Несмотря на раннее, по городским шаблонам, утро весь таежно-речной мир с первыми отблесками зари оживился, начал подавать первые, сначала робкие полусонные звуки: зевания – сладкого потягивания и трепыхания, но вместе с волной белого света, который неизменно миллионы, а может, миллиарды лет приходит с востока, всё живое стремительно начинало двигаться, громко извещая на весь окружающий мир о своем существовании. А с первыми лучами солнца пришел в движение и поселок леспромхоза. Да так, что все почти одновременно загудело, затарахтело, что, если бы кто-нибудь и хотел еще вздремнуть часок-другой, все равно бы не смог – такой шум стоял на улице от лесовозов, тракторов и бензопил, которые заправлялись топливом и проверялись на работоспособность.

Антонина тоже проснулась с первыми лучами солнца, которые совершенно неожиданно для нее хлынули через большое окно в комнату, превратив её из мрачно-барачного убожества во вполне уютное, пригодное для проживания жилье. Антонина посмотрела на Егорку, мирно посапывающего рядом, прикрыла одеялом, раскидавшееся ногами и ручонками свое самое главное в жизни счастье, осторожно, чтобы не разбудить, села, ногой нечаянно зацепив стоящий у кровати топор. Топор с грохотом упал, Антонина, еще окончательно не проснувшись, удивленно посмотрела на него: «Откуда он здесь взялся?» И, всё вспомнив, окончательно проснулась.

Егорка от грохота топора проснулся, вскочил на ноги – судя по веселому настроению, он хорошо выспался и, почувствовав колебания панцирной сетки, начал подпрыгивать на кровати.

Антонина встала, повернулась к сыну и растопырила руки, оберегая, чтобы тот не вылетел с кровати.

– Сынок, я вижу, тебе здесь нравится? – улыбнулась Антонина.

– Не-а! – улыбался Егорка.

– Почему не нравится?

– Хочу на пароход!

– Из-за того дядьки? Так мы его больше не пустим.

– Не-а! Из-за пауков!

– Из-за каких пауков? – удивленно спросила Антонина.

– Из-за этих! – Егорка указал пальцем в верхний угол комнаты, где, действительно, была паутина.

– Ты пауков испугался? Так мы их сейчас быстро выметем веником!

– Не-а, пусть живут!

– А почему тогда тебе здесь не нравится? – пыталась выяснить у сына Антонина. Но она бы не делала это с таким занудством, если бы сама была уверена, что ей самой здесь нравится и что самой ей хочется здесь остаться.

– Пароход нравится, а здесь – не-а!

Антонина уже и сама со всей отчетливостью начала понимать, что совершила большую опрометчивую глупость, уволившись поспешно с заводской столовой, где она проработала столько лет сначала мойщицей посуды, потом – официанткой, а в последние три года – бухгалтером-калькулятором, и завербовалась на «северá».

«Нужно было попросить комнату в общежитии», – подумала она.

– Сынок, пароход будет проплывать обратно только через три дня, – сказала Антонина. Сказала и поняла, что решение уже она приняла. И решение это, по мнению её сына, было правильным. Она немного удивилась этой мысли – ведь раньше, кроме сестры Шуры, она ни с кем больше и не советовалась, а вот теперь рядом вдруг появился родной человек, человечек еще совсем, но с которым можно и нужно было теперь советоваться. И это прибавило ей силы и уверенности.

К столовой Антонина и Егорка подошли, когда до общего завтрака было еще полчаса. Антонина была одета в полученную накануне рабочую одежду: мужские штаны, куртку-спецовку, которые были больше на несколько размеров, но не спадали, затянутые на поясе. Большие штаны, а главное, спецовка делали фигуру бесформенной, мужиковатой. На ногах были кирзовые сапоги, тоже бóльшего размера, но из-за накрученных портянок все же не болтались, ноги не натирали, на голове – косынка, плотно прикрывающая роскошные волосы, длинные рукава спецовки были загнуты по локоть.

Василисы Васильевны в столовой не было – она убежала на топливный склад выдать необходимое количество солярки для техники и дефицитного бензина для бензопил. На большой плите прела огромная кастрюля с перловой кашей, закипали три пятилитровых чайника. Длинный худой истопник колол рядом с кухней чурки, заносил дрова на кухню и тут же засовывал поленья в печь.

Увидев Антонину, он замер, разглядывая её. Антонина мельком взглянула на него, поняла, что он еще совсем молод, несмотря на старческие морщины на лице. Морщины были не из-за возраста, а из-за худобы. А от чего была худоба – не понятно. Но точно, не от болезни, судя по тому с какой силой он колол дрова и какие большие охапки поленьев он заносил на кухню.

– Я Тоня, а это мой помощник – Егорка, – сказала Антонина.

– Алексей, – чуть заикаясь, выговорил истопник, по-видимому, пораженный стрелой Купидона в самое сердце.

Антонина по-хозяйски подошла к плите, открыла крышку кастрюли с кашей, помешала черпаком.

