Несмотря на последний день пребывания Антонины с Егоркой в поселке леспромхоза, проснулись они так же рано, как и накануне. Собрали чемодан, оставив лишь одежду, в которой они должны были ехать, разложив её аккуратно на заправленной кровати. И хотя эти сборы не отняли много времени, они все-таки немного запоздали на кухню-столовую к обычному времени.

Василиса Васильевна уже прибежала со склада и с помощью истопника Алексея сняла большую кастрюлю с кашей с плиты:

– Доброе утро! А я думала, что вы уже пешком отправились на пристань, – засмеялась она.

– Простите, немного прокопалась с чемоданом, – улыбнулась Антонина. – Вроде вещей не прибавилось, а закрываться не хотел.

– А я вижу, вы еще решили поработать? – спросила Василиса Васильевна для блезира, хотя было и так понятно – Антонина была одета в рабочую одежду.

– Если можно? – улыбнулась Антонина.

– Не только можно, но и нужно! – Василиса Васильевна сказала это бодро, но все равно в её голосе чувствовалось огорчение из-за того, что люди, к которым она успела уже привыкнуть за эти несколько дней, а возможно, и полюбить, уезжают. И, чтобы скрыть ту пустоту, которая появляется всякий раз, когда от нас уходят, уезжают те, к которым привязываешься сердцем своим и которые занимают не только физическое, но и психологическое пространство рядом и внутри тебя, Василиса Васильевна начала с каким-то излишним рвением резать хлеб и масло.

Антонина схватила тяжелый чайник с плиты, начала разливать чай по стаканам. И делала она это быстрее, чем вчера или позавчера, не осознанно торопясь выполнить последнюю работу здесь, в этом затерянном среди бескрайней топи болот и девственной тысячелетней тайги, поселке, в котором ни она, ни её сын уже никогда не побывают. Да и вспоминать, наверное, уже никогда не будут ни эту глупую, безрассудную поездку, ни эту глухомань, ни людей, живущих здесь. И в какой-то миг Антонине показалось, что они с Егоркой оказались совсем на другой планете, на которой жизнь идет своим чередом, или в кино – закончится пленка, зажжется свет и они, выйдя из кинотеатра, окунутся в свою привычную жизнь. И от этого чувства на душе у Антонины стало грустно, потому что она, может быть, впервые так остро почувствовала, как летит время, как меняется жизнь. Её жизнь. Как летит её время: стремительно и неумолимо.

Накормив рабочих, сами уселись за стол завтракать.

– Не спешите, поешьте поплотнее, все равно Николай Петрович еще с лесоповала не подъехал, – сказала Василиса Васильевна. – А я сейчас.

Василиса Васильевна ушла на кухню, но вскоре вернулась с холщовым мешочком, листком бумаги, документами Антонины и химическим карандашом.

– Вот ваши документы – проверьте, все ли на месте? Сухой паек в дорогу и расчет – вот здесь, распишись.

– За что? – удивилась Антонина.

– Вы же работали. – Она улыбнулась Егорке. – А у нас все по-честному. – Василиса Васильевна отсчитала сто рублей. – На дорогу хватит, – улыбнулась она.

– Спасибо! – Антонина в порыве обняла справедливую женщину.

– Заработали, – сказала Василиса Васильевна – А если вдруг надумаете вернуться – знайте, что вас здесь ждут, – улыбнулась она.

– Спасибо, баба Вася, – произнес Егорка.

– На здоровье! – Василиса Васильевна обняла мальчишку и чмокнула его в щечку. – Ну все. Провожать вас не буду. Когда переоденешься и возьмешь чемодан, ключ от комнаты отдашь Николаю Петровичу… А вот и он подъехал.

У столовой остановился груженный бревнами «студебеккер», из него вышел шофер, зашел в столовую.

– Еще раз доброе утро! – сказал он. – Я сейчас быстро разгружусь, прицеп отцеплю и подъеду!

– Езжай, Николай Петрович, сразу к бараку, – сказала Василиса Васильевна.

– А посуду помыть? – спросила Антонина.

– Без тебя управлюсь. Николай быстро обернется – там же кран. А ему надо за новой партией бревен ехать на лесозаготовки. Так что идите собирайтесь и будьте наготове! – скомандовала напоследок Василиса Васильевна.

