Поначалу Антонина никак не могла заснуть – сказывалось и нервное, – Фикса еще некоторое время стучал в дверь, надеясь, что ему откроют, сказывалось и физическое перенапряжение. Измотавшись за длинный день, она понимала, что нужно хорошо выспаться, чтобы восстановить силы, и закрывала глаза, пытаясь думать о чем-то постороннем, не связанном ни с леспромхозом, ни с привязчивым Фиксой, ни с завтрашней работой. Иногда ей это удавалось, она начинала ровнее дышать, незаметно засыпая, но в следующую секунду вздрагивала всем телом, мгновенно просыпалась и хваталась за топор, который стоял тут же, у кровати, деревянным топорищем опираясь на металлическую перекладину кровати. Прислушавшись и оглянувшись на окно, она опускала топор на пол и пыталась вновь погрузиться в сон.

Егорка тихо сопел рядом, от её дерганья не просыпался, но делал резкие неглубокие вздохи, похожие на всхлипывая. Антонину это почему-то успокаивало.

А под утро, когда на востоке только-только появилась узкая светлая полоска у верхнего края горизонта, она всё-таки провалилась в глубокий сон. И снилась Антонине её прошлая городская жизнь…

Большой, по тем временам, деревянный дом, где снимали угол Шура и Тоня, находился в районе реки Каменка. Когда-то на берегу этой реки, в каменоломнях, добывали серый прочный гранит, из которого изготовляли жернова для многочисленных водяных мельниц, стоявших на Каменке. Сам молодой город Новониколаевск-Новосибирск строился изначально с размахом, будто знал свою судьбу – обогнать по размеру и значимости все старинные сибирские города, которые строились медленно, размеренно, целые столетия. И главный стиль молодого города был конструктивизм с опорой на функционал. Но город строился, как и крупнейший русский город Москва, не на пустой дикой территории – на месте Новониколаевска давно уже располагались многолюдные деревни: Кривощёково, Верх-Чемская, Нижне-Чермкая, Бугринская… – на левом берегу Оби, и Усть-Инская, Каменская и Ельцовская – на правом. И город поглощал их, потому что для его широких, прямых проспектов, для его красивых каменных домов, для его заводов, для театров, наконец, требовалось все больше и больше территорий. И с реки Каменки еще до рождения Антонины сначала исчезли водяные мельницы, потом начали засыпаться овраги, стали сноситься многочисленные еще дореволюционные лачуги, и на их месте стали появляться частные дома поосновательней, улицы становились похожими на настоящие улицы, хотя были и не такими прямыми и широкими, как после того, как архитекторами было принято решение закатать окончательно загаженную стоками речку в трубу. А ведь были времена, когда в Каменке купались и местные ребятишки, и жители постарше, не желавшие бить ноги, идя на пляж Оби или, на худой конец, на Иню. Но к тому времени, когда Антонина с Шурой сняли угол, район Каменки был еще испещрён огромным количеством улочек, переулков и тупиков.

Но место было дешевым для съема жилья, и располагалось в пешей доступности до их работы, и до центра города. Вот только до городской пристани было далековато.

Тем более и хозяйка показалась им приветливой, особо в их жизнь не вмешивающейся. Комната, где стояли кровати, на которых спали сестры, была небольшой, проходной. Кровати отделялись от остальной части комнаты занавесками. Кроме кроватей в комнате у окна, смотрящего на улицу, стоял стол, два стула с торцов и при входе – большой сундук, на котором спала бабушка, мать хозяйки, когда приезжала из деревни в город погостить. Хозяйка, повторюсь, особо не вмешивалась в жизнь квартиранток, но и сама не допускала в свою жизнь чужих: была молчалива и скрытна.

Чем было это обусловлено, Шура и Тоня особо не задумывались, да и дома бывали только для того, чтобы поспать – а всё остальное время проводили либо на работе, либо ходили по гостям к своим новым городским подружкам, либо к дальним деревенским родственникам, которые тоже перебрались в город, либо просто гуляли по городу. Город рос, становился всё красивее и красивее. А если вдруг наваливалась грусть, шли на пристань, смотрели на пароходы, плывущие вниз по Оби, мимо их дебаркадера, от которого до Варгатёра было рукой подать. Стояли, обнявшись, и плакали, вспоминая свое детство, брата Лёню, отца и мамочку. После этих слез и воспоминаний жизнь становилась чуть светлее и вновь появлялись силы, чтобы работать и просто жить: разговаривать, смеяться, петь и даже ходить на танцы. Так, подбадривая и поддерживая друг друга – они потому и съехали из своих общежитий, где у них были койки, на съемное жилье, чтобы быть вместе, жить своей семьей.

Недостатком было то, что общественный транспорт тогда в том районе не ходил, поэтому возвращались с работы пешком. Городское освещение было только на Красном проспекте, и приходилось идти по темным улочкам, ускоряя от страха шаг. Но время притупляет всё, в том числе и страх, и со временем они привыкли и к этим вынужденным пешим прогулкам, и к темным улочкам. Иногда их сопровождали кавалеры-смельчаки, вызвавшиеся сопровождать до самой калитки. Но большинство кавалеров после таких длинных проводин, попробовав раз, исчезали. А некоторых сестры и сами отшивали. Но двое провожатых все же делали это регулярно, и если бы позволяла работа, каждый вечер. Но Александр был шеф-поваром в заводской столовой, где работала Шура, рабочий день у него начинался в четыре утра, и работал часов до четырех дня, а Шура – официантка, приходила на работу к десяти и уходила часов в девять-десять вечера. Что называется, графики не совпадали, и Александр провожал Шуру только перед своим выходным. А Сергей, Тонин ухажер, и вовсе служил в линейном отделе милиции на железнодорожном вокзале и, как говорят, и вовсе жил на работе, вырывался на проводы редко. Да и Тоня его особо не жаловала, близко не подпускала, да и Шура после Севлагеря к людям в форме относилась со страхом и ненавистью, исключение, пожалуй, составляли лишь военные, участники войны, поэтому Сергей всегда шел позади них, отставая на несколько шагов. А после того памятного мартовского вечера Сергей, казалось, и вовсе исчез из их провожатых.

Тоня стояла на темной стороне улицы почти напротив большого кирпичного дома с колоннами, которые, впрочем, были закрыты гигантским красным полотном с портретом вождя всех народов в черной траурной рамке, с черными траурными бантами-лентами по углам. Март в Сибири еще считается зимним месяцем, улицы, кроме проезжей части и узких проходов по тротуарам, были завалены снегом, который яркое, нацеленное на весну, солнце, находясь в дневном зените, уже начинало безжалостно растапливать, особенно на южной стороне. Почерневшие, протаявшие ледяные сосульки сугробов источали в воздух запах весны, который и придавал свежее настроение, и надежды на новую, счастливую жизнь. Тоня, еще до конца не осознавая, вдруг интуитивно почувствовала это. И уже внутренне не сдерживала себя, как бы сделала шаг навстречу и этому неизведанному новому, и новому отношению к своей жизни.

Шура запаздывала. Тоня начинала немного переживать за сестренку, взглянула на Сергея, молча ожидавшего в нескольких шагах от нее. Сергей пришел прямо с многосуточного дежурства, на котором он находился с момента извещения о смерти вождя всех народов и до всенародного прощания с ним. И был в форме: в форменном полушубке с сержантскими погонами, перепоясанном портупеей, к которой крепилась кобура с пистолетом, милицейских галифе, подшитых валенках, подвернутых сверху, и в теплой зимней кубанке с красным верхом. Сергей молчал и даже не делал попыток заговорить. Тоня вдруг вспомнила, как Сергей вскоре после войны приезжал в свою деревню, которая была в пяти километрах от Варгатёра, чтобы попроведовать родителей, и пешком пришел к ней. Мама знала его еще с довоенной поры, пустила в дом, Сергей сел на лавку, возле стола и просидел молча несколько часов. Молчал он и тогда, когда с работы пришла Тоня – всё смотрел на нее. А потом так же молча поднялся со скамьи и ушел, не сказав ни слова. От этих воспоминаний Тоня чуть не засмеялась, но, поймав суровый взгляд покойного вождя всех народов, сдержалась.

В это время из проулка появилась Шура. В отличие от Тони, она не сдерживалась, громко крикнула:

– Уже иду! Бегу даже, прости, сестрёнка! – И, перебежав улицу, остановилась, запыхавшись.

Тоня почувствовала запах спиртного.

– Ты что, выпила?

– Да, Тонька, так мне что-то сегодня захотелось. И повод был – поминки! – усмехнулась Шура. – Ну, что ты смотришь, таракан усатый? – обращаясь к вождю всех народов, громко сказала Шура. – Тебя поминали! – И она плюнула в сторону портрета.

Всё дальнейшее произошло в считанные мгновения: Сергей, оказавшийся рядом, схватил Шуру за предплечье и быстро затащил её с центральной улицы в подворотню.

– Отпусти ты меня, Мухомор! – закричала Шура. – Да отпусти – синяки будут!

Сергей разжал руку.

– Ну чего ты всё ходишь?! Не любит она тебя! Скажи ты ему, Тоня!

Тоня, еще до конца всего не осознавшая, стояла молча.

Сергей развернулся и ушел, не сказав, как всегда, ни слова…

Перемены в стране назревали исподволь, и какое-то время еще казалось, что всё остается по-прежнему. Так же, как прежде, люди ходили на работу, так же, как прежде, люди были молчаливы и хмуры, так же, как прежде, город был серым и все, что было в нем, было тоже серым, телогреечным, но, как неотвратимо наступающая весна растапливает почерневший от яркого солнца залежавшийся снег, а первый весенний дождь смывает всю зимнюю копоть от печных труб и котельных, так и первые признаки больших перемены в жизни людей стали проявляться, казалось бы, в самых необычных, неожиданных местах. И Шура первой это почувствовала.

– Смотри, сколько народу! – сказала она Тоне, когда они приехали на барахолку за новыми туфлями к лету.

И, действительно, людей было много, и поведение их изменилось: стало то ли более шумным, то ли более уверенным в своих действиях.

И поведение Шуры тоже менялось – она опять превращалась в ту веселую, жизнерадостную деревенскую Шурку, которая и громко могла смеяться, и громко, без оглядки, говорить и петь.

Сначала, когда наваливалось такое настроение, Шура с Тоней уходили на пристань. Отправки пароходов были не так часты, людей было немного, они садились на скамейку, поставленную в зоне ожидания, и запевали:

– Белым снегом, – начинала Шура первым голосом.

– Белым снегом, – вторила ей вторым голосом Тоня.

– Ночь метельная ту стежку замела / По которой, по которой / Я с тобой, любимый, рядышком прошла…

Песня была новой, не знакомой для большинства людей, поговаривали, что автор родился в Харбине, и где только её подслушала Шурка? Их голоса переливались из унисона в многоголосье и обратно и звучали абсолютно чисто и искренне, потому что изливались из их сердец и уплывали опять в их сердца и души, облегчая их и наполняя необъяснимой светлой тоской и радостью по чему-то такому, счастливому и новому, что должно обязательно произойти в их жизни.

Случайные прохожие замедляли шаг или вовсе останавливались, чтобы послушать: мужчины пристально разглядывали певуний, женщины замирали, вслушиваясь в каждое слово, в каждую ноту, а девчонки откровенно ревели, вспоминая своих бывших и настоящих возлюбленных…

А потом, по настроению, Шура и Тоня стали петь просто на улицах, возвращаясь с работы домой, если, конечно, было не слишком поздно или не слишком темно, или когда просто гуляли по городу…

Однажды, вернувшись с работы в свой съемный угол, они увидели на сундуке посторонние вещмешки и брошенные на них телогрейки. Из кухни раздавались громкие мужские голоса.

Хозяйка вышла с кухни, плотно прикрыла двустворчатые двери, негромко сказала:

– Сыновья вернулись.

– С фронта? – спросила Тоня и почувствовала легкий толчок Шуркиной ноги.

– С фронта, – тихо сказала хозяйка. – Но вы живите дальше, не бойтесь, места для всех хватит. – Хозяйка собрала вещмешки, телогрейки, унесла в глубь дома.

На кухне вскоре все стихло, Шура с Тоней лежали на своих кроватях, отделенные лишь тонкими занавесками, настороженно прислушивались.

– Тоня, если что, беги на улицу, ори, стучи в ставни соседям. За меня не бойся, – шепотом сказала Шура. Она села, из-под кровати вытянула чемодан, открыла его и достала шило для подшивания валенок. – Вот, – крепко сжала рукоятку в руке. Пусть попробуют.

Но, как ни странно, ни в эту ночь, ни на следующую, ни последующие никто к ним через легкие занавески не прорывался и даже с разговорами не лез – лишь иногда здоровались, столкнувшись нос к носу. Видимо, мать имела колоссальное влияние на своих сыновей. И не только дома они вели себя тихо, но и на улице. Соседи видели их редко: днем они обычно отсыпались, а выскользали на улицу, когда темнело и сразу молча уходили подальше от дома. Куда? Никто не знал. Возвращались еще по темну, под утро. Чем занимались сыновья хозяйки, никто не знал. Лишь однажды утром, уходя на работу, сестрёнки увидели большой тюк с вещами, лежащий в сенках.

– Постирать взяла, – поспешила успокоить квартиранток хозяйка. – На работу устроилась.

И сестрёнки поверили, а что еще оставалось делать? А хозяйка, действительно, почти каждое утро еще засветло куда-то уходила, прихватывая большой баул с лямками, сшитый из мешковины. Где она работает, квартиранткам не рассказывала, но однажды Шура с Тоней увидели её торгующей вещами на барахолке.

– Вот, сыновья переросли, распродаю старую одежду, – сказала хозяйка, пристально посмотрев на квартиранток. – Особо не трепитесь, ладно?

– Ладно, – ответила Шура и потащила Тоню подальше.

– А вы сами-то что здесь делаете? – остановила хозяйка.

– Туфли Тоне присматриваем, – ответила Шура.

– Какой размер?

– Тридцать восьмой. Только чтоб не маломерки были – нога у Тони широкая, – сказала Шура.

– Помогу, – сказала хозяйка. – А деньги приберегите – найду дешево.

– Не нужны мне от нее подарки, – когда отошли подальше, сказала Тоня.

– Молчи и соглашайся, а там посмотрим, что делать, – сказала Шура сестре.

К съемному углу в доме на улице, идущей вдоль Оби, за несколько лет они уже привыкли. Все было хорошо, но вот в последнее время ходить по ночам с работы стало совсем страшно. Ползли упорные слухи, что в районе завелась жестокая банда, которая по ночам грабила и убивала прохожих, снимая с них одежду, обувь, забирала ценные вещи, деньги. Совершались ночные налеты и на дома. Сначала эти слухи будоражили лишь жителей района, потом отзвуки ночных разбоев дошли и до других частей города. Там, конечно, тоже были свои криминальные проблемы, но были они разрозненными, разовыми.

Но, как ни странно, на Шуру с Тоней никто не нападал, хотя и провожатый остался только один – Александр. И провожал он, как и раньше, редко. А потом, после очередного ночного убийства в районе, Шура и вовсе запретила Александру провожать её. Так и продолжали жить некоторое время сестрёнки, дрожа вечерами от страха по дороге домой и забывая про страхи, когда было светло на улице. Но в это время вдруг начались быстрые перемены в их жизни: Александр сделал предложение Шуре, а Тоню перевели из официантки столовой на должность: бухгалтер-калькулятор.