виктор. И веселье продолжалось.

Уже ближе к закрытию ресторанной кухни и буфета официанты принесли счет. Счет взял Александр Федорович. К нему подсел Виктор.

– Посмотри, пожалуйста, очки дома забыл!

Виктор начал читать счет, но в голове у него была кутерьма от выпитого, и он сказал:

– Может, Тоню позовем? Она все-таки бухгалтер?!

– Зачем женщин в это посвящать? – сказал Александр Федорович. Он повернулся к официанту. – Сколько с нас, голубчик?

Официант вежливо склонился и негромко произнес:

– Ну с учетом аванса с вас еще… – И он назвал сумму, которая показалась бы Антонине космической.

Виктор, отрезвляюще тряхнул головой, Александр Федорович прикурил папиросу и полез во внутренний карман за деньгами. Виктор тоже достал деньги, пересчитали, сложили – денег не хватало. Взяли подарочные конверты, чтобы не привлекать внимание, под столом стали доставать из них деньги, довкладывать. Суммы опять не хватило, тогда Виктор стал подходить к своим друзьям-летчикам и брать у них в долг. Благо недостающая сумма была небольшой – хватало одной будущей зарплаты Виктора, чтобы рассчитаться с друзьями-коллегами.

А потом молодой гурьбой шли на улицу Льва Толстого, к дому Виктора, неся подарки и горланя песни:

Звонкая песня разносилась по всей округе, а хрустящий молодой снежок под ногами выполнял роль и аккомпанемента, и декораций одновременно. Идти такой гурьбой было и весело, и не страшно совсем. Тем более желтая луна освещала эти бесфонарные улицы так, что от идущих фигур, как днем, плясали тени, а белый чистый снег, казалось, светился изнутри, подсвечивая дорогу.

При этих словах Виктор крепче за плечо прижимал к себе Антонину и смеялся.

Высокая, вровень с деревянным забором, калитка оказалась запертой изнутри. Виктор начал стучать кулаком, весело крича:

– Дорогу молодоженам!

Калитка через некоторое время приоткрылась и из нее выглянула свекровь Антонины:

– Потише – ребенок спит, – сказала она недовольно. – Продолжения не будет, расходимся по домам.

– Мам, ну ненадолго! – произнес Виктор.

– Нет. Ребенок уже спит, – негромко, но твердо произнесла свекровь.

– Ну, мам?! – Виктор оглянулся на провожающих. – Ну, тогда на посошок! – Он достал из кармана початую бутылку водки. – Вы… – он обратился к Антонине с Шурой, – заносите пока подарки в дом. А я провожу гостей…

Молодая гурьба медленно удалялась. Так же медленно вместе с ней удалялась и песня:

А Антонина с Виктором укладывались уже на свою совместную кровать в небольшой, но отдельной комнатке, в которой Антонина еще не ощущала себя, как дома.

Со временем Антонина освоилась в своем новом жилище, узнала привычки и пристрастия жильцов, поняла иерархию отношений в семье, в которую она пришла, но в её голове, в её опыте, в её традиции, еще устойчив был постулат: мужчина – главный в роду, семье и хозяйстве. И исходя из этого, она пока всецело доверяла мужу, который говорил:

– Подожди, все образуется как надо. К тебе привыкнут, и ты привыкнешь. Вы поладите…

Но своим домом новое жилье, положа руку на сердце, она так назвать и не смогла.

А началась проблема взаимоотношений между Антониной и свекровью на следующий же день после свадьбы в ресторане.

– А ты куда смотрела?! Знала же, что все деньги прогуляете!

– Так Витя же так хотел, – пыталась оправдываться Антонина.

– Витя?! Не надо на него сваливать! Как говорят: муж – голова, а жена – шея. Куда шея повернёт, туда голова и будет смотреть!

После этой ссоры Антонина первый раз задумалась над тем, что нужно было бы поискать для них с Виктором отдельное жилье. Она даже сказала об этом мужу. Но Виктор тогда первый раз и сказал:

– Подожди, все образуется…

А потом, в январе, Антонина поняла, что беременна. Виктор обрадовался и сказал:

– Если родится девочка, то назовем её в честь моей мамы – ей это понравится!

– А если мальчик? – спросила Антонина.

– Ну, мальчику она тоже обрадуется, – сказал Виктор. – И к тебе отношение изменится. Вот увидишь!

Но, даже узнав о беременности невестки, свекровь отношения к ней не очень-то и поменяла и продолжала недовольно указывать: что делать, как делать и зачем делать.

