Очень часто крутые перемены в жизни начинаются, казалось бы, совсем с незначительных, на первый взгляд, событий, которые, как детонатор, воспламеняют мощный заряд, который рушит старую, устоявшуюся уже годами жизнь.

У Шуры случился скандал на работе: среднего возраста невзрачная бабенка, новоявленная работница отдела технического контроля, до этого долгое время работавшая токарем в цехе, вдруг ни с того ни с сего приревновала своего мужа, токаря того же цеха, к красивой официантке.

– Что ты ходишь тут, задом водишь, неси быстрее компот! – грубо сказала бабенка, высокомерно посмотрев сначала на Шуру, потом на своего мужи, будто говоря: «Смотри, как я, новая сотрудница ОТК, её, „подносчицу“, белокурую пустышку, уделала!»

Может, это была и не только ревность, а еще и утверждение своего нового статуса в жизни, но Шура в этих психологических хитросплетениях разбираться не хотела, она просто пришла в ярость, и компот, который она должна была принести, неизбежно бы оказался вылитым на голову той бабенке, но старшая официантка вовремя перехватила поднос у Шуры, видя её раскрасневшееся лицо и глаза, искрящиеся ненавистью, а Шура сорвала с себя белоснежный фартук, скомкала его, бросив на стол раздачи и выскочила сначала в коридор, ведущий на улицу, по которому на кухню доставлялись продукты для готовки, а потом и вовсе вышла на крыльцо. На крыльце она облегчила душу слезами и матами, которым научилась еще в Севлагере, успокоилась и, успокоившись, поняла, как надоела ей эта работа, как надоела эта заводская жизнь: от звонка до звонка. И поняла, что никто другой за нее эту проблему решать не будет. И, если бы в это время был кто-то рядом с папиросами, она бы, наверное, смяла папиросину крест-накрест и, сунув в рот, прикурила, а прикурив, сделала бы глубокую, жадную затяжку, как это делали бывалые женщины-зэка. Но рядом никого не было, да и порыв закурить был всего лишь порывом, потому как Шура в жизни никогда не курила, даже там, в лагере…

«И почему же я так отчетливо вспомнила лагерь? – подумала она. – Не потому ли, что вся моя нынешняя жизнь с работой на заводе, жизнью на съемной квартире, где шаг за занавеску или громкий смех является уже преступлением, и чтобы запеть любимую песню нужно уходить на пристань или на улицы города». И Шура ясно осознала, что она поняла и приняла этот самый большой из всех городов, в которых она бывала, и самый красивый город, с величавым оперным театром, в который они с Тоней за столько лет так и не сходили, а вот принял ли город её, она узнает в ближайшее время. И Шура легко, словно сбросила непомерную тяжесть, сбежала по крыльцу и направилась в отдел кадров писать заявление на увольнение, но её окрикнул шеф-повар Александр, который в это время вышел на крыльцо.

– Ну, куда ты пойдешь? Здесь сытно, уже все знакомо, – спокойно, не повышая голоса, уговаривал остаться Александр.

– А куда глаза глядят! – отвечала Шура.

– Ну, ты же знаешь, как я к тебе отношусь!

– Как?! – задорно спросила Шура.

– Люблю.

– Это признание, чтобы я осталась? Не-ет, не сработает, Александр Федорович.

– Ладно, возьми сегодня отгул, я скажу заведующей. А завтра снова поговорим.

– Не будет никакого «завтра» – сегодня напишу заявление, отработаю две недели – и прощайте, Александр Федорович…

Шура сходила в отдел кадров, написала заявление на увольнение, но на рабочее место вернулась лишь для того, чтобы переодеться – решила воспользоваться предоставленным отгулом. Привычно, показав пропуск, прошла через проходную завода, привычно быстро выскочила на улицу, ноги сами, по привычке, направились было к съемному жилью, но тут Шура остановилась, на мгновение почувствовала легкую пустоту и неуверенность, но вместе с тем и эфемерную, ни с чем не сравнимую радость свободы и она, гордо вскинув голову и еще больше распрямив спину, направилась на центральную улицу города, Красный проспект. И город с радостью встретил молодую, красивую женщину. Ведь ни один большой красивый город не может обойтись без молодых, красивых женщин. И Шура шла, распустив кудрявые белые волосы, которые рассыпались по плечам, шла, уверенно постукивая набитыми каблучками. И яркое солнце освещало ей путь, а встречные прохожие оглядывались: «Кто это?! Откуда она такая?! Уж не с Москвы ли?! А может, даже из-за границы?! Ведь вернулся же из скитаний сам Александр Вертинский, песни которого звучат по всей стране!» И, словно в подтверждение этих мыслей, из открытого окна полилась песня:

Слышен был скрежет иголки проигрывателя по заезженной пластинке, но музыка, голос и слова были божественными, будоражившими душу. И песня еще долго звучала в Шуриной голове, пока она шла по Красному проспекту, чуть-чуть покачиваясь, словно танцуя танго:

Она шла, пока не дошла до главной площади города: справа возвышался, словно храм с огромным куполом, театр оперы и балета, слева – магазинные ряды. Поющая душа повела Шуру на ту сторону площади, к театру, куда с её внешностью и певучестью был, наверное, шанс устроиться сначала в массовку, а потом уже, после учебы, возможно, и на отдельные роли, но трезвый рассудок развернул её в другую сторону. Она вошла в помещение с ярким синим названием: «Гастроном». Немного растерялась от яркой витрины с выставленными в ней большими бирюзовыми банками: «Икра зернистая», от чистых белых, словно в больнице, халатов, которые ладно сидели на молодых женщинах, и таких же белых накрахмаленных колпаках, пришпиленных невидимками к прибранным волосам.

