Поселок леспромхоза, расположенный на берегу Обского затона, который когда-то являлся одним из русел большой реки, был небольшим, деревянным: контора, несколько складов и навесов для техники, столовая с летним навесом, баня с постирочной и несколько жилых бараков. Общей котельной не было – в каждом рубленом строении, а в жилых бараках – в каждой комнате, была печка, воду брали ведрами для готовки и питья из колодца, для бани и прочих нужд – прямо из затона, дизельный генератор был один, но запитывал он лишь небольшой подъемный кран, который осуществлял выгрузку с барж и погрузку на них тяжелых бревен. Те времена, когда это делалось вручную, уже миновали, но электрическое освещение в бараки еще не было проведено – для этого существовали керосиновые лампы. Отхожие места, естественно, тоже были деревянными, уличными.

– Просыпайся, землячка, приехали, – сказал шофер «студебеккера», заглушив двигатель.

Антонина чуть заметно вздрогнула и сразу проснулась, и даже не от голоса шофера, а от наступившей вдруг тишины. Егорка крепко спал, приоткрыв ротик.

– Сынок, мы приехали, вставай, – погладив по головке, сказала Антонина.

Егорка потянулся, вытягивая руки над головой, сладко зевнул и вдруг резко вскочил на ножки. Но свободного пространства для движения совсем не оказалось: справа – мама, впереди – чемодан, слева – рычаг переключения скорости. Недолго думая, Егорка перелез через рычаг, плюхнулся на водительское сиденье и начал крутить руль:

– Би-би-би-п!

Шофер засмеялся:

– Вот и сменщик у меня появился! А гайки крутить будешь?

– Буду! – громко выкрикнул Егорка и опять начал крутить тяжелый руль.

Антонина спустилась на ступеньку «студебеккера», попыталась сдвинуть чемодан.

– Слазь, землячка, ты его не выковыряешь, дай, помогу. – Шофер отстранил рукой Антонину, встал на ступеньку и вытащил стоящий торцом чемодан из кабины.

– Спасибо, Николай Петрович.

– Да чего уж, сочтёмся – пару бревен приплюсуешь, и лады, – засмеялся шофер.

– Я тебе приплюсую! – вмешалась в разговор подошедшая Василиса Васильевна. – Не слушай его.

– Антонина, – подсказала новая учетчица и вытащила из кабины сына.

– Антонина, – подхватила Василиса Васильевна, – никого не слушай, кроме меня, – засмеялась она. – А тебя как зовут?

– Егор.

– А меня – баба Василиса. Запомнил?

– Запомнил – баба Вася.

Шофер и сама Василиса Васильевна покатились со смеху. Антонина осторожно улыбнулась, поправила сына:

– Тетя Василиса.

– А кем ты хочешь стать, когда вырастешь? – спросила тетя Василиса.

– Хофером! – твердо ответил Егорка.

– Ну, пойдем, «хофер», подыщем вам с мамой комнату получше, – улыбнулась Василиса Васильевна. – Потом получите необходимый инвентарь, поедите – и отдыхайте до утра. А утром приедет с рыбалки директор, оформим вас – и на работу, – сказала Антонине комендант, завхоз, повар и начальник кадров в одном лице. – Будешь бабе Васе помогать уху варить? – обратилась опять к Егорке Василиса Васильевна.

– Буду, – громко сказал Егорка.

– Ну вот и договорились.

Жилые бараки были разбросаны по поселку хаотично – единого архитектурного плана, естественно, не было. Прямой, обозначенной улицы тоже не было, потому что бараки строились в разное время, на постоянное проживание не рассчитывались, люди были все пришлые, сезонные – отработали свой срок, заработали кой-какую копейку – и домой. Задерживались на постоянку немногие: Василиса Васильевна да директор уже который год тянули леспромхоз – так с ним и жена была его верная, да бывшие зэка, отсидевшие большие сроки в лагерях, пообвыкшие в этих суровых краях. А кто их там ждет, на Большой земле?

Комендант загремела большой связкой ключей, подыскивая подходящий, чтобы открыть навесной замок. У нее был порядок и в голове, и в поселке, который она малозаметными, на первый взгляд, действиями поддерживала ежедневно, ежечасно. Она понимала, что только где-то недоглядит, то все может, как снежный ком, превратиться в неуправляемый хаос, который разгребать придется ей с нервами, слезами и матами. Поэтому все делалось вовремя, без отлагательства на потом: свободные комнаты были закрыты на замки, весь рабочий инвентарь был пересчитан, и если не использовался, то хранился на складе. Всё вовремя ремонтировалось, дрова заготавливались, бумаги подшивались и на плите всегда вовремя варились большие кастрюли с едой.