Антонина держала себя в руках, не отвечала на выпады свекрови, а в поздние месяцы беременности и роды и вовсе было не до выяснения отношений.

Сын родился в последний день лета, и, когда его принесли на первое кормление, Антонина поняла, что мечтала именно о сыне, а когда он ухватился губками за грудь и стал жадно сосать молочко, причмокивая при этом, она поняла, что любит его больше всех на свете. А когда, насытившись, сын уснул, Антонина, глядя на его сморщенное и еще красное личико, назвала его по имени: «Спи, Егорушка, спи!»

Через пять дней Антонину с Егором выписывали из роддома. Встречали муж, Шура с Александром Федоровичем, двоюродная сестра Валя со своим парнем. Антонине и медсестре, которая вынесла ребенка, подарили букеты цветов из георгинов и астр. А медсестре – еще и коробку дефицитных конфет. Медсестра таким подаркам обрадовалась и, прежде чем передать новорожденного, откинула конверт и показала личико ребенка:

– Вот какой парень! Папа, принимайте!

Виктор неумело взял туго спелёнатого ребенка, улыбнулся, глядя на спящее личико.

– Правда на Егорку похож? – спросила осторожно Антонина.

– Егор – так Егор! – весело сказал Виктор. – Знакомьтесь, люди, это – Егорка.

Шура и Валя тоже захотели подержать Егорку на ручках, но Виктор сказал:

– Еще успеете, тетушки, нанянчитесь!

Егорка громко закряхтел, все замолчали в ожидании: что же будет дальше, но он не заплакал, а лишь попытался повернуть головку.

– Дай мне, есть, наверное, хочет? – обеспокоенно произнесла Антонина. И взяла сына на руки.

Всей веселой гурьбой дошли до калитки дома, и Шура, с которой Антонина однажды поделилась о ссоре со свекровью, сказала:

– Все, мы дальше не пойдем!

– Шурик, а отметить такое событие? – спросил Александр Федорович.

– Дома отметим, – сказала Шура. – Ребенка сейчас нужно кормить, потом купать, потом спать укладывать.

Провожатые развернулись и пошли от дома прочь, а Виктор с Антониной и ребенком на руках вошли в дом, где их уже ждала свекровь.

– Знакомьтесь: это Егорка, а это – бабушка!

– Без меня, значит, решили, как назвать? – сказала, словно холодной водой окатила, свекровь, но внука на руки все же взяла, немного подержала его, пока Антонина переобувалась в тапочки и ополаскивала руки в умывальнике, а потом обиженно ушла в свою комнату.

– Мама, ну что ты опять начинаешь? – только и сказал Виктор.

Антонина посмотрела ей вслед, перевела взгляд на мужа.

– Я сейчас, Егора покормлю, а через полчаса-час нужно его обязательно выкупать, поможешь?

– Конечно, – расстроенно сказал Виктор.

Пока Антонина кормила сына, Виктор пошел в сенки, снял с гвоздя висевшую ванночку из оцинкованного железа, вынес её во двор, ополоснул водой из ковшика и занес подготовленную посуду для купания в дом.

– Ну что, печку растапливать, чтобы воду скипятить? – спросил Виктор у Антонины.

– Ну, вообще-то, кипятить необязательно, главное, чтобы вода была теплой, как температура тела, а для дезинфекции добавим отвар из ромашки.

Дверь комнаты свекрови открылась:

– Витя, печку не надо топить, скипяти самовар и разбавь холодной водой или нагрей воду нагревателем прямо в корыте, но смотри, чтобы током не ударило, – подсказала свекровь и опять скрылась в своей комнате.

Виктор, порасмыслив немного, спросил у Антонины:

– А воды много надо?

– Да нет, немного, – ответила она, – плавать ему еще рано.

Виктор налил полный самовар воды, включил его в розетку, потом занес две табуретки в их комнату, поставил на них металлическую посудину, которая выглядела просто огромной на фоне маленького свертка из простынки, в котором шевелился совсем еще крошечный человечек, крошечный, но уже претендующий на свободу.

– Поел, сынок, пока отдохни, а потом будем купаться. Ты же еще ни разу не купаный! Чистенький будешь, баюшки будешь крепче, а мама тебе песню споет:

Антонина прервала песню.

– Витя, самовар закипит, завари отвар ромашки, в холщовом мешочке в сенках висит, и достань из шкафа пару пеленок, чтобы на дно подстелить и чтоб завернуть его… Чтоб завернуть Егорку после купания, – даже ей, матери, требовалось время, чтобы привыкнуть к новому, совсем еще маленькому, но уже человеку.