– Алексей, пока больше не подбрасывай, чтоб не пригорела.

А вскоре в столовую прибежала Василиса Васильевна.

– Доброе утро, дорогие наши! – радостно поздоровалась она. – Как спалось на новом месте?.. Невеста не приснилась? – Это уже относилось к Егорке.

– Не-а, – ответил Егорка.

– Нормально, – ответила Антонина. – Хотела с вами поговорить, – сказала она.

– Поговорим! Давай сначала накормим нашу ораву! Поможешь?

– Конечно!

– Давай, Тоня, тогда снимаем с плиты кашу, завариваем чайники, ты встаешь на раздачу, а я режу масло и хлеб… По полной поварешке в каждую тарелку, но без верха, чтобы всем хватило.

– Знаю, – улыбнулась Тоня, – год стояла на раздаче.

Сами завтракали в последнюю очередь. Егорка с удовольствием съел две большие столовые ложки каши, выпил полстакана чая, отколотый кусок сахара засунул в карман шорт:

– Ну, все, я побежал! – Он давно заинтересовался большой лужайкой с сочной таежной травой, которая начиналась метрах в десяти от кухни.

– А где спасибо? – спросила Антонина.

– Спасибо, баба Вася! – крикнул Егорка.

– Ты только к воде близко не подходи! – крикнула вдогонку сыну Антонина.

– Сколько ему? – улыбнулась Василиса Васильевна.

– В конце лета три года исполнится… Бабушек ему не хватает, потому и тянется к вам, – сказала Антонина.

– А где его бабушки? – спросила Василиса Васильевна.

– Моя мама умерла в сорок шестом, ровно за десять лет до Егоркиного рождения. А… – Антонина взглянула на истопника Алексея.

Василиса Васильевна перехватила этот взгляд:

– Иди, Алёша, готовь дрова, сейчас будем уху ставить.

Когда истопник нехотя ушел, Василиса Васильевна сказала:

– Поняла, а со второй бабушкой вы не общаетесь?

– Да, – сказала Антонина, сделала небольшую паузу, спросила:

– А можно, Василиса Васильевна, я не буду оформляться на работу? Пока буду помогать вам по кухне, в столовой без оформления, бесплатно?

– Что, не понравилось у нас? – нахмурилась Василиса Васильевна.

– Наоборот, очень даже: и комната хорошая, и коллектив. Вы, Николай Петрович да и Алексей… Сыну здесь не очень. Вчера ревел, еле успокоила, а ночью покашливал… Больницы, что случись, нет…

Василиса Васильевна, расстроившаяся от такой новости, молчала, потом выдавила:

– Жаль. Но насильно мил не будешь… А когда назад поедете?

– Пароход через три дня назад будет плыть, причалит за бочками.

– За какими бочками? – не поняла Василиса Васильевна.

– Староверы должны пустые вернуть, – сказала Антонина.

В это время, истошно крича, на кухню забежал Егорка:

– Баба Вася! Баба Вася! Смотри, какую лягуху я поймал!

– Где? Кого? – не поняла Василиса Васильевна.

Егорка подбежал к ней, держа обеими руками огромную зеленую жабу, задние лапы которой свешивались, как два жирных куриных окорочка, а пасть, которой она хватала воздух, была такого размера, что спокойно могла целиком заглотить не только мышь, но и маленькую крысу. А какие уродливые были на её теле пупырышки, что большинство бы с ужасом отпрыгнуло бы от такого чудовища на метр минимум.

Егорка сунул свою добычу Василисе Васильевне прямо под нос:

– Вот! Баба Вася!

Баба Вася от неожиданности взвизгнула, чуть не упала с табуретки.

– Да она не кусается! – засмеялся Егорка. – Лягуха только комаров ловит!

– Убери эту жабу! – закричала Василиса Васильевна. – От них появляются бородавки на руках!

На крик прибежал истопник Алексей. Увидев, в чем дело, рассмеялся:

– Наша Василиса боится только жаб! Даже медведей не боится, а вот жаб!

Антонина поднялась с табуретки:

– Пойдем, сынок, выпустим её на свободу.

– А может, суп из нее сварим? – засмеялся истопник.

– Я такой суп есть не буду, – сказал, насупившись, Егорка.

– Это почему? Будет вкусный, наваристый, – улыбался истопник.

– Жалко лягух… жабу, – поправился Егорка.

Целый день Антонина помогала Василисе Васильевне на кухне готовить, стоять на раздаче в столовой, а в промежутках между готовкой и раздачей мыла посуду, отдраивала ножом, поливая кипятком из чайника, до белизны деревянные столы, подметала. Егорка был здесь же, во что-то самостоятельно играл, а когда уставал, Антонина укладывала его на лавку отдохнуть, подкладывая для мягкости телогрейку, висящую при входе на кухню с улицы. А сама, заглаживая вину, «пахала», не жалея сил, да так уработалась, что, придя в барак, сразу уложила спать сына и сама прилегла рядом. И словно провалилась в сон. И снилась ей прошлая городская жизнь.