Пароход, борясь с течением, медленно, но неуклонно шел вверх по Оби. Обь в этом месте была полноводной в любое навигационное время: в начале лета из-за тающих снегов на Алтае, летом – из-за обильных дождей и простирающихся на многие километры болот, которые, как губка, впитывали и тающие снега, и дожди, а потом, отфильтровывая торфом и густой травяной растительностью, сцеживали чистейшую водицу в ручейки и речушки, которые уже с виду неприметным, но постоянным потоком вливались в главное русло этой гигантской речной системы, занимающей всю Западную Сибирь от Уральских гор до восточного водораздела, который отделял её от бассейна не менее великого Енисея. И смотреть на эту неиссякаемую водную стремнину было одно наслаждение, особенно осознавая, что ты находишься не на утлой лодочке, борта которой может перехлестнуть волна от проходящего катера или баржи, а на двухпалубном большом белом пароходе, которому уступали дорогу и те лодочки с низкими бортами и катера, и огромные баржи, которые толкали мощные буксиры-толкачи, которые, когда шли одни, без баржи, своими тупыми носами поднимали перед собой огромные буруны, которые, так казалось Егорке, толкачи, словно мячи, гнали перед собой.

В таких дальних многодневных поездках главными развлечениями у пассажиров были сон, еда и любование той красивой и разнообразной природой, которая проплывала за бортом то ли парохода, то ли за окном поезда. Неотъемлемой частью такого путешествия, конечно, являлись разговоры с попутчиками, но у Антонины с Егоркой ближайшая соседка с мешком, который она на третий день её путешествия все-таки выпустила из рук, крепко прижав его ногами к скамейке, была не особо разговорчивой, а мужик с бородой нашел себе компаньонов среди мужской части пассажиров, с которыми они и курнуть выходили на палубу, а может, и чего-нибудь отхлебнуть из чекушки домашнего что покрепче. Поэтому недостаток разговоров Антонина с Егоркой компенсировали гуляниями по палубе, оглядывая проплывающие за бортом окрестности, и обследованием самого парохода: они истоптали и верхнюю и нижние палубы, исследовали и нос, и корму, заходили в коридор, где находились индивидуальные пассажирские каюты и даже поднимались в капитанскую рубку, куда им скучающий капитан великодушно разрешил заглянуть. Егорка обомлел от огромного штурвала, за который ему даже разрешили подержаться, и от вида, который открывался с высоты капитанской рубки, откуда река казалась уже, а идущие навстречу баржи были так близки от них, что, казалось, неминуемо врежутся в их пароход.

Увидев восхищенное лицо пацаненка, старый уставший капитан спросил:

– А кем ты хочешь быть, когда вырастешь?

– Шофе-е-ером, – ответил Егорка, держась за штурвал. Антонина, державшая на руках сына, пояснила:

– Мы до пристани на лесовозе добирались, а Егорка помогал дяде Коле баранку крутить.

– Правда, что ли? – спросил капитан.

Егорка взглянул на маму, приукрасившую его роль, кивнул головой:

– Немножко.

– А капитаном стать хочешь?

– Капитаном? – переспросил Егорка и посмотрел на маму.

– Дядя – капитан. Он главный на нашем пароходе, – пояснила мама.

– Хочу! – громко сказал Егорка.

Капитан снял со своей головы фуражку, аккуратно надел её на Егоркину голову. Фуражка оказалась ему почти в пору, капитан засмеялся. – Ну вот и смена подрастает большеголовая! Умный будешь, только учиться надо! Будешь учиться?!