– Ладно, все сделаю.

Неплотно прикрытая дверь свекрови отворилась:

– Марганцовка в пакетике есть, в посудном шкафу. Размешай не густо – слегка розовый цвет чтобы был. В сто раз лучше ромашки. – И дверь свекрови вновь затворилась…

Первые дни после роддома Антонине дались тяжело: муж работал, поэтому помогал только по вечерам, когда приходил домой. Антонина в это время могла часа два-три поспать, пока Виктор носил Егорку на руках. Свекровь хоть и помогала – нянчилась с Егоркой пока Антонина стирала подгузники и пеленки, но стоило лишь Антонине что-то сказать, демонстративно отворачивалась и, если отвечала, то односложно: или «да», или «нет». Антонине, конечно, это досаждало, но, измотавшись от непривычной нагрузки, от недосыпа и от переживаний по любому поводу – ведь это был её первый ребенок, а значит, опыта не было никакого – то вдруг у Егорки поднимется температура, то вдруг он зачихает, то беспричинно плакать начнет… И посоветоваться не с кем. Муж на работе. Да и какой с него советчик? Но по выходным Виктор старался, целый день стирал, развешивал сушиться подгузники и пеленки, носил воду, помогал купать, ну и, конечно, нянчился с Егоркой, давая Антонине хоть немного отоспаться.

Но постепенно и Антонина, и Виктор втянулись, а Егорка рос, начинал уже осмысленно смотреть на родителей, все чаще вырывался из пеленки, высвобождая то ручку, то брыкая ножками. Потом, как и большинство детей, начал разговаривать на своем, понятном лишь ему, языке и переворачиваться сначала на бок, а потом и на животик.

И все бы хорошо, но в шесть месяцев Егорка заболел воспалением легких. Где простыл – на прогулке или дома, на сквознячке, недоглядели, или инфекция какая-то попала, было непонятно, но Егорку вместе с Антониной поместили на лечение в больницу, где лечили грудного пациента пенициллином, ставя по четыре укола в день.

И, конечно же, по мнению свекрови, виновата в этом была Антонина: «Если на улице мороз, то и необязательно гулять, а если дома открыты форточки для проветривания, то ребенка нужно укутывать одеялом…»

Пенициллин и грудное молочко сделали свое дело, Егорка начал выздоравливать. А за окном больницы наступала весна. Днем мартовское солнце начало всерьез прогревать промезший за зиму город, по улицам потекли ручьи, радостно зачирикали на голых еще деревьях воробьи, и Шура, пришедшая в больницу попроведовать сестру и племянника, потащила их на весеннюю улицу, в больничный скверик. На улице была прекрасная погода. Солнце радовало и согревало, предвещая скорое лето, Егорка развеселился, подпрыгивая на ножках, придерживаемый под мышками тетей Шурой, но вот вечером у него опять поднялась температура, а утром, при обходе, врач констатировала уже двухстороннее воспаление легких. Все уколы и лекарства, казалось, не помогали, и через сутки у Егорки остановилось сердце, глазки закатились и по его маленькому тельцу пошли судороги.

Антонина прижала тельце сына к себе, словно хотела свою жизнь вдохнуть в него, и держала его до тех пор, пока не прибежали врач с медсестрой и врач не начала делать массаж сердца и искусственное дыхание, а медсестра ставить укол.

Сколько прошло времени, точно никто сказать не мог: Антонине показалось это целой вечностью, врач потом сказала, что прошло всего около двух минут, но Егорка вдруг сделал судорожный вдох, его сердце забилось, а врач устало выдохнула:

– Хорошо, что днем.

Она двумя пальцами осторожно раздвинула Егоркины веки, потом приложила ухо к груди Егорки, вспомнив, что сунула стетоскоп в карман халата, когда бежала сюда, достала его и стала внимательно слушать сердце и дыхание Егорки.

– Сердце работает, как часы, – улыбнулась она, покачав головой, – а легкие, чтоб не было хрипов, мы подлечим. Главное, следите за температурой. Знаете народное средство, чтобы сбить высокую температуру? – спросила у Антонины врач.

Антонина еще не пришла в себя от пережитого, отрицательно покачала головой.

– Нужно слабым раствором уксуса протирать все тело, пока не собьете температуру, но это в крайнем случае, – сказала врач. – Небольшая температура нужна – организм же должен бороться с простудой.