До пристани доехали быстро и спокойно. Под мерный гул мотора Егорка, как в прошлый раз, не уснул, а смотрел по сторонам: на огромные ели, сжимающие дорогу с двух сторон, которые своими колючими зелеными лапами пытались схватить за бока «студебеккер» и остановить его; на узкую дорогу, глубокие колеи которой так и были заполнены водой, и это несмотря на то, что дождей в эти дни не было. Только вода в этих колеях была прозрачной, отражала редкие высокие облака, которые плыли, покачиваясь, в такт автомобиля, пока колеса лесовоза не въезжали в эти лужи-колеи. Смотрел на дядю Колю, который уверенно рулил этой мощной машиной. Антонина, напротив, под мерный гул машины погрузилась в себя, лишь изредка выныривая из своих мыслей, когда натыкалась на знакомые места на дороге: вот здесь они стояли с Егоркой и огромным чемоданом посреди огромной лужи, когда первый раз увидели «студебеккер», вот в этом месте, она первый раз вступила с обочины в расхристанную грязь дороги. Вспоминала, и казалось, что это было уже так давно. И вновь погружалась в беспокойные думы: придет ли сегодня пароход или придется ночевать в заброшенной избе при пристани? И, главное, как там будет в городе? Что их там ждет?

– Приехали! – сказал шофер. – Значит, не понравилось у нас, землячка?

– Почему? Наоборот, понравилось! Отдохнули, как на курорте, – улыбнулась Антонина.

– Не понравило-о-ось, – добродушно потянул Николай.

– Почему? Люди хорошие. А природа?! Но ему надо в детсад, а там и в школу, – кивнула на Егорку Антонина.

– Отца ему надо хорошего. – Николай погладил Егорку по голове.

Антонина промолчала, потом сказала:

– Спасибо вам за все, Николай Петрович!

Шофер помог вытащить из кабины стоявший торцом чемодан, сел в «студебеккер», хлопнул дверцей и, врубив первую скорость, нажал на газ. Лесовоз развернулся и неспеша тронулся в сторону поселка леспромхоза, а шофер смотрел в зеркало заднего вида на молодую женщину, одетую по-городскому: в ситцевое платье, в туфли на каблучках, надетые на белые носочки, на тяжелый с металлическими уголками чемодан, стоявший рядом с ней, и на мальчишку, державшегося за руку мамы, у которого на голове была белая панамка. Женщина и ребенок с высокого берега смотрели вдаль, туда, куда уходила извивающаяся лента великой реки, пытаясь разглядеть плывущий белый пароход. Но самого шофера с его лесовозом ждали на лесоповале, и потому он сильнее нажал на газ, разгоняя быстрее свой надежный «студебеккер».

Когда удаляющийся гул мотора совсем стих, в мире наступила первозданная тишина, нарушаемая лишь звуками крыльев огромных сине-зеленых стрекоз с огромными округлыми глазищами, которые выслеживали больших черных жужжащих мух, которых они ловили на лету. А потом, или это, может, только показалось, послышался чуть свистящий звук крыльев пары диких уток, которые летели с севера низко над водой. С севера, откуда должен был приплыть пароход. И утки в том месте, откуда они четыре дня назад взлетали, вдруг спикировали на воду, резко и часто махая крыльями против движения и тормозя лапами о воду, и, плавно опустившись, поплыли к берегу, поросшему осокой. И, видя все это, Егоркина душа поднялась над этим потрясающим миром, чтобы видеть еще больше прекрасного и удивительного, и полетела над высоким берегом, над блестящей на солнце широченной с водоворотами рекой, над теми утками, плывущими к своему гнезду, над зелеными, с отражающими небо осколками чистой воды, болотами, над тайгой, занимающей все свободное от реки и болот пространство, и где-то там, почти на горизонте, мелькнула, отражая яркое солнце, белая точка, над которой, словно перистое облачко, стоял черный дымок. И Егорка понял, что это такое, и постарался быстрее вернуться на землю, чтобы сообщить маме:

– Там пароход! Я видел его! – показал он рукой.

И Антонина ничего не успела ответить, потому что послышался новый резкий звук, который нарастал с каждой секундой. Они обернулись на звук и увидели трактор, на прицепе которого стояли пустые металлические бочки, которые бились бортами друг о друга, но металлический звук ударов тонул в реве тракторного двигателя.

Поравнявшись с ними, трактор остановился, бородач, глядя на Антонину с Егоркой, перекрестился двумя пальцами. Потом, насмелившись, высунулся в проем двери, крикнул:

– Куды?!

– Туды! – невольно подражая бородачу, сказала Антонина и показала рукой на реку.

Бородач, поняв, что перед ним живые люди, заглушил трактор, но из кабины вылезать не стал – мало ли что?!

Через час к пристани причалил пароход, матросы спустили деревянный трап, по которому на палубу поднялись Антонина с Егоркой. Чемодан, несмотря на то что Антонина впихала в него еще и холщовый мешочек с едой, не казался уже таким тяжелым. Они стояли с Егоркой на палубе со своим чемоданом и смотрели, как матросы грузили пустые металлические бочки, которые привез бородач.

– Ну, покедово! Кода назад буш? – и бородач, услышав ответ матроса, начал загибать пальцы, считая дни.

Антонина улыбнулась.

– Ну вот, сынок, мы и на пароходе, – произнесла она и почувствовала физически, как тяжелая ноша, которая давила её все эти дни, сползла с её плеч. Антонина расправила плечи. Легкий порыв ветерка заиграл подолом её платья, переметнулся к волосам, которые были скованы заколками, и чуть не сорвал панамку с Егоркиной головы. Антонина схватила панамку:

– Пойдем, сынок, в каюту, поищем место. Ты уже есть, наверное, хочешь?

– Не-а, – мотнул головой Егорка, но пошел вслед за мамой, крепко вцепившись в её руку.

Чтобы попасть в общую каюту, нужно было пройти на корму по узкому проходу между палубными надстройками и ограждением из крашеных металлических стоек и сетки, натянутой между этими стойками, на которых сверху крепились деревянные, отполированные и покрытые лаком перила. В одном месте металлическая дверца в палубную надстройку была не закрыта, и, глянув туда, Егорка замер.

Огромные, поблескивающие металлом задние лапы кузнечиков медленно, но ритмично двигались, набирая частоту сгибания и распрямления, и, казалось, что вот-вот, разогревшись, они оттолкнутся так, что пароход со всем, что было на нем, подпрыгнет на невероятную высоту. У Егорки захватило дух, и он даже немного прикрыл глаза, готовясь к этому прыжку. Но прыжка почему-то все не было и не было. Тогда Егорка из любопытства заглянул внутрь. Из утробы, где поселились огромные кузнечики, шел тяжелый низкий гул, и тянуло горелым маслом и жарким теплом, которое было влажным, насыщенным, обволакивающим.

– Это паровой двигатель. Он паром толкает поршни, а эти рычаги, к которым прикреплены поршни, двигают шестеренки, вон те, с зубьями, а они крутят вал, который, в свою очередь, крутит колеса с лопастями, – сказала громко мама. – Вон, сынок, посмотри. – Она отвела Егорку от машинного отделения и подвела к огромному колесу на боку парохода. – Вот этими лопатками пароход гребет воду, и мы плывем, – улыбнулась Антонина.

– Ух ты, – выдохнул от восхищения Егорка. И легкий порыв ветра бросил ему в лицо облачко мелких брызг, летящих с лопастей огромного колеса. Егорка от неожиданности вздрогнул, но тут же счастливо засмеялся.

Пароход выходил на фарватер и потому послал всему речному миру пару коротких и один длинный гудок, а Антонина с Егоркой, остановившись еще раз, но уже на корме, чтобы полюбоваться водным простором и взглядом попрощаться с уплывающим берегом, на котором волею судьбы и своему решению пришлось им оказаться, увидели лишь трактор с пустым прицепом и с бородачом в кабине. Трактор, казалось, беззвучно, еще некоторое время катил по крутому берегу вдоль реки, пытаясь обогнать медленно набирающий скорость против течения пароход, но вскоре и он свернул с берега в глубь материка, и перед ними раскинулось совсем дикое, без каких-либо намеков на цивилизацию, уходящее к горизонту пространство.

Общая каюта пока не была окончательно затрамбована пассажирами и их тюками, мешками и котомками, но свободных сидячих мест на деревянных скамейках, стоящих двумя рядами, как кресла в кинотеатре, не было. Впереди у парохода было еще много остановок, в том числе в таком крупном населенном пункте, как Колпашево, да и на дебаркадере у Варгатёра тоже всегда было много пассажиров. Поэтому Антонина обрадовалась тому свободному пространству на полу и, выбрав место у противоположной от двери стенки, но прямо напротив двери, которая разделяла большую, во всю ширину парохода, каюту, как раз там, где начинался проход между скамеек, опустила на металлический пол тяжелый чемодан. Сев на корточки, Антонина потрогала крашеный пол, ощутила тепло, идущее от него, и легкую, еле заметную, вибрацию – под каютой находилось моторное отделение, взглянула на пальцы, пальцы не нашли пыли или еще какой-то грязи на отдраенном матросами полу, открыла чемодан и, немного поразмышляв, вытащила из него холщовую сумку с едой и свое пальто.

Женщина, сидевшая на скамейке, обнявшись с большим мешком из-под картошки, видимо, редко, а может, в первый раз совершавшая столь дальнюю поездку, настороженно-подозрительно смотрела на Антонину с Егоркой, на их большой чемодан и особенно на пальто, которое было вынуто из чемодана.

«Ох уж эти городские, умело отвлекают, не зря про них еще дед сказывал! Да еще и пацана науськивают! Да, все так и есть: пока эта цыганка – эка как вырядилась: в платьишке, да белых носочках, пальтом своим машет, пацан и дело сделает – сцапает! Не дам!» – думала женщина, еще крепче вцепившись в свой мешок. От этих потуг толстый платок съехал у нее с головы, прикрыв один глаз. Но и с одним глазом она многое могла: «Главное, пацаненка не пропустить!»

Антонина глянула на женщину с мешком, вспомнила, как она сама с картошкой ехала из деревни в Новосибирск, улыбнулась и, свернув в два раза повдоль пальто, подкладом наружу положила его на пол, усадила на него Егорку и, закрыв на замки чемодан, тоже села на пальто рядом с сыном. Подумав, сняла туфли, поставила их у металлической стенки и принялась разбирать холщовый мешочек с едой. Кроме нарезанного белого, еще пахнущего печкой хлеба с хрустящей корочкой, и порезанного ломтиками копченого муксуна в котомке была отваренная круглая картошка, сливочное масло, упакованное в плотную бумагу, щепотка чая и кусочки сахара.

– Ну, баба Вася постаралась! – сказала с благодарностью в голосе Антонина. – Давай, сынок, перекусим, а потом я схожу за кипятком – чаю попьем.

«Имена у них, у цыган, странные – ишь, баба Вася! И пацан, кажись, ворованный – белобрысенький, не чета ей – вон черны кудри распустила!» – подумала женщина с мешком, увидев Егорку без панамки. – «Хотя нет, кожа-то у него смуглая, цыганская!» – маялась женщина.

Пароход, набрав крейсерскую скорость, ритмично работал, не делая ни резких поворотов, ни стуча на стыках рельсов колесами, как паровоз, ни подпрыгивая на ухабах, как телега, плавно шел против сильного течения, убаюкивал. И женщина с мешком, со сползшимся платком на глаза, совсем было уже уснула, ослабив цепкость рук, и, мешок, почувствовав свободу, начал, так же как и платок, предательски сползать на пол. Женщина вовремя спохватилась, подхватила его и вдруг услышала голос:

– Женщина, ставьте мешок рядом с нашим чемоданом, пока место есть! А то дорога слишком долгой покажется с ним на коленях.

Неопределенного возраста мужик, сидящий рядом, беззвучно усмехнулся в бороду.

– Она уже, считай, двое суток не ест, не спит, сидит обнявшись с ним!

– А тибе чаво? – встрепенулась женщина.

– Чаво-чаво, расчавокалась! Не позорься! Говори правильно! А то девушка приезжая подумает, что у нас тут все так говорят. А у нас, в Сибири, самый чистый русский язык. Это в Москве – акают, а в Вологде – окают, а на Волге – чавокают, – поняв, что его слушают, начал, не торопясь, рассуждать мужик.

– Так, значит, ты оттудова? – Женщина попыталась отодвинуться от мужика.

– Откуда оттудова?! Отсюдова я, – передразнивая, сказал мужик. – Просто у нас в Нарыме разный люд бывал. С людьми разговаривал, а не сидел, как ты с мешком.

– Я знаю. Мы сами отсюда. Из Варгатёра, – сказала Антонина.

– Так это еще за Колпашево плыть.

– Да здесь были с сыном по делам, – улыбнулась Антонина.

– У бабы Васи, – сказал громко Егорка.

– У хорошей женщины были в гостях. Василисой Васильевной зовут, живет в поселке леспромхоза… Не присмотрите за ребенком – кипятка наберу? – спросила Антонина.

– Как не присмотреть? Присмотрим, – сказал неопределенного возраста мужик и, взглянув на женщину с мешком, усмехнулся в бороду.

После чая потянуло в сон, и Антонина с Егоркой растянулись на пальто, подсунув под головы чемодан вместо подушки. Для Егорки чемодан был подушкой неподходящей, он опустился на мягкую мамину руку и уснул. А Антонине в самый раз, и она, несмотря на продолжающийся еще день, крепко уснула. И снился сон про прошлую её жизнь.