В конце октября день в сибирских широтах стремительно шел на убыль, и это было особенно заметно по вечерам. Летом, когда Антонина с Шурой возвращались по не освещающимся фонарями закоулкам домой, если уже и не светило солнце, но было еще совсем светло – это же не тропические широты, где черная тьма приходит сразу за уходящим за горизонт светилом. А в октябре уже было все по-другому. Особенно в тот час, когда Шура выходила на работу во вторую смену и закрывала гастроном.

В те дни, а точнее, в вечера, если сестру не провожал Александр Федорович, Антонина задерживалась на работе насколько это можно было сделать, а потом ждала сестру в привычном уже для них месте, на Красном проспекте, который хоть не ярко, но освещался уличными фонарями и по которому даже в столь поздний час спешили прохожие.

Вот и в тот злополучный вечер, который резко изменил их жизнь, Антонина с Шурой встретились на Красном проспекте и поспешили домой, на съемный угол, к которому они уже привыкли за столько лет так, что называли его своим «домом».

Большие перемены в жизни только на первый, не посвященный со стороны взгляд происходят резко и неожиданно. Но на самом деле это не так. Перемены в жизни Шуры и Антонины уже назревали давно, им были уже сделаны предложения «руки и сердца», и оставалось только за формальным заключением брака, за свадьбой, после которой они должны были разъехаться со съемного угла: Шура – в комнату Александра Федоровича, которую ему уже выделили от завода, но в которую Шура пока не переезжала, и даже не по причине того, что брак был еще не зарегистрирован – в конце концов, Александр Федорович мог пока поспать и отдельно, на полу, а из-за Тони. Шуре очень не хотелось оставлять сестру одну в съемном угле – было у нее какое-то нехорошее предчувствие из-за тех странных знаков внимания, которые, особенно в последнее время, стали уделять её сестре и сама хозяйка дома, и её младший сын. Взять хотя бы эту историю с дареными туфлями, которые Тоня так категорически не стала носить и которые, сказав, что унесут туфли на работу, Шура с Тоней выбросили в Обь…

Так вот, в тот вечер, лишь свернув с Красного проспекта в темные закоулки, Шура боковым зрением заметила странную фигуру, которая двигалась на отдалении от них, но на видимом расстоянии. Шура толкнула в плечо сестру, приложила палец к губам: «Тс-с!», сделала вид, что в туфлю что-то попало, наклонилась, посмотрела назад – никого не увидела, для блезира вытряхнула туфлю, надела её, и они пошли дальше. Когда дошли до первого переулка, который был им и вовсе не по пути, они свернули в него, быстро пробежав несколько домов, они остановились, присели за узким палисадником из штакетника, затаились – никого не было.

– Показалось, – шепотом произнесла Шура. Но на привычный маршрут они возвращаться не стали, решили дальше пройти по переулку и свернуть на параллельную улочку. В этих не хоженых ими местах, казалось, было еще темней, и сердца их бились сильней, но не только от страха, но и от того, что они просто так сдаваться не хотели, были готовы к борьбе за свою жизнь.

– Если что – громко кричи, выйти навряд ли кто выйдет, но… И бей каблуком, старайся в глаз! – шепотом поучала сестру Шура.

– Как? – спросила Антонина.

– А вот так: сними туфлю, зажми в руке за носок и бей со всего маху!

Теперь замерла Антонина:

– Тс-с! – Она поднесла палец к губам.

Они уже в открытую смотрели назад, но в такой кромешной тьме разве что-нибудь разглядишь?

– Видела? – еле слышно спросила Шура.

Антонина закивала головой.

– В капюшоне, в плащ-палатке! – так же еле слышно произнесла она.

– Так дождя же нет! Значит…

И они побежали, уже не разбирая дороги и не опасаясь больше никого, только лишь бы оторваться от преследования. Они петляли по улочкам-переулкам, и вдруг из-за туч вышла желтая яркая луна, и стало так светло, что их фигуры стали отбрасывать тени, и эти тени бежали рядом с ними, а когда они сворачивали в очередной переулок, – впереди них. И стало уже не так страшно, и в какой-то момент им показалось, что в этот раз они спасутся. Тем более уже и дом был не так далеко!

И тут впереди они увидели две фигуры, которые двигались им навстречу не спеша, не выпячиваясь, почти беззвучно, но с какой-то звериной уверенностью. Антонине показалось что-то знакомое в этих фигурах, в этих бесшумных, но стремительных движениях, но Шура, сообразив быстрее, резко остановила сестру рукой, не дав ей броситься к этим «спасительным» фигурам, сестры попятились, прижимаясь к заборам, пока не протиснулись в сбитую из досок калитку размером с человеческий рост, которая каким-то чудом оказалась не запертой. Оказавшись во дворе частного дома, Шура нащупала щеколду, неслышно её накинула, потом так же тихо сдвинула деревянный брус-засов, который не позволял открыть ворота. Теперь засов заблокировал и калитку.

