Ни свет ни заря уже привычно вместо городского будильника или деревенских петухов завизжали заправленные бензином и маслом бензопилы, затарахтели трактора, загудели лесовозы. Антонина, стараясь потише скрипеть панцирной сеткой, чтобы дать Егорке поспать пару лишних минут, встала с кровати, подошла к ведру с водой, черпанула ковшиком теплую – комнатной температуры – воду, вылила в рукомойник.

Умывальные процедуры не заняли много времени, а вот густые длинные волнистые волосы требовали тщательного расчесывания и времени. Если этого не делать, то уже через несколько дней появятся колтуны, как у дворовой собаки, которые уже никакая расческа не возьмет, и придется их выстригать ножницами. Антонина, глядя в мутное из-за тусклого рассветного света зеркало попыталась это сделать быстро, но время подстегивало – Антонина представила, как Василиса Васильевна одна на разрыв выдает горюче-смазочные материалы со склада, потом бежит на кухню и от такого бешеного ритма, если бы не руки, которые знали каждое движение до автоматизма и, казалось, сами делали всю работу, то могла бы запаниковать и впасть в ступор. Представив эту картину, Антонина отложила расческу и пошла будить Егорку.

– Вставай, сынок, нам на работу пора, – ласково сказала она, погладив его по грудке и животику.

Егорку долго уговаривать не пришлось, он тут же вскочил на ноги и начал подпрыгивать на сетке кровати.

– Я видел во сне наш пароход! Он белый и блестящий от солнца и плывет по реке к нам!

Антонина улыбнулась:

– А что ты еще видел?

– Велосипед, который мне подарили дядя Саша и лёля Шура.

– Ну, это к дальней дороге, – опять улыбнувшись, сказала Антонина. – Но давай сегодня, сынок, еще поможем бабе Васе?

– Давай! – согласился Егорка.

На кухне в большой кастрюле каша уже была готова, но, как говорится, еще распаривалась на горячей, но не раскаленной уже плите.

«И когда она все успевает – не спит совсем, что ли?» – подумала Антонина о Василисе Васильевне.

И тут же, легка на помине, на кухню вбежала Василиса Васильевна.

– Ух, никак не могу привыкнуть, что у меня здесь есть помощники! – сказала она.

– Доброе утро, баба Вася, – сказал Егорка.

– Доброе-доброе! Утро у нас всегда доброе! – сказала Василиса Васильевна и, наклонясь, чмокнула Егорку в щечку.

– А мне сегодня приснился наш пароход!

– Так пароход только завтра будет, – улыбнулась Василиса Васильевна, – а сейчас нужно всех накормить!

Она подхватила ручку большой кастрюли с кашей, вторую ручку которой уже держала Антонина.

И опять всё закрутилось по знакомой спирали: нарезка хлеба и масла, разлив из тяжелого чайника сладкого чая по стаканам, два черпака жидкой манной каши в каждую тарелку и по кусочку рыбы на краешек. А после завтрака сбор посуды и её помывка, протирание столов и подметание пола, а потом чистка и резка картофеля, лука, моркови для сытной ухи к обеду, которую в большом военном термосе увозили рабочим на лесоповал попутным ходом лесовозы. И только после всей этой работы, не считая быстрого своего завтрака, женщины присели за стол наконец-то отдохнуть и поесть горячей ухи.

Егорка, уже основательно выспавшийся на скамейке, казавшейся уже не такой жесткой, как в первый раз, несколько раз выбегал на улицу, обследовал всё, что можно было обследовать вблизи кухни-столовой, но далеко не уходил, помня, что сказала мама: если не будет убегать к затону, то после обеда они пойдут далеко-далеко, туда, где затон переходит в реку. Или река переходит в затон. И если они найдут песчаный пологий берег, то будут купаться! И мама покажет ему, как надо плавать.

Честно говоря, Егорка от ожидания изрядно измаялся: он уже бесчисленное, как ему казалось, количество раз забегал на кухню, но мама с бабой Васей всё работали и работали.

«Ну, когда же закончится эта работа? Или она никогда не кончается?» – почти по-взрослому размышлял Егорка. И от этой беготни, а главное, от этих мыслей он так проголодался, что, когда баба Вася налила в глубокую тарелку с золотым ободком уху из голов огромных рыб, он без особых уговоров начал сам хлебать большой ложкой, зажатой крепко в кулачке, рыбный суп. Причем он сначала разглядывая в прозрачном бульоне, покрытом слоем желтого жира, который приходилось разгонять ложкой, чтобы увидеть красную морковку и белую крупно порезанную картофелину, пытался решить: с чего же начать: с морковки или с картошки? Но, сделав лишь первый маленький, чтобы не обжечься, глоток, он уже не мог остановиться. И даже про вкусный хрустящий белый хлеб, который мама дала ему во вторую ручку, он забыл и всё черпал и черпал сытный бульон, с аппетитным звуком всасывая его губами, – так он проголодался… А может, просто уха была такой вкусной!

– Пожили бы здесь – и не так бы откормили, – глядя на Егорку, улыбаясь, сказала Василиса Васильевна. – Что-что, а снабжение у нас хорошее, да и директор заботится о народе: то рыбки подбросит, то дичины! А не успеешь оглянуться, и клубничка пойдет, а там голубика и брусника с клюквой! А грибы, а орех кедровый!..