– Буду! – громко сказал Егорка…

И еще было одно развлечение у Антонины с Егоркой. И такое «развлечение» появилось через двое суток их пребывания на пароходе, когда за бортом поплыли знакомые с Тониного детства берега. Сначала пароход причалил в Колпашево. Колпашево – старинный городок, основанный еще первыми потомками того русского люда, который пришел в Сибирь вслед за Ермаком. В то время городская пристань была местом оживленным и очень важным для Колпашево. И когда прибывал пароход, многие жители, особенно те, кто приехал сюда из обозримых окрестностей, а это сто – двести километров от Колпашево, устремлялись на пристань. Устремлялись, чтобы встретить родню, соседей или просто знакомых, узнать новости – ведь тогда не было ни телефонов, ни тем более Интернета с удобными сетями, гаджетами и прочими атрибутами двадцать первого века. Моста для переезда на левый берег Оби не было, а аэродром для регулярных рейсов только строился.

После поселка леспромхоза, где каждый знал друг друга, Колпашево, казался большим городом, хотя и был весь деревянным, начиная с частных одноэтажных домов, которые раскинулись на просторной, ровной, почти как поверхность реки, территории, проезжей части улиц, замощенных кругляшами распиленных бревен, дощатых тротуаров и заканчивая такой же деревянной пристанью. У Колпашево был и свой городской песчаный пляж, и свой кинотеатр, и магазины, и большая лесопилка с просторным складом… А главное, была работа, за которую платили реальные, пусть небольшие, но деньги, а не пустые палки-трудодни. Потому народ и бежал из деревень, от колхозов, в города, пусть даже такие небольшие и сплошь деревянные.

В Колпашево у Антонины жила тетя – родная сестра её отца. У нее были взрослые дочери, у которых были уже свои дети, и потому они с Егоркой с палубы всматривались в лица людей, которые кого-то встречали, кого-то провожали и которые просто пришли в надежде увидеть кого-то знакомого, чтобы обняться, поговорить, передать привет. И Антонина не ошиблась в своих ожиданиях. В толпе она увидела свою двоюродную сестру с девочкой лет пяти, которая, чтобы не потеряться, крепко держалась за руку матери.

– Лида! – громко крикнула Антонина.

Сестра не сразу поняла, откуда её зовут, стала смотреть по сторонам.

– Лида! Мы на палубе! – еще раз крикнула Антонина. И вовремя успела это сделать, потому что заиграла гармонь, и кто-то громко запел:

Сестра увидела Антонину с Егоркой, радостно взмахнула руками:

– Давайте спускайтесь!

– Нет, лучше вы к нам! А то народу много – место не заняли бы!

Лида с девочкой поднялась на палубу, сестры крепко обнялись:

– Тонька, это ты?! Сколько лет не виделись! Как вы попали на этот пароход?! Он же идет с Нарыма?! А это кто с тобой? – посыпались радостно-удивленные вопросы.

– Это сын мой, Егорка!

– Егорка?!

– А это дочка моя – Любанька!

– Знакомьтесь, ребятишки! Все-таки мы близкая родня!

Девочка внимательно посмотрела на Егорку и, подражая матери, сделала шаг вперед и неумело его обняла.

Егорка от неожиданности оттолкнул её руками. Любонька на ногах устояла, но возмутилась:

– Мам, а чего он пихается?

– Сынок, – улыбнулась Антонина. – Любонька же твоя сестренка!

– Я с девчонками не обнимаюсь! – сказал, как отбрил, Егорка.

– А я тогда не покажу тебе качающую землю! – сказала, обидевшись, девочка.

– И не надо!

– Почему?

– Потому что такой земли нет – земля твердая! – топнул ногой по палубе Егорка.

– А вот и есть! Наступаешь, а она качается под ногой! Скажи, мама?

– Да, – засмеялась Лида. – Вчера трактор врюхался – с виду-то она сухая, черная, утрамбованной кажется, а под этой коркой болотина!

– Да помню я, – засмеялась Антонина.

– А вы далёко? Может, у нас погостите?

Антонина посмотрела на сына.

– Походишь, Егорка, по качающейся земле, – улыбнулась Лида.

Егорка уже почти согласился, но тут вмешалась Любонька:

– Да он не сможет по ней ходить – сразу упадет: он же маленький – равновесие не удержит!

– Сама ты маленькая! – сказал Егорка. – …У нас с мамой дела в городе!