– Они? – еле слышно спросила Антонина.

– Они, – кивнула Шура.

– А тогда там кто? – спросила Антонина.

Шура пожала плечами. Сестры, затаив дыхание, смотрели в щелки калитки. Две фигуры, словно тени, неслышно поравнялись с калиткой. Старший, который был чуть повыше ростом, затягивался папиросой, зажатой в кулаке, дым выпуская узкой струйкой вниз, в сторону от себя, младший играл финкой, перекидывая её из одной руки в другую. Вдруг они остановились. Шура с Антониной замерли.

Старший затушил пальцами папиросу, сунул окурок в карман, тряхнул рукавом, из которого выпала финка, привычным движением поймал её за рукоятку, сказал:

– Эй, фраерок, закурить не найдется?

Человек в плащ-палатке, а это был именно он, к кому обращались с просьбой закурить, остановился, но ничего не ответил. Его лица из-за тени капюшона нельзя было рассмотреть, а вот еле уловимое движение руки под плащ-палаткой Шура увидела. Антонина от страха перестала дышать.

Еле слышный щелчок взводимого курка братья с финками не расслышали, потому что в это время младший спросил:

– Фраерок, а плащ поносить не дашь?!

Человек в капюшоне и в этот раз не ответил.

Младший сделал шаг чуть левее, оставляя место для нападения старшего брата, взмахнул финкой, чтобы пугануть фраерка, но тот не шелохнулся, поняв их тактику, и выжидательно смотрел на старшего. Бандит не ожидал, что фраерок не будет уклоняться от удара финкой, и пропорол на уровне плеча плащ-палатку и зацепил само плечо.

– Погодь, братишка, не порть имущество! – прошипел старший и прыгнул к фраерку, намереваясь ударить его ручкой финки по фиску.

В этот раз человек в капюшоне хладнокровно, в последний момент, сделал шаг назад, откинул полу плаща.

Сухие пистолетные выстрелы прозвучали один за другим. Первая, предупредительная, пуля ушла вверх, вторая вошла в глаз нападавшего, застряв на выходе в затылочной кости. Старший по инерции повалился на стрелявшего, а младший, взревев:

– Ах ты, сука позорная! – И тоже кинулся на фраерка.

Третий выстрел прозвучал так же сухо, метнувшись и сразу же загаснув в ближайших дворах. Человек в капюшоне, держа наготове руку с пистолетом, склонился над упавшим, потрогал второй рукой пульс на шее – пульса уже не было, значит, пуля попала ему прямо в сердце, подошел к первому нападающему, внимательно на него глянул, плавно спустил курок пистолета, сунул его под плащ-палатку и, развернувшись, растворился в темноте переулков.

Антонина с Шурой стояли какое-то время в оцепенении от увиденного, потом внутри дома, за калиткой которого они укрылись, послышалось какое-то шевеление, шаги.

– Бежим отсюда, – сказала Шура и, отодвинув засов, подняла щеколду. Чтобы не брякать щеколдой калитку, закрывать не стали – только плотно прикрыли и бросились бежать.

Уже подбегая к дому, Шура остановилась и, еле переведя дыхание, сказала:

– Ох, какая же я дура! Знала же, я знала, чем они промышляли!

– Были только догадки, – сказала Антонина, успокаивая сестру.

– Все их «ночные смены», торговля шмотками на барахолке, а эти туфли?! На них же была кровь той убитой девушки! – заревела Шура.

– Потому ты их и выбросила в Обь?

– Да! Почувствовала!.. Ну, дура, я дура! Сразу надо было съезжать с квартиры, как только эти её сынки, из лагеря откинулись!

– Ты думаешь, хозяйка все знала?

– Да! Я думаю, что она у них за главную!

– И что делать будем? Может, в милицию обратимся? – спросила Антонина.

– Да ты что?! Хочешь, чтобы и нас замели? Ни в коем случае! Молчи! Молчи до скончания дней своих! Поняла? – Шура сделала паузу. – Значит так: сейчас возвращаемся домой… – Она сплюнула от слова «дом». – Тихо собираем вещи, а утром благодарим хозяйку и съезжаем.

– Поняла, – сказала Антонина и, пересиливая себя, пошла вслед за сестрой «домой».