– Спасибо, Василиса Васильевна! Правда, очень вкусно! – Антонина посмотрела на сына, который спустился со скамейки и, довольный, поглаживал полный животик. – Что нужно сказать, сынок?

– Спасибо, баба Вася! – улыбнулся Егорка.

– Хорошо тут у вас, – произнесла Антонина. – Но мы уже решили ехать. Вот и велосипед Егорке ночью приснился, – улыбнулась она.

А потом они долго шли вдоль берега затона, противоположного, где работал кран, грузивший бревна на баржу, пока не нашли подходящее место: когда-то давно, когда еще затон не был затоном, а был руслом Оби, омывающий огромный остров, на котором сейчас располагался поселок леспромхоза, в этом месте русло делало изгиб вправо. И за долгие годы на этот берег нанесло множество мелких легких песчинок, которые, плавно намываясь за годы и годы, образовали песчаный пляж, а позднее, когда Обь пробила себе новое глубокое русло, там, где сейчас плыл пароход, часть старицы пересохла, поросла тайгой, образовав широкий переход на бывший остров, а наиболее глубокая часть её превратилась в затон. А на том месте, где был песчаный пляж, образовалась еще и песчаная отмель. На этой отмели течения почти не было, и вода прогревалась уже с мая, что способствовало удобному нересту для некрупной рыбешки: плотвы, окуня, язя. Хотя и рыба покрупнее – сазан и щука, не чуралась этого места. И, когда Егорка, раздетый мамой догола, подошел к краю воды, то целые тучи мальков, напоминающие блестящие стальные плавучие гвоздики, метнулись прочь. Впрочем, недалеко – сил на дальние плаванья у них еще не было! Да и зачем? Здесь, на мелководье, тепло, сытно и безопасно!

– Ух ты! – только и вымолвил от удивления Егорка.

– Сынок, ты, панамку забыл надеть!

Егорка оглянулся на маму. Мама, нагая, с распущенными волосами по плечам и спине, шла, словно русалка из сказки, осторожно, будто по битому стеклу, ступая на песок. В руках у нее была его панамка, которой она стыдливо прикрывалась, хотя вокруг на километры никого, кроме них, не было.

Мама надела Егорке панамку на голову и с разбегу бросилась в воду.

– Мама, ты же на них наступишь! – с ужасом крикнул Егорка.

– Что, сынок?!

– Ты на них наступишь!

– На кого? – не поняла мама. Она, окунувшись с головой в воду, сидела на корточках, потому что глубины здесь было всего по пояс.

– На рыбок! – крикнул Егорка.

– Нет! – засмеялась мама. – Они юркие, уплывут! Да ты сам попробуй поймай!

И Егорка принялся ловить мальков. Сначала у него ничего не получалось: как бы резко он ни хватал рукой, они еще резче и проворней уплывали. Потом он зашел по колено в воду, присел на корточки – мальки были совсем рядом, и он обеими ручками попытался схватить хотя бы одного малька, но потерял равновесие и плюхнулся в воду. Вода была теплой, и тело мгновенно привыкло и приняло её и свежесть, и непривычность. Егорка взвизгнул от легкого страха, радостно ударил ручками по воде, подняв рой брызг, которые всеми цветами радуги заиграли на солнце, и счастливо засмеялся. В следующее мгновение он уже освоился, привык к воде – тем более мама была рядом, стало совсем не страшно, и он принялся за старое: начал ловить мальков. Быстро он перепробовал разные способы и наконец понял, как это сделать: он опустил ладошки в воду, сделал пригоршню и затаился. Любопытные мальки сами подплыли к нему, потыкались ртами о его белую еще кожу, а два малька заплыли в приготовленную Егоркой засаду. Егорка плавно поднял пригоршню с мальками из воды.

– Мама, мама! Я поймал гвоздиков! – закричал радостно он.

– Каких таких гвоздиков?! – удивилась мама.

– А вот посмотри!

– Ух ты! Я бы так не смогла! – искренне обрадовалась мама. – Молодец!

Егорка был счастлив и от того, что поймал гвоздиков, и от того, что мама обрадовалась этому, и от того, что было так необычно – плескаться в реке, и от того, что яркое солнце так горячо грело тело, покрывая его коричневым загаром, как у па… Как у того загоревшего дяди, который почему-то остался без них в городе. И Егорке вдруг стало так грустно, что он чуть не заплакал.

– Что с тобой, сынок? – удивилась мама.

– А что мне делать теперь с этими гвоздиками? – перемаргивая слезы, спросил Егорка.

– А ты отпусти их. Пусть они вырастут. А пока они растут, и ты вырастешь. А потом поймаешь, и мы сварим из них уху, такую же вкусную, как баба Вася сварила!

– Не хочу из них уху, – всхлипнул Егорка и выпустил мальков.

– А хочешь, я покажу тебе, как я плаваю? – спросила мама.

– Ага.

И Антонина зашла поглубже в воду и поплыла, булькая ногами и по-бабьи подгребая под себя руки. А Егорка смотрел на маму, которую скрывало облако волос, и удивлялся: «Вот какая у меня мама – не рыбка, не русалка, а плавать умеет!»

И еще долго они плескались и загорали, а потом Антонина намылила Егорку мылом и заставила окунуться в реку с головой и сама вымыла голову с мылом, а потом долго расчесывала волосы, сидя на берегу. А Егорка у самой кромки воды стал ловить больших улиток, которых, внимательно рассмотрев, отпускал, а ручки тёр о песок, чтобы очистить от слизи.