Комната была размером три на пять метров. При входе, с правой стороны, была вешалка в виде вбитых в бревенчатую стену длинных гвоздей, дальше, в полутора метрах, стояла кирпичная печка с чугунными дверцами для топки и поддувала и чугунной плитой с двумя отверстиями для готовки, которые закрывались круглыми шаюшками. Между стеной и печью стоял небольшой стол для готовки. С левой стороны от входа стояла чурка под ведро с питьевой водой, в углу – рукомойник. Это хозяйство отгораживалось перегородкой, за которой ближе к большому окну стояли металлическая панцирная кровать и табуретка.

Василиса Васильевна подошла к окну, открыла узкую форточку:

– Вот такие хоромы, – улыбнулась она. – Главное, комната теплая, печка не дымит и надежный крючок… Печку топить умеешь?

– Я ж деревенская, – осматривая комнату, ответила Антонина.

– Крючок не забывай набрасывать, даже днем. Ночью в туалет на улицу не ходи. У нас коллектив мужской, в общем-то, хороший, но бывает выпивают, и, сама понимаешь, мужики здесь без жён, а ты вон какая, – кивнула Василиса Васильевна и, помолчав, спросила: – А муж-то есть?

Антонина непроизвольно вздохнула, кивнула головой:

– Был. – И прижала к себе Егорку, который насторожился, прислушиваясь к разговору.

– Поняла, – сказала комендант. – Вы располагайтесь, переодевайтесь, если есть во что, а я подожду на крылечке – надо вас накормить и выдать ведра, матрас, подушку, одеяло, постельное белье, лампу керосиновую, спецодежду… Дров принесет Николай Петрович – по ночам бывает еще прохладно, да и чай скипятить, ну а за водой сама сходишь. Колодец я тебе покажу.

Антонина первым делом усадила Егорку на табуретку, стянула с него свитер.

– Теперь не жарко?

– Нет, – ответил Егорка и начал крутить головой по сторонам, изучая их новое жилье.

Антонина сняла пальто, потрогала полы – грязь начала уже подсыхать, но трогать её еще было нельзя – впиталась бы в ткань, и тогда пришлось бы застирывать, повесила пальто на гвоздь, потом взяла чемодан и положила его на панцирную сетку. Щелкнув металлическими замками, открыла его, достала чистые чулки и легкую кофту. Поразмышляв, нашла осеннюю Егоркину курточку. Переоделась, стянула калоши с туфель. Туфли промокли и тоже были в грязи, но смотрелись гораздо аккуратнее без калош.

«Ничего, принесу воды, отмою – и будут как новые», – подбадривая себя, подумала Антонина. Потом накинула курточку на Егоркины плечи, взяла со стола навесной замок с воткнутым в него ключом, и они вышли в длинный темный коридор барака. Антонина закрыла комнату на замок, сунула ключ в карман кофты, взяла за ручку сына.

Василиса Васильевна терпеливо ожидала их на крыльце, поглядывая, как к столику со скамейками, стоявшими чуть поодаль, за которым по выходным рабочие играли в домино, куря и прикладываясь к бутылке со спиртом, словно мухи на варенье, подходили мужики один за другим. И были они почему-то по-праздничному оживленны, хорохорились друг перед другом. Мест на скамейках уже не хватало, и некоторые стояли, окружив столик полукругом, но почему-то все поглядывали в сторону барака, куда въехали новые жильцы. И, когда на крыльце появилась молодая женщина в модной розовой кофточке, надетой поверх яркого ситцевого платья, да еще в туфлях на небольших, но каблучках, с ребенком, державшимся за ручку, все разговоры были забыты, не говоря уже про игру, и всё мужское внимание было обращено лишь на них, точнее, на неё. И в этот миг стрелы Купидона почти наверняка стали ранить огрубевшие мужские сердца, а некоторые стрелы были жестоки и точны, пронзив сердца насквозь.

– Я вам покажу, кобели, – шепотом сказала Василиса Васильевна, грозя кулаком за спиной Антонины, когда они проходили мимо.