Егоркин организм и лекарство боролись как могли с воспалением, но болезнь уходить не хотела – в одном из легких по-прежнему были слышны хрипы, и тогда апрельским днем, когда стало совсем по-летнему тепло, тётушки Шура и Валя решили крестить Егорку. Они под видом прогулки унесли племянника в православный храм. Сестру известили по факту. Но Антонина восприняла эту новость с воодушевлением, потому что сама уже не раз подумывала над этим таинством – они-то все были крещеными. Поэтому и хворь от Егорки не отставала – не было у него небесного заступника?

Конечно, может быть, это было совпадением, но после крещения Егорка наконец-то начал выздоравливать.

– Все чисто! – улыбнулась врач – Егоркин спаситель, прослушав легкие пациента.

– Я даже и не знаю, как вас благодарить, – сказала Антонина.

– А не надо никак меня благодарить – это моя работа. – Врач смотрела на маленький крестик на груди Егорки. – Свечу за здравие поставьте, – шепотом произнесла она.

Но Шура все-таки притащила в больницу две коробки конфет: врачу, которая спасла Егорку, и медсестрам, которые ставили ему уколы.

А дома свекровь устроила Антонине скандал, когда увидела на Егорке крестик.

– Ты понимаешь, что подставляешь своего мужа?! Обязательно же донесут! Хочешь, чтобы его выгнали с работы?! Знаешь, сколько желающих занять его место?!

Антонина сняла с Егорки крестик, завернула его в бумажку и сунула этот небольшой сверточек в свидетельство о рождении сына.

А вечером, когда все дела были сделаны, Антонина решила поговорить с мужем.

– Скажи, пожалуйста, Витя, почему твоя мама так ко мне относится?

Муж насторожился, говорить на эту тему ему явно не хотелось, но он все же спросил:

– Что, опять поссорились?

– Да не ссорюсь я с твоей мамой.

– Так что случилось?

И Антонина спокойным голосом рассказала, что произошло днем, когда она пришла с Егоркой из больницы.

Муж все внимательно выслушал, подумал, потом спросил:

– И что – она не права?

– Может, права, а может, нет – не в этом дело.

– А в чем?

– А в том, что я, с её слов, с её отношением, являюсь врагом и ей, и тебе. Скажи, Витя, я тебе – враг? – спросила Антонина спокойным голосом.

– Ну, что ты, Тонечка, выдумываешь? – замотал головой муж. – Нет же, конечно!

Антонина помолчала, потом спросила:

– Может, все-таки, Витя, мы съедем от твоей мамы? Пока поживем на съемной квартире, а потом, глядишь, получим от завода и свою.

– Конечно, съедем! Нужно только немного подождать! А я на следующей неделе поговорю со своим начальством, может, посодействуют – дадут нам пока хотя бы комнату, – сказал, облегченно выдохнув, Виктор. Пообещал, только чтобы закончить этот неприятный для него разговор.

Но ни через неделю, ни через месяц, ни через полгода Виктор так и не нашел времени для разговора с начальством – его лично, видимо, вполне устраивало проживание в родительском доме, в котором распоряжалась его мать.

Так и тянулось время для Антонины в ожидании, с постоянными придирками свекрови, но она терпеливо ждала, находя утешение и жизнерадостную отдушину и на работе, и особенно видя, как растет Егорка.

Но вечно это продолжаться не могло: Антонина должна была либо сломаться, подчиниться свекрови и судьбе, потеряв всякую волю к сопротивлению и перестав уважать себя, или ответить. Нет, не словами. Антонина была из той редкой породы людей, которые даже в самой тяжелой ситуации, не теряли над собой контроля и, тем более, она никогда не срывалась, повышая голос.

Вот и в то воскресенье, после трех лет жизни в доме, на улице Льва Толстого, Антонина спокойно сказала:

– Все, хватит.

И, собрав большой кованый чемодан, взяла Егорку за ручку и ушла к сестре Шуре, оставив за собой в прошлом свекровь, кричавшую вслед: «Бесприданница! Приперлась сюда на все готовое! А я в своем доме ей замечание сделать даже не могу!» – И мужа, сидевшего в сторонке на стуле, который, зажав голову руками, повторял одно и то же слово: «Успокойтесь. Успокойтесь. Успокойтесь», – с этой минуты уже бывшего. Потому что со всей отчетливостью Антонина поняла, что ей не нужен рядом такой мужчина, который не готов защитить ни её, ни себя, который не готов бороться за счастье своей семьи. Да и была ли у нее, у Антонины, семья с этим безвольным человеком – большой вопрос. Потому что после она уже никогда и ни с кем не говорила про эти три прожитые с Виктором года.