Такого праздничного и счастливого времени у Антонины не было ни до, ни после в её довольно продолжительной и в целом благополучной жизни. Бывали годы, когда она была счастлива работой, которая доставляла удовольствие и на которой её ценили и уважали, счастлива, когда её дети, красивые и смышленые, успешно учились в школе, и если не выделялись, то и не задвигались на задний план сверстниками из генеральских и обкомовских семей, и, наверное, счастлива с мужем, который не был ни алкоголиком, ни тюфяком каким-то, а пользовался и уважением, и известной востребованностью и на службе, и среди друзей… Но то время, о котором пойдет речь дальше, было просто Праздником. Праздником, который она потом пыталась уже не вспоминать, Праздником, о котором никогда никому не рассказывала, и Праздником, который сыграл с ней на контрасте злую, очень злую, шутку. Не было бы этого Праздника – не было бы и такого страшного разочарования, которое чуть не разрушило её жизнь и жизнь её маленького сына. Но Антонина никогда ни о чем не жалела и лишь однажды, уже будучи в почтенном в возрасте – за восемьдесят лет, произнесла одну-единственную фразу: «Нужно было, наверное, нам остаться тогда в Новосибирске!» Но эта фраза продолжения не имела: свою жизнь Антонина уже прожила, а Егор не хотел говорить на эту тему, чтобы ненароком не обидеть свою мать, которая не заслуживала ни обсуждения, ни, тем более, осуждения…

Огромный театр оперы и балета, под одним куполом которого мог свободно поместиться знаменитый московский Большой театр, встречал Антонину с Виктором двенадцатью спаренными гигантскими колоннами, которые квадратными упорами поддерживали своды и которые были и суровыми помпезными украшениями, и которые являлись символами другой жизни, и которые настраивали и подавляли, и впечатляли, если и не навсегда, то надолго.

Антонина, конечно, много раз проходила мимо этого храма культуры, много раз с удивлением осматривала его. Но одно дело – видеть издалека, походя, а совсем другое дело – приблизиться к нему и пройти сквозь эти невероятные колонны, чтобы оказаться в другом мире: сказочно необычном, волшебном и вечно монументальном. Красота и мощь поражали: начиная с тяжеленной двери, высота которой была раза в два выше самого большого строения в их деревне – школы, которую в начале века срубили её дед с братовьями, фойе, коридоры, лестницы, всюду мрамор, хрусталь, паркет, ковровые красные дорожки и, наконец, зал с огромной сценой, закрытой тяжелым бархатным занавесом.

– Тоня, посмотри, какая люстра! В ней четыреста лампочек. Можешь такое представить! – Виктор придерживал Антонину под руку, ощущая её прохладную бархатистую кожу, и невольно любовался и её белой девичьей кожей, которая казалась еще белее на фоне черных бровей, выщипанных Шурой в узкие длинные, слегка закругленные к носу полоски, на фоне темно-каштановых, казавшихся почти черными в этом театральном свете, блестящих волнистых волос, которые были уложены коконом на голове, отчего Тонино лицо казалось вытянутым, словно у аристократки, и чуть впалые, натянутые тетивой, щеки, подчеркивали этот аристократический образ. И, конечно, глаза – большие, синие, обрамленные густыми черными ресницами. И, когда Антонина смотрела на Виктора, он на мгновение обмирал от такой невероятной красоты. А уж когда Антонина улыбалась, то ему казалось, что он сойдет с ума от счастья, что может лицезреть эту красоту, эту невинность и эту природную благородность в одном лице, в одном человеке. И этот человек, кажется, поверил ему и двигался ему навстречу, сближался с ним. И это чувство было невероятно простым и естественным, и одновременно очень редким. Редко, раз, а у кого-то и ни разу в жизни, бывает так, что он и она, мужчина и женщина, тянутся друг к другу. И эта тяга не физическая, особенно в начале отношений, а это тяга душ человеческих, которые истосковались в своем одиночестве. И эта тяга взаимна и эта тяга, в конце концов, созидательна!