Среди мужиков, глазевших на Антонину, выделялся своим поведением один в блатной серой кепке, надетой чуть на бекрень. И был он хоть и не самого высокого роста и не самого мощного телосложения, но был достаточно жилист и нагловат и имел «школу» лагерного общения. Вытащив из-за пояса нож, он с силой воткнул его в деревянный стол:

– Ша! Баба будет моей, – сказал он и, глядя по сторонам, улыбнулся рандолевой улыбкой.

– А чё за нож-то сразу хвататься, Фикса? – воспротивился один из мужиков, поднимаясь со скамейки. – Корешей на бабу што ли променял?.. Как-то не по-людски это: баба сегодня есть, а завтра – нет, а кореша всегда рядом.

– Ты прав, Сохатый, кореша всегда ближе, – сверкнул зубом из цыганского золота Фикса. – А вдруг я с серьезными намерениями? Женюсь и всех корешей на свадьбу приглашу! Денег на спирт и жратву не пожалею – неделю будем гулять! – улыбнулся Фикса.

– Ну, так бы сразу и сказал, – дал заднюю Сохатый. – А то мы тут с пацанами забеспокоились было, но будь поосторожней, с бабой-то. Сам знаешь, что бывает с теми, кто в лагерь попадает из-за несогласия бабского.

Сам поселок леспромхоза, на взгляд новых жителей, вид имел нефотогеничный: отсутствие улицы разрешало тракторам и лесовозам ездить где угодно, оставляя грязные глубокие колеи и возле жилых бараков, и возле кухни-столовой, и возле складов. Более-менее утрамбованные деревянными спиленными кругляшами, а потому сухими, были площадки лишь у конторы да возле причала с одиноко стоящим краном. Кругом, несмотря на то что территория поселка регулярно убиралась, были видны остатки хлыстов, огрызков бревен. А уж мелкие сучья и остатки коры составляли почти повсеместное покрытие грунта поселка, оставляя для зеленого травяного покрова лишь небольшие случайно разбросанные островки. Но на этих весьма скудных и притесняемых человеком пространствах гудела, порхала, стрекотала дикая и естественная жизнь насекомых, собирающих нектар диких цветов. А что уж говорить про то, что творилось за условными границами поселка?

Здесь для Егоркиного свежего не замыленного еще взгляда открывалась совсем чудная картина. Сразу за околицей вставали ровными высоченными рядами вековые деревья, которые под страхом изгнания из поселка и, естественно, с денежной работы рубить было запрещено – заготовка древесины шла в глубине тайги, оставляя вокруг поселка километровое зеленое полукольцо. Этот остроконечный хвойный ряд подходил вплотную к Обскому затону, глубокая вода которого была совершенно тиха и, несмотря на старые затонувшие бревна, была чиста и, хотя была непрозрачна, на солнце, казалось, светилась изнутри, из глубины, светилась своей природной чистотой и объемом. И было понятно, что затон, несмотря на деятельность человека, кишел рыбой – уж слишком удобным он был и для нереста, и для выроста молодняка, и для нагула взрослых особей. Низко над водой беззвучно кружили насекомые, которые становились добычей для таежных птиц, которые налетали с высоких деревьев, и для рыб, которые плавились, звонко шлепая хвостами по воде, выпрыгивали из неведомых глубин и, схватив цепкими рыбьими губами насекомое, падали в воду, оставляя круги на гладкой поверхности. Егорка всё это видел впервые, был заворожен таким открытием, и его еще совсем незаполненная память фотографировала чудные картины, а душа, совсем юная, воспарила над телом и любовалась всем этим чудным миром яркого белого солнца, высокого летнего голубого неба, зеленого океана тайги и бескрайнего моря реки. Почему моря? Да потому, что Обский затон был длинным, вытянутым, переходящим в реку. И отсюда многокилометровый водный горизонт, не имеющий береговых преград, казался настоящим морем. Моря, пусть и с пресной водой.

– Сынок, вернись на землю, – потянув за ручку, сказала Антонина.

Остановившаяся тоже Василиса Васильевна улыбнулась, глядя на Егорку.

– Пусть помечтает, спешить, особо некуда.

– Он не мечтает – он летает, – сказала негромко Антонина.

– Как? – не поняла Василиса Васильевна.

– Он сильно болел – двухстороннее воспаление легких было, и он умер. Прямо у меня на руках. Глазки закатились, судороги пошли по всему телу… Хорошо, что в больнице были, врач прибежала – стала массаж на сердце делать, искусственное дыхание, через две минуты только откачали. А через полгода, когда он уже стал хорошо говорить, вдруг спрашивает у меня:

– Мама, а почему ты тогда плакала?

– Когда? – спрашиваю я.

