Декабрьское солнце, казалось, замерло на белесо-синем небе, но это впечатление было обманчивым, потому что уже к трем часам пополудни оно стремительно покатилось к западу, потянув за собой, словно штору, серую предсумеречную мглу. От лютого мороза деревья трещали, как выстрелы комиссарского револьвера. Но по всем признакам – на небе уже появились одинокие бледные звезды – ночь обещала быть еще холодней.

Отряд НКВД спешил добраться до деревни староверов, пока ночная тьма совсем не укутала промерзшую землю. Бойцы, шедшие пешком через торосы и тянущие за собой лошадей, изрядно устали и, когда горная гряда наконец-то отступила от реки, вывели лошадей на плоский берег и с облегчением взобрались в седла, но ехать им в легкой дреме не пришлось – командир отряда понимал, что сороки уже давно донесли до деревни весть о том, что едут к ним чужие люди, и, как это уже бывало не раз в его карательной практике, мужики, противившиеся вступлению в колхоз, при их подходе начинали резать скотину, прятать зерно, семена и съестные запасы. Поэтому он подгонял бойцов, которые пятками пришпоривали лошадей в бока, заставляя бежать легкой рысцой. От лошадей и людей поднимался в морозный воздух жаркий пар, который тут же застывал на волосах и ворсинках, превращаясь в белый иней.

В густых сумерках отряд подскакал к деревне.

– Первое отделение обходи слева, второе – справа! Если обнаружите свежие следы – идти по следу! Всех задерживать! Кто оказывает сопротивление – расстреливать на месте! Все понятно?! Действуйте! – отдал приказ командир.

Боец первого отделения Матвеев поскакал вслед за своими товарищами. Их отделение обходило деревню слева, отсекая пути отхода в сосновый бор и дальше в горы с лиственнично-елово-кедровым редколесьем. Несмотря на то, что уже совсем смеркалось, на белом снегу легко можно было бы разглядеть человеческие, а уж тем более следы скота, если бы его вздумали угнать в тайгу. Следов не было, и это бойца Матвеева да и других его товарищей по отделению обрадовало: кому хочется ехать в тайгу в ночь, особенно после такого длинного пешего перехода по льду реки? Правда, он умолчал о странной молодой елочке, которая росла у изгороди крайней избы. В его деревне мужики издревле изводили все деревья в деревне. Да и росла она, как-то странно наклонившись, как будто и корней у нее нет.

Второе отделение, которое обходило деревню справа, проскакало по берегу вдоль реки до таежно-лесного клина, спускающегося с гор по неглубокому логу до самой Большой реки. В этом направлении свежих следов человека и скотины тоже обнаружено не было. И оба отделения, сомкнувшись за деревенскими огородами, двинулись в центр деревни, а точнее, к тем семи избам с хозяйственными постройками, которые и составляли деревню.

У избы, из трубы которой шел дым, бойцы второго отделения спешились. Белый дым, будто натянутая тетива, поднимался вертикально вверх. И многие из бойцов, что были сами из крестьян, еще помнили, что это было к лютому морозу.

Командир вынул из кобуры револьвер, кивнул двум бойцам с винтовками.

– Вперед!

Бойцы клацнули затворами и, взяв винтовки на изготовку, двинулись к избе.

– За окнами следите, – сказал командир оставшимся бойцам. – Почему-то собак нет.

– Убрали собачек, чтоб не постреляли, видимо, знали, что мы едем, – проговорил, улыбаясь, один из бойцов.

– Сейчас проверим, – сказал командир. Дверь в избу оказалась не запертой изнутри, и они втроем ввалились внутрь.

Онисим стоял на коленях перед иконами, крестясь двумя перстами, и отбивал поклоны, касаясь лбом пола. Рядом с ним, стоя так же на коленях, молился его отец – седой, но крепкий еще старик, по обе стороны от них – сыновья-погодки Онисима. Мать Онисима и его жена с младенцем на руках, которых бойцы сразу не разглядели из-за большой печи с полатями, тоже о чем-то молили Бога.