Антонина улыбнулась:

– Ладно, Лида, погостим в следующий раз. А сейчас расскажи, как вы тут живете, как тетя Евдокия, как сестренка?..

Следующая остановка была у дебаркадера, от которого до Варгатёра можно было и пешком за полдня дойти.

Когда пароход пришвартовался и Антонина увидела до боли знакомые с детства места: сам дебаркадер, низ которого был покрашен темно-зеленой, надстройка – нарядной светло-голубой, а иллюминаторы и сетка, ограждающая палубу, белой, блестящей на солнце краской, наезженную телегами дорогу, которая поднималась от реки на высокий песчаный берег, поросший высокими соснами, стволы которых горели янтарным цветом на ярком солнце, а зеленая хвоя, переливала изумрудом, и лица встречающих пароход до боли знакомых людей, которых она знала с самого рождения и которые были ей родными не только по крови, но и по месту проживания, и по совместной работе, и просто по жизни, с её радостями и горем, праздниками и буднями, походами на рыбалку и в тайгу за ягодой и орехом… И это был целый мир, их мир, её мир… И Антонина, инстинктивно взяв сына за руку, пошла в каюту, чтобы собрать чемодан, и, пройдя с ним и сыном через дебаркадер, спуститься по деревянному трапу на родную землю и на освободившейся телеге от пассажира, уезжающего в город, неспеша покатить в свою деревню. И это бы непременно произошло, если бы среди провожающих был её дед – колхозный конюх Александр Филиппович, который на своей телеге довез бы Антонину с сыном до своего дома, где угостил бы их и первым молодым медком, и баньку бы протопил, и если бы не сын, который задал отрезвляющий вопрос:

– Мама, ты куда? Мы же еще до города не доплыли!

И пока Антонина осмысливала вопрос сына, в общую каюту стали входить новые пассажиры, которые, увидев Антонину, сразу же узнали её, и женская половина которых радостно бросилась обниматься и целоваться, а мужская – сдержанно улыбалась.

– Как ты?! Откуда?! А это кто такой? Егорка?! Сын?! А Александр Филиппович не поехал на пристань – не знал же, что ты будешь здесь, тем более с правнуком познакомиться! Обрадовался бы: Егорка-то вылитый он в молодости!

– Так ты тогда еще не жила, почем знаешь? – вмешалась троюродная сестра Галина.

– Да ты сама внимательно глянь на брови, на глаза, на улыбку!

– Ты не права: брови, как у Анастасии Стефановны, нашей прабабки! Такие черные, выразительные, а глаза бабкины, Марии Игнатьевны, – у них, у Безносых, такие глазищи – высматривали добычу на Каме, ушкуйники. Только серые почему-то, не голубые! Соглашусь лишь, что улыбка Александра Филипповича! Так у нас у всех такая улыбка, – засмеялась троюродная сестра.

– Как он там? – спросила Антонина про своего деда.

– У Александра Филипповича все хорошо – вышел наконец-то на пенсию, ходит на рыбалку, ульи у него, самосад ростит…

– Как на пенсию? – Антонина сколько знала своего деда – он всегда работал.

– Так годков-то ему сколько? Правильно, под девяносто!..

А в последнюю ночь на пароходе, когда не совсем обычное путешествие Антонины и Егорки подходило к концу, Антонине опять приснился сон-воспоминание о прошлой её жизни… Так часто бывает, чтобы начать что-то новое, нужно осмыслить и вновь промотать пленку воспоминаний, которые тянут назад, не отпускают, не дают начать новое. Вот и у Антонины, словно многосерийный фильм, в снах пронеслась её жизнь, фильм, в котором она подсознательно искала, что она сделала не так?.. Но, странное дело, чем чаще она погружалась в свое прошлое, тем все чаще и чаще её посещала мысль: «А может, и не было никакой ошибки? Может, было все определено свыше, без её воли?»

И эта простая до примитивности мысль успокаивала и давала силы начать жизнь заново.