– В больнице. Я полетел и все видел: и тебя, и тетю врача…

– Я опешила и спрашиваю: «А куда ты полетел, сынок?»

– Вверх, – говорит.

– А почему не улетел?

– Тебя жалко стало, – отвечает.

Василиса Васильевна покачала головой:

– И что, он с тех пор таким стал?

– Каким?.. Он нормальный!

– Ну, летает? – улыбнулась Василиса Васильевна.

– Не знаю, может, он таким был с рождения – грудным же был до болезни, постоянно растет, поведение тоже меняется, – сказала Антонина.

Василиса Васильевна погладила Егорку по голове, вздохнула:

– А я своих внуков не вижу совсем, сюда не приезжают, и я все никак не соберусь к ним, в город…

На складе Антонина получила спецодежду, включая кирзовые сапоги, телогрейку и шапку-ушанку, постельное белье, матрас, две подушки, одеяло, чистое десятилитровое ведро, две металлические кружки, по две ложки, вилки, тарелки.

– Сама готовить, наверное, не будешь? – спросила Василиса Васильевна.

– Почему? Я хорошо готовлю, – сказала Антонина.

– У нас все едят в столовой. Ну ладно, вот вам маленькая кастрюля на всякий случай. И вот здесь распишись.

Антонина расписалась в расходной ведомости чернильным карандашом, взглянула на вещи.

– За раз и не перетащим.

– А вы одну ходку сделайте, потом приходите в столовую, поедите, я пока разогрею для вас чего-нибудь, потом вторую ходку сделаете и приходите на обед, опять в столовую. Только переоденься – не гарцуй здесь в платьишке.

Со склада Антонина с Егоркой шли медленно. Егорка держался за дужку ведра, в которое Антонина сложила посуду, вилки, ложки, чайник и кастрюльку. Второй рукой Антонина держала прижатую к боку спецодежду, завернутую в телогрейку, сапоги, перевязанные веревкой, висели на плече.

Увидев их, к ним, как петух перед курицей, наступая на полную ступню и выгнув впалую от природы грудь, важно подошел Фикса.

– Вам помочь, мадам?

– У меня есть помощник, – сказала Антонина и ускорила шаг.

Фикса оглянулся на мужиков, которые наблюдали за этой сценой с неподдельным интересом, сделал жест ладонью, который означал: «Ша, не кипишуйтесь, все будет как я сказал!»

Зайдя в комнату, Антонина выложила посуду на стол, чайник с кастрюлькой поставила на холодную плиту печки, телогрейку с ушанкой повесила на гвозди возле двери, потом развязала завязки на сапогах и стала переодеваться в рабочую одежду.

Егорка все это время стоял сначала, как неприкаянный, посреди комнаты, потом зачем-то залез на панцирную сетку кровати, потом попытался взобрался на табуретку, но сесть на нее сам не смог, а только полежал на ней на животе.

Антонина, наблюдавшая все время за Егоркой, сказала:

– Игрушек нет? Да, сынок?

Егорка грустно кивнул головой.

– Но ничего, сынок, обживемся – и игрушки у тебя будут, и велосипед… Да, ты мне напомни, чтобы я попросила у Василисы Васильевна тазик. Выкупать тебя нужно, да и мне надо кое-что постирать. Хорошо?

– Хорошо, мама.

Антонина, надев черные рабочие брюки, стала натягивать кирзовые сапоги. Ноги в новеньких портянках лезли в них с трудом, но сидели зато сапоги на ноге как влитые. Хотя смотрелись они, конечно, как кирзачи, а не как туфли. Потом Антонина надела черную куртку спецовки, которая была ей больше на пару размеров и делала её фигуру совсем неженской, обезличенной, как сейчас назвали бы – «унисекс». И завершала все её новое одеяние темная косынка, которую она прихватила на всякий случай из города. Под косынку она убрала свои роскошные темно-каштановые волосы, завязав косынку на узел под затылком.

Егорка, если бы не видел, как мама переодевается, где-нибудь на улице мог бы и не узнать свою маму – так она разительно изменилась, поэтому удивленно спросил:

– А ты моя мама? Или тебя подменили?

– Твоя, сынок, а чья же еще? – улыбнулась Антонина. – Ну, пойдем, а то Василиса Васильевна уже, наверное, заждалась.