Но, видимо, сегодня Господь решил проверить крепость веры истинной этих Рабов Своих и потому не вмешивался.

– Встать! Времени у нас мало! – скомандовал командир отряда.

Онисим, а вслед за ним и его отец, и его сыновья поднялись с колен, повернулись к непрошеным гостям.

– Я буду задавать вопросы – вы четко отвечайте! Понятно?

Командир спрятал в кобуру револьвер, достал из планшета блокнот и карандаш.

– Как называется деревня?

– А зачем нам название? – переспросил хмуро Онисим.

– Сколько в деревне душ проживает?

– Так все тут. – Онисим оглянулся на свою семью.

– Сколько? – У командира требовательно зазвенел голос.

– Так семь.

– Было же больше?

– Так когда это было? Кто в Монголию ушел, кто к Господу, – произнес спокойно Онисим.

– Предъявите документы на всех!

– Так документов у нас не было и нет, – сказал Онисим.

– Как нет?

– А зачем нам бумажки? Мы у государства ничего не просим.

– Ладно. Называй имена и возраст. Будет у вас первый документ, – недобро улыбнулся командир энкавэдешников.

Онисим перечислил всех, кто был в избе.

– А теперь говори, сколько у вас скота, лошадей, зерна? Да не ври – все проверим.

– А это зачем? – спросил Онисим.

– Как зачем? Это взнос вашей семьи в колхоз.

– А детей?

– И детей, и вас. Всех в колхоз. Дети в школу пойдут, пионерами станут, комсомольцами, коммунизм будут строить! Завтра с утра и двинем всем табором в райцентр, – улыбнулся командир.

– А ежеле нам этот колхоз не нужен? – спросил Онисим.

– Про сплошную коллективизацию слышал? – спросил командир.

– Нет.

– Вся огромная страна строит первое в мире коммунистическое государство, где нет места разной контре: попам, буржуям и кулакам! Ты хоть знаешь, как называется это государство?

– Рассея? – спросил Онисим.

– Неправильно! Учить вас всех надо! Наше государство называется Союз Советских Социалистических Республик! И у нас все принадлежит трудовому народу: и заводы, и земля, и скот! Всё всему народу, а не отдельным отщепенцам вроде тебя. Понятно?

Онисим промолчал.

– А если понятно, то одевайся – пойдем скот считать! Да и бойцам нужен ночлег, покажешь, где можно расположиться.

– А что показывать? Берите любую избу, а то и две, двери не заперты, печи топите, дрова есть, наготовлены. Скот и кони в стайках, в загонах, хотите – считайте, – произнес Онисим.

– Оружие у вас есть? – спросил командир.

– А как же? Вон две берданки – от волков защита.

– Забери, – сказал командир бойцу…

Пока часть бойцов протапливала печи в трех пустых избах да готовила горячую еду, остальные, не считая караульных – двух верховых, которые патрулировали подходы к деревне со стороны реки и со стороны тайги, во главе с командиром принялись пересчитывать живность староверов, занося сведения в командирский блокнот, да ссыпали зерно из ларей в мешки, благо его было не так уж и много – выращивалось только для себя, а не на продажу.

Кержак уперся, не пошел переписывать скот даже под угрозой трибунала, и энкавэдешникам пришлось все делать самим: открывать стайки, благо что с собой были загодя взяты керосиновые лампы, которые освещали темные помещения, считать коров, телок, бычков, лошадей, овец.

– Кур тоже считать? – спросил боец.

Командир на секунду задумался.

– А как мы их потащим до райцентра? А если запишем, так с нас же и спросят, – сказал командир.

– Так что с ними делать? – повторил боец.

– А ничего. В суп их! Хотя мясо-то у несушек жесткое. Ладно, утром порешаем. А сейчас с десяток пожирнее отбери – по акту реквизируем на прокорм бойцам.

– Так тут всего их десяток и есть, – посчитал боец.

– Ну тогда о чем разговор? – сказал командир.

Когда проходили мимо старого сарая, из-под подпертой двери просунулась собачья морда. Широкие ноздри втянули чужой запах, и появился недобрый оскал.

– Ты прав, – кивнул командир бойцу. – Закрыли они своих собачек и приказали не лаять.

Собаки, будто ждали команды, начали рычать, лаять и скрести когтями хлипкую дверь.

– Изготовиться! – сказал командир, вытащив из кобуры револьвер.

Бойцы сняли из-за спин винтовки, клацнули затворами, направили стволы в сторону сарая.

– Открывай! – скомандовал старший бойцу, который поделился догадкой насчет собак с командиром.

Боец ногой сбил подпорку, дверь распахнулась, и собаки, которые скребли и лаяли, бросились на чужаков.

Командир, вместо команды: «Огонь!» первым выстрелил из револьвера. Вслед за револьверным выстрелом зазвучали винтовочные выстрелы. Собаки, взвизгивая, падали на снег, окрашивая его своей кровью. Впрочем, в свете взошедшей над горизонтом луны кровь не казалась, как кумач, красной, а была лишь темным пятном на белом снегу. Лишь одной крупной белой лайке, которая метнулась под ноги бойцу, сбившему подпорку двери, удалось спастись. Она от растерявшегося бойца прыгнула за угол сарая и, сливаясь с белым снегом, рванула по полю к спасительной тайге. И ей не страшны были в этот момент лесные волки – здесь был зверь беспощаднее и страшнее!

Онисим, конечно, слышал и выстрелы, и визг собак. Слышал, как мычал потревоженный чужими людьми скот, как ржали его лошади, не подпуская к себе чужаков, как блеяли овцы и как испуганно кудахтали куры. Слышал и все исступленнее молился. Молился и его отец, седой, как лунь, старик, молились и мать Онисима, и жена, встав рядом на колени. Молились и сыновья-погодки, стоя на коленях рядом.

Но ближе к полуночи, когда чужие люди снаружи их избы наконец угомонились, Онисим сказал сыновьям, чтобы лезли на печь спать. А когда звезды на небе и луна засветили особо ярко, на пике лютой ночной стужи, Онисим переоделся в чистое исподнее белье и в одном исподнем и босиком вышел из избы.

Он шел медленно по мягкому снегу, минуя избы, где спали чужие люди, минуя стайки, загоны, огороды и поле. Шел к высокому сосновому бору, который уже не сторожил верховой караульный, сморенный морозом и усталостью. Дойдя до бора, Онисим повернул вправо, в небольшой, поросший тайгой лог. Когда он сворачивал, то краем глаза увидел, как следом за ним, на небольшом расстоянии от него, идут в чистом исподнем белье и босиком седой, но еще крепкий, старик, его отец, его мать в одной нижней белой сорочке и тоже босиком, и его жена тоже босиком и в одной сорочке. Волосы у женщин были непривычно распущены, прикрывали плечи и их спины до пояса. Жена прижимала к груди младенца Игнашку, на котором была лишь одна белая распашонка. Игнашка от холода начал было плакать, но мать дала ему титю с горячим молочком.

И никто не остановил их, никто не помешал им. Видимо, на все была воля Божья. Или, может, Бог отвлекся в это время на более важные дела – ведь в тот год взошли на эшафот сотни тысяч ни в чем не повинных людей.

Онисим остановился у огромного камня, который катился миллионы лет назад по логу, но так и не докатился до Большой реки, где вода да лед со временем раскололи бы его на мелкие кусочки, превратив в камни кругляши, которые устилали русло реки. Место было укромным и тихим. Он двумя пальцами перекрестил и этот камень, и укромное место под ним, перекрестился и поклонился на восток, выбрал место поровнее и лег на спину. Мягкий снег, словно перина, принял его, но под жаром тела начал подтаивать, становясь негостеприимно твердым. Но это было уже не важно. Онисим поправил деревянный крест у себя на груди, начал негромко молиться:

– В руце Твои, Господи Иисусе Христе, Боже мой, предаю дух мой:

Ты же мя благослови, Ты мя помилуй и живот вечный даруй ми.

Аминь.

Рядом легла на снег жена Онисима. Одной рукой она прижала к себе Игнашку, второй взяла за руку мужа.