А потом были свидания-прогулки, которые длились многие часы, во время которых были исхожены десятки километров с посещением самых знаменитых и модных мест города, и были танцы под звуки городского духового оркестра и картинные галереи, и заведения общепита.

Особенно Антонине нравилось кафе, прозванное в народе: «Под строкой», которое располагалось на Красном проспекте. И понравилось не только местоположением, но тем, что в нём не было официанток: в кассе оплачивались закуски и горячие напитки в обмен на жетоны, и счастливые обладатели этих жетонов шли… к автоматам, которые за жетоны выдавали горячий чай и бутерброды. И это было так необычно и ультрасовременно, что Антонине, казалось, что светлое будущее, о котором столько писалось во всех газетах, уже наступило. И это невероятно воодушевляло не только её и её кавалера, Виктора, но и многих новосибирцев, которые шли непрерывным потоком в это относительно небольшое заведенье, окна которого сверху закрывали красные плакаты с коммунистическими лозунгами, откуда и пошло народное название кафе: «Под строкой».

Но автоматы в конце концов не выдержали такого потока желающих попасть в будущий сытый и весёлый и без утопических идей и лозунгов мир, отчего быстро сломались, и пришлось Виктору с Антониной переключиться на рестораны. Но эти посещения были нечастыми – всё-таки недёшево, да и Антонина в них чувствовала себя скованно – не привыкла она к ресторанам и, видимо, привыкать к ним не собиралась. Но два посещения ресторанов ей запомнились не только своей яркостью и помпезностью, но теми событиями, которые круто изменили её жизнь.

Ресторан «Центральный» был типичным рестораном той эпохи: с помпезными колоннами и высоченным потолком, с которого, как и положено достижениям социализма, свисала огромная хрустальная люстра, а буфетчица и официантки носили строгие темные платья с вызывающе накрахмаленными снежно-белыми кружевными фартучками и чепчиками в виде корон на головах. Столики, как и положено советскому стилю, были застелены белоснежными скатертями, на которых стояли на длинных ножках тяжелые прозрачные бокалы из толстого стекла и лежали массивные посеребренные приборы ножей, вилок и больших ложек. Была, конечно, и живая музыка, которую исполняли музыканты, одетые в строгие черные костюмы, белоснежные рубашки с бабочками, но исполняли они музыку разную, чаще не очень подходящую под всю эту давящую помпезность.

Вот и сейчас, когда Антонина с Виктором уже расположились за столиком и уже заказали себе блюда и напитки, вдруг зазвучала, совсем некстати, – посетители были еще заняты поеданием пищи и были еще трезвы, песня:

Виктор посмотрел на Антонину, улыбнулся загадочно и сказал:

– Это Александр Вертинский.

– Да, я слышала эту песню по радио, – сказала Антонина и стала разглядывать музыкантов, которые играли такую фривольно-шутливую песню. Но песня, как ни странно, строгой Антонине нравилась больше, чем вся эта строгая помпезность вокруг. И она подумала, что одеться нужно было бы музыкантам во что-то более красочно-клетчатое, непринужденное, и пальму бы рядом со сценой поставить большую с попугаем. И странным было это видение, ведь ни на море она никогда не бывала, ни пальмы живой ни разу не видела. Но настроение от этой представленной картины у Антонины вдруг улучшилось, она улыбнулась, посмотрела на Виктора. Виктор перехватил её взгляд, улыбнулся:

– Танцевать пока не пойдем, – полуутвердительно сказал он.

– Нет, – согласилась Антонина. – Она отвела взгляд от музыкантов, посмотрела на ресторанный зал – танцевать одним, когда все взгляды будут прикованы к ним, ей не хотелось.

Официанты принесли салаты, нарезанный хлеб, большой графин морса, бутылку шампанского и графинчик с водкой.