Антонина, крепко держа сына за ручку, шла быстрым шагом мимо мужиков, которые, увидев их, прекратили стучать костяшками домино и демонстративно стали пялиться. Перемены, произошедшие с Антониной, многих разочаровали, но реагировали на новую внешность новенькой в их поселке каждый по-разному. Николай Петрович, который привез Антонину с Егоркой в леспромхоз на своем «студебеккере», успокоительно выдохнул, Сохатый, который плохо воспринимал женщин в мужской одежде, с досады плюнул на землю, как будто ему в рот попал табак из папиросы, и лишь Фикса, который был на изготовке, чтобы продолжить дальнейшие ухаживания, соскочил со своего места и ринулся к Антонине.

– Женщина, а можно вас проводить?

– У меня есть провожатый, – категорически ответила Антонина.

– Ничё-ничё, – успокоительно сказал Фикса, повернувшись к мужикам. – И не таких уламывали.

Василиса Васильевна на кухне заканчивала варить суп, заправляя его порезанными на небольшие кусочки солеными огурцами.

– Вы немного перекусите каши, выпейте чая с сахаром и хлебом с маслом. Только сильно не наедайтесь, скоро будет рассольник готов, – сказала она.

– Может, вам помочь? – спросила Антонина.

– Помочь. Встанешь на раздачу? – Я покажу, как, что делать! Только сначала ребенка покорми, а то ведь голодный. Да и сама перекуси.

– Так я работала в столовой и на раздаче стояла, – сказала Антонина.

– Ну, тем более, – улыбнулась Василиса Васильевна…

Фикса дал маху – на обед не пошел, думая, что Антонина пойдет сначала еще раз на склад за матрасом и постельными принадлежностями, а потом уже пойдет на обед. Вот тут-то он, Фикса, мог и отыграться за предыдущие отказы, завалившись в столовую вместе с новенькой. Поэтому, когда кто-то из мужиков, придя с обеда, сказал, что рассольник из рук Антонины был вкуснее обычного, распсиховался и бросился в столовую, но новенькую уже там не застал, потому что обед закончился и она с сыном пошла на склад.

Нести матрас, несмотря на то что он был скатан и расположился на плече у Антонины, было не очень удобно из-за того, что в него было закатано и одеяло, и подушки, и простыня, и наволочки для подушек, и пододеяльник. То подушка, то наволочка, то даже одеяло от легкого встряхивания пытались выбраться из скрученного матраса, Антонина замедляла шаг, вправляя второй рукой, но ноша становилась от этого еще более расхристанной, а останавливаться, чтобы опустить матрас на траву и закатать его снова, сделав потуже скрутку, не хотелось из-за мужских глаз, которые исподволь наблюдали за ней. Так и шла, мучаясь, Антонина от неудобства, пока одна из подушек наконец совсем не выпала из матраса. Егорка пришел на помощь маме, поднял подушку, прижал её к себе.

Увидев это, Николай Петрович, который пришел, чтобы наколоть на всякий случай дров, хотя поленница была уже наполовину наполнена к зиме, подошел к Антонине.

– Давай, помогу, землячка, – сказал он.

– Спасибо, мы сами, – улыбнулась раскрасневшаяся Антонина.

– Да я без всяких там, – улыбнулся шофер «студебеккера».

– Ну, если без всяких, то водички нам принесите, – сказала Антонина.

– А ведро?

– Ведро в комнате, сейчас я открою.

Пока шофер «студебеккера» ходил к колодцу за водой, в дверь, которую Антонина забыла закрыть, легонько постучали, и она, думая, что это Николай Петрович, сказала:

– Открыто, заходите!

Через порог комнаты шагнул Фикса:

– Здрасьте, – улыбнулся он рондолевой улыбкой. – Чем могу помочь?

Антонина от неожиданности замерла с простыней в руках, которой она хотела заправить матрас.

– Да вроде сами справляемся, – сказала она, но, поняв, что просто так от него не отвяжешься, не подумав, произнесла: – Дров принесите, если не трудно.

И только она это произнесла, как в комнату вошел Николай Петрович, который принес ведро холодной колодезной воды.

– Не трудно, нам будет не трудно, – ухмыльнулся Фикса, глянув победоносно на шофера, выскользнул из комнаты.

Николай Петрович поставил ведро с водой, спросил:

– Куда это он?

– Не знала, как избавиться, – сказала с досадой в голосе Антонина, – послала за дровами.

Шофер «студебеккера» вышел из комнаты, прошел по длинному коридору барака и пошел к поленнице, где Фикса выжидал, когда из барака выйдет Николай.

Николай подошел к поленнице, глянул на Фиксу:

– Ты не балуй! – с угрозой в голосе произнес он.

– Не лезь, – прошипел Фикса, – я уже, считай, лет двадцать без бабы. – И он вытащил нож.

– Какая она баба? Разуй глаза, Фикса, – девка еще совсем молодая! – Николай отвел руку Фиксы с ножом. – Воровать надо было меньше, не сидел бы.

– Ша, про прошлое! Я же завязал, тружусь вот на благо Родины, на лесоповале… У нее же пацанчик уже, значит, баба! А какая – проверим, – ухмыльнулся Фикса. – Если хорошая, так я готов с серьезными намерениями.

– Только не сильничай, – процедил Николай.

– А то что? – нехорошо улыбнулся Фикса.

– А то… – Николай установил две березовые чурки одну на другую, взял топор-колун и со всей мощи ухнул так, что верхняя чурка разлетелась на две части.

– Не боись, – сказал Фикса. – Все будет полюбовно. Есть такой прием – через пацанчика и подъедем.

– Ну-ну, – пробурчал Николай и опять ухнул колуном.

Фикса сунул нож в ножны, набрал охапку поленьев и по-хозяйски направился в комнату Антонины.

Николай еще раз махнул колуном, потом сплюнул на землю и не торопясь направился к окну Антонины, крепко зажав тяжелый инструмент в руке.

Фикса громко потопал ногами при входе, открыл незапертую дверь и, войдя в комнату, сгрузил поленья на лист железа, который был прибит перед топкой печки, и по-хозяйски прошел в центр комнаты.

Антонина к этому времени уже надела пододеяльник на одеяло, наволочки на подушки и, разув сына, посадила его на кровать.

– Сейчас дядя уйдет, мы растопим печку, нагреем воду и будем мыться, – сказала она, успокаивая себя и Егорку.

Егорка пристально смотрел на незнакомого дядю, который забыл снять кепку в помещении, и он ему явно не нравился.

Фикса достал из пачки папиросу, смял пальцами её бумажный мундштук и потянулся за спичками.

– У нас не курят, – спокойно сказала Антонина и сделала пару шагов к печке, чтобы быть поближе к двери.

Фикса сунул папиросу обратно в пачку и, видимо, вспомнив про свой прием, обратился к мальчишке.

– Как дела, пацанчик? – Рандолевый зуб высветился в неярком свете комнаты темным провалом.

Егорка инстинктивно отодвинулся от дядьки на дальний край кровати и уцепился пальцами за панцирную сетку, потому что, пока он елозил, перебираясь на этот самый край, тонкий матрас оголил сетку.

Фикса оглянулся, ища, куда можно присесть, – на единственной табуретке лежал раскрытый чемодан, и решил тоже сесть на кровать, поближе к пацанчику, с которым он хотел потолковать за жизнь. Для этого он откинул с другого края кровати матрас и уселся на панцирную сетку. И в это время произошло то, что-то очень незначительное, но то, которое иногда меняет всю последующую жизнь. Да так, что трудно даже и представить! Егоркин пальчик оказался прижат металлической сеткой к железной раме, и Егорка громко закричал. Фикса от неожиданности подскочил с кровати, Антонина, как рысь, бросилась к сыну.

– Что, что случилось?!

И Егорка, заливаясь слезами и крича во все горло, поднял к небу пальчик, который наливался синевой.

Антонина начала дуть на посиневший пальчик. А Егорка не унимался: ему было уже не так и больно, но ему совсем не нравился этот незнакомый дядя, у которого была и несуразная, сползающая набекрень замызганная кепка, и очень страшный зуб, и пахло от этого дядьки каким-то чужим запахом… И Егорка продолжал кричать, обливаясь горючими слезами. И Антонина, кажется, поняла сына, она посмотрела в упор на Фиксу:

– Вы не могли бы покурить на улице, пока я успокою ребенка?!

И сказано это было таким тоном, что Фикса вышел из комнаты.

Антонина метнулась к двери и накинула тяжелый крепкий крючок на кольцо, такое же основательное и надежное. И только это было сделано, Егорка сразу реветь перестал.

– Пальчик болит? – спросила Антонина.

– Нет, – мотнул головой Егорка.

– Дядька не понравился? – улыбнулась Антонина.

Егорка ничего не ответил.

– Мы больше никого к себе в комнату не пустим, – сказала Антонина и обняла своего самого любимого человека в этом мире, совсем еще маленького, но который уже и помогал ей, и защищал её.