Всю ночь, конечно, сестры не спали, а лишь забрезжил рассвет, быстро собрали вещи, которых оказалось немало – четыре огромных тюка.

– Ну, куда же вы? – огорчилась хозяйка. – Я к вам привыкла, как к родным. – Тем более, у вас еще уплачено на две недели вперед, поживите!

– Извините, что заранее не предупредили – комнату надо занимать, пока другим не отдали, – соврала Шура.

– Понятно, нельзя рот разевать – брать надо свое!.. И моих что-то долго с ночной смены нет, чтоб помочь с вещами. – Хозяйка в плохом предчувствии схватилась рукой за сердце. – Ох, тяжело как-то расставаться!..

В жизни часто так бывает, что порой загадки кажутся трудными и неразрешимыми. А когда открывается правда, то и думаешь: «И почему же я такой дурак, что раньше не догадался?! Все же так просто!» Но в раскрытии загадок подводит часто субъективный фактор, когда хороший человек думает и о других хорошо. Судит по себе. И как можно убивать людей из-за шмоток каких-то? Ведь человеческая жизнь бесценна! И эта незыблемая моральная догма затмевает белым туманом мозг, который бы и выдал верное решение, сопоставив все факты, намеки, обрывки фраз… Но, когда этот белый туман развеивается, наступает прозрение, шок, в котором коришь себя самыми последними словами и даешь себе слово, что такое больше никогда не повторится. И человек ищет опору в себе, в окружающих. И, когда не находит, обращается к Богу.

Так и Шура с Антониной, измаявшись от страшных ночных событий, от бессонной ночи, от тяжелого в психологическом плане расставания с хозяйкой дома, от переноски тяжелых тюков с вещами, увидев позолоченный купол храма с позолоченным крестом на маковке, который как бы раньше и не замечали, вдруг остановились:

– Господи, и за что же ты посылаешь мне такие тяжелые испытания? За что?.. Ну, ладно я? А сестрёнке-то моей зачем? Ей-то за что? – заревела Шура, крестясь и кланяясь в сторону храма…

Антонина тоже неумело перекрестилась – не приучена она была к этому – к тому времени, как от рождения она что-то стала запоминать, молельный дом в деревне, построенный её дедами, новые власти сначала превратили в колхозный склад, а потом и вовсе сожгли. Говорили, что молния попала.

– Прости, Господи, нас! Меня и мою сестренку Шуру! Прости нас за все, что мы, дуры глупые, по недомыслию нашему натворили! – Антонина крестилась и плакала.

А потом они сидели на тюках и, обнявшись, ревели. Пока не выревели все слезы, которые текли из глаз, а омывали их души.

И вдруг с самых небес на серую землю начали падать кристально-белые крупные снежинки, которые, медленно кружась, пробудили небесную мелодию в их очищенных слезами душах. Мелодию, которая наполняла их сердца светлой грустью. Грусть, которая рождала и крепнувшую надежду на счастливое будущее, и любовь ко всему этому прекрасному миру, и веру в Бога и в грешных, но таких уже понятных им и потому близких им людей.

И они, не сговариваясь, запели:

Многие прохожие, услышав песню, останавливались, молча слушали звенящие болью и искренностью девичьи голоса. Кто-то тихо вздыхал о своем, кто-то, не дослушав песню до конца, уносил её с собой, напевая под нос мелодию, а кто-то радостно улыбался, не зная, чему больше: снегу ли, песне ли? Но улыбался! А молодой, совсем еще юный парнишка вдруг предложил:

– А давайте, я вам помогу! – И, когда песня закончилась, подхватил сразу два тюка с вещами, по одному тюку на каждое плечо. – Показывайте дорогу!

– Да и я помогу, – вызвался еще один мужчина.

– И я! – схватился за тюк третий…

А тем временем новость, о том, что ночью перестреляли всех бандитов, облетела не только все улицы, закоулки, переулки и тупики в районе, где люди жили долгое время в страхе, но и весь большой город. Везде: на остановках, в магазинах, на заводах и, конечно, дома, в семьях, народ обсуждал, как доблестные то ли чекисты, то ли угрозыск накрыли банду в момент подготовки к очередному кровавому преступлению. И передавали из уст в уста, как «брали» бандитов, какие автоматные, а может даже, пулеметные очереди звучали в ночном городе, а потом, как на каретах скорой помощи развозили трупы бандитов по городским моргам. А из «наших» был ранен только один: «вот такая бандитская финка» – показывалось двумя руками – воткнулась в плечо доблестного защитника народа. И все теперь ждали, когда же по радио объявят и напишут в газетах о том, что этот герой награжден высокой правительственной наградой!