– Вам помочь, девушка? – спросила услужливо продавщица – покупателей в этот час в магазине не было, и сотрудницы гастронома явно скучали.

Шура открыто улыбнулась:

– Я работу ищу, – громко сказала она.

– А, работу?! Тогда вам сюда, проходите. – Продавщица подняла откидной прилавок. – Пойдемте, я провожу.

Заведующая окинула Шуру цепким взглядом:

– Работаешь?

– В заводской столовой, официанткой.

– А в торговле работала?

– Нет.

– Но ничего, научим… Выходи завтра, документы приноси, будем оформлять.

– Так мне еще две недели отрабатывать.

– А ты икорки черной пообещай – может, отпустят без отработки, – подмигнула шутливо заведующая. И добавила серьезно: – У нас редко бывают свободные места, приходи…

Всё это рассказала Шура своей сестре, когда они шли домой, в свой съемный угол. Но, как радость и беда, так и перемены в жизни не происходят часто лишь в чем-то одном. Так, вслед за сменой в Шуриной работе у Антонины тоже случилось то, что должно было случиться: бухгалтер-калькулятор их столовой ушла в декретный отпуск, и Тоню вызвала к себе заведующая:

– Ну, как тебе работается у нас, Антонина? – спросила она, внимательно глядя на сотрудницу.

– Да хорошо, Мария Степановна.

– А свою специальность учетчицы еще не забыла?

– Нет, не забыла, – осторожно ответила Антонина, уже начиная догадываться, для чего её вызвала заведующая.

– А что, если я тебе предложу поработать бухгалтером-калькулятором? Сможешь? Ассортимент-то у нас приличный, владеешь ценообразованием, знаешь, как считать затраты материальные и нематериальные? – Заведующая продолжала внимательно рассматривать Антонину.

– Мария Степановна, я в колхозе была одна по части бухгалтерии, хоть и называлась счетоводом: и считала, и проверяла все затраты, и трудодни начисляла, и отчеты составляла, сдавала их, и ценообразованием занималась, и составляла калькуляции, и ордера выписывала, и амортизацию, и инвентаризацию проводила, да всего сейчас не перечислишь, – раскрасневшись, выпалила Тоня.

Заведующая немного помолчала, потом, охлаждая пыл сотрудницы, сказала:

– Здесь не колхоз! Знаешь, сколько человек работает на заводе?! В твоей во всей деревне жителей в десять, а то и в двадцать раз меньше! И мы, работники общепита, все на виду. Чуть что – сама знаешь!.. Ладно, приступай прямо сейчас: сдай фартук, поднос старшей, твой рабочий стол в соседнем кабинете, в бухгалтерии. Работаешь, пока Лида из декрета не выйдет, а там посмотрим. Приказ отдел кадров подготовит…

– Спасибо, Мария Степановна, не подведу, – сказала Антонина.

– Не подведи! Возьми вот эти копии счетов и попроси зайти ко мне главбуха.

Тоня, еще не веря в перемены, робко постучала в дверь бухгалтерии, вошла в кабинет, остановилась в нерешительности у порога. Главбух уже была в курсе, видимо, они раньше с заведующей обсуждали её кандидатуру, сказала:

– Проходите, Антонина, вот ваш стол… Девушки, Антонина будет работать вместо Лиды.

Одна из бухгалтерш засмеялась:

– Только будь осторожна!

– Это почему же? – спросила главбух.

– На этом месте все беременеют.

Антонина от такого неожиданного предупреждения замерла:

– Да у меня даже парня нет!

– А давайте поспорим? – опять засмеялась бухгалтерша.

Положив копии счетов на свой рабочий стол, Антонина села на стул, немного осмотрелась, потом вспомнила, что нужно было сдать старшей официантке белый фартучек, который до сих пор был на ней, и так называемый поднос – то есть предупредить, что переходит на работу в бухгалтерию. Антонина встала из-за стола, сказала, что нужно сходить сдать старые дела и вышла из кабинета.

Старшая официантка, увидев Тоню и не дав ей сказать ни слова, быстро вручила поднос с четырьмя стаканами компота:

– Вон тот дальний, у окна, стол, – унеси, пожалуйста.

Все официантки знали, что столик у окна в дальнем углу столовой, стоявший рядом с буфетом, в котором продавались табак и алкоголь, был навсегда зарезервирован за заводской элитой – летчиками. Это были не те летчики-испытатели, которые ходили на обед в отдельный кабинет в компании заместителя главного конструктора завода и чьи портреты висели в актовом зале, а летчики – перегонщики готовых изделий с заводского аэродрома на аэродромы заказчиков. И хоть портреты этих летчиков пока и нигде не висели, они пользовались безусловным уважением и почитанием, особенно со стороны женской части заводского коллектива.

Антонина тоже их знала, вежливо здоровалась с ними, принося им подносы с едой, но как-то особо на них не обращала внимания. Вот и сейчас она, подойдя к столику, вежливо их поприветствовала, аккуратно правой рукой расставила стаканы с компотом перед каждым из них, держа левой рукой поднос на весу. На мгновение задержалась, думая о том, что это её последнее действие в качестве официантки, улыбнулась. Улыбка, видимо, осветила её лицо в необычном ракурсе, сидевший напротив загоревший элегантный молодой мужчина вдруг тоже улыбнулся, Антонина сделала шаг от столика.

– Официантка! – крикнул, чтобы задержать её, загоревший летчик.

Антонина остановилась, открыто и смело взглянула прямо в глаза летчику, спокойно сказала:

– Я не официантка. Просто меня попросили принести вам компот, чтоб вы от жажды не умерли, – улыбнулась она.

– А кто вы? – Летчик встал со стула.

– В бухгалтерии работаю, – ответила с достоинством Антонина и сама удивилась себе.