– Вам горячее сейчас принести или чуть позже? – спросил один из них.

Виктор посмотрел на Антонину:

– Ты как хочешь?

– Ну, вообще-то, ты сказал, чтоб я днем не наедалась, – засмеялась Антонина.

– А несите прямо сейчас, чтоб не разогревать сто раз, – махнул рукой Виктор. – И шампанское нам откройте.

Второй официант открыл бутылку и налил шампанское в бокалы.

Антонина смотрела на мелкие пузырьки газа, поднимающиеся к поверхности бокала, и думала о том, как поменялась её жизнь с момента знакомства с Виктором. «Летчиком», как она его еще долго называла, пока не привыкла к его имени и к нему самому. Правда, ей до сих пор иногда казалось, что всё это сон: вот проснется она, и ничего этого не будет! И ей не жаль было бы ничего: ни театров, ни ресторанов, ни шампанского, ни даже этих песен Вертинского, которые ей очень нравились, и даже не жаль было бы самого Летчика-Виктора. Ничего, кроме того нового состояния души, которая, казалось, воспарила над той обыденной, монотонной серой жизнью, которой она, казалось, жила всегда. Ну, кроме яркого детства, конечно!

Антонина взглянула на официанта:

– Налейте, пожалуйста, морса!

А когда официанты отошли от их столика, спросила:

– Виктор, а почему всех обслуживают девушки-официантки, а нас парни?

– А потому что у нас сегодня особенный день, – улыбнулся Виктор.

– Чем он особенный? – улыбнулась Антонина.

– А тем… Возьми, пожалуйста, шампанское, – начал говорить Виктор и поднял свой бокал. – Особенный тем, что я хочу выпить за тебя, Тонечка, и признаться тебе кое в чем, – продолжил Виктор.

Антонина подняла бокал с шампанским. Музыка, как специально для этого случая, смолкла, и Виктор сказал:

– Я хочу выпить за тебя, Тонечка, потому что я люблю тебя и хочу, чтобы ты вышла за меня замуж!

Сколько миллионов, миллиардов девушек в мире мечтают и ждут слова признания и предложение вступить в брак. Наверное, и Антонина много раз втайне об этом мечтала, но, когда это произошло, она вдруг, смелая и гордая, испугалась. Испугалась не любви – она сама любила этого свалившегося почти с неба Летчика. Испугалась потерять то, что у нее раньше было: плохое ли, хорошее, но оно было её и ни чьё больше. Она поставила бокал с шампанским, взяла бокал с морсом и сделала глоток.

– Ты согласна?! – спросил, улыбаясь, Виктор.

– Согласна, – хотела сказать Антонина, но капля морса попала в горло, она поперхнулась, закашлялась и закивала. – Согласна!

А потом они ели салаты и горячее и танцевали. Виктор после шампанского налегал на водочку, но пил небольшими стопками и, казалось, не пьянел. Антонина и вовсе не пила спиртного – так, сделала лишь глоток шампанского из любопытства. Но было весело. Виктор в разгар вечера заказал музыкантам еще раз ту песню Вертинского. И звучала она уже по-другому и была как некстати уместна, и они танцевали под нее то ли танго, то ли просто медленный танец:

В ресторан на железнодорожном вокзале Новосибирска они зашли дней за десять до регистрации брака и скромной свадьбы, которую решили сыграть в доме Виктора. Почему скромной? Да потому что со стороны Антонины было всего четверо приглашенных: Шура с Александром Федоровичем и двоюродная сестренка Валя с женихом Владимиром. А со стороны Виктора, естественно, должны были быть: его родители, его младшая сестра и бабушка, которые, впрочем, все жили в этом же доме. Из друзей Виктор, по настоятельному требованию матери, никого приглашать не стал.

– Понапьются алкаши – перед соседями потом стыдно будет!

– Мама, ну, какие же они алкаши – лётчики же?! – пытался возразить Виктор.

– Всё, я сказала! Ты их лучше, сынок, потом, после свадьбы, в ресторан своди… А тут хотя бы с новыми родственниками разобраться, – недовольно сказала мать.

Впрочем, и соседи по той же причине приглашены не были – мать Виктора была строга и к ним:

– Убирай потом за ними! Своего алкаша хватает. – Она недовольно посмотрела на тихого, опрятного мужа, который вовсе не походил ни на сильно пьющего, ни, тем более, на тех колдырей, которые отирались у пивнушек и рюмочных…

Так вот ресторан на железнодорожном вокзале был очень похож на ресторан «Центральный» – такие же высоченные потолки с хрустальными люстрами, колонны, поддерживающие высокий свод, столики, накрытые белыми скатертями и сервированные бокалами на длинных ножках из толстого стекла и тяжелыми приборами… Отличия были лишь в том, что колонны были не круглыми, а квадратными, а огромные окна уходили почти под самый ребристый потолок, что являлось единым архитектурным стилем всего огромного здания вокзала, но, так же как и в «Центральном», эти окна были украшены тюлевыми изысканными белыми занавесками и тяжелыми плотными шторами. И меню было таким же: и бифштекс, и антрекот, и шницель, и котлета по-киевски, и, конечно же, борщ или солянка, и сибирские пельмени, и бефстроганов, не говоря уже про салаты и блюда под заказ. Было и такое, но за отдельную немалую плату. Но желающих посетить этот вокзальный ресторан, несмотря на дороговизну, было много. Он почти всегда по вечерам или выходным был забит до отказа, в основном городскими посетителями, пока не ввели новое правило – обслуживать только граждан с билетами. Но договориться можно было всегда, если знали, что ты клиент, а не замаскированный проверяющий.

Вот и в этот раз Виктор оставил Антонину одну в огромном вестибюле вокзала и пошел в ресторан договариваться. Антонина с интересом смотрела по сторонам, разглядывая и интерьер вокзала, и суетившихся с чемоданами, баулами и мешками пассажиров – сама она еще ни разу не ездила по железной дороге и не заметила, как к ней подошел милиционер, перепоясанный портупеей, с кобурой на ремне, в котором был закрыт на хлястик пистолет, на голове которого была летняя кубанка с красным верхом, которая была удобней, чем форменная фуражка, которая при задержании правонарушителя обязательно слетала с головы, катилась или падала под ноги.

Когда милиционер остановился перед ней, Антонина от неожиданности слегка вздрогнула и с трудом узнала в нем Сергея: он был изможденным, с серой кожей, а впалые щеки делали его похожим на старика. А главное, глаза – они были безжизненны и казались высушенными, глубоко ввалившимися в глазные впадины

– Ах, это ты! – сказала она. – Что с тобой?

Сергей попытался улыбнуться и, как ни странно для него, заговорил:

– Ничего. Захворал немного.

– Я слышала, что ты женился? Дочка у тебя родилась?

– Да, – еще сильнее помрачнел Сергей.

– А я вот тоже замуж собралась, – улыбнулась Антонина.

– За него? – Сергей кивнул в сторону ресторана.

– А ты видел?

Они стояли, молча смотрели друг на друга, не зная, о чем еще говорить.

Потом Сергей собрался с силами:

– Я слышал, у вас там банда завелась – людей грабят, девушку недавно убили… Будь осторожна, Тоня… С меня сейчас защитник никакой – увольняюсь я с органов, последнее дежурство. Лечиться буду.

– Что с тобой? – упавшим голосом спросила Антонина.

– Врачи подозревают туберкулёз.

– Но он же лечится солнцем, сухим воздухом – вон Горький сколько лет прожил на Капри! – стараясь подбодрить Сергея, сказала Антонина.

– Так на Капри! – попытался улыбнуться Сергей. – Ну, я пошел, – увидев возвращающегося за Антониной Виктора, сказал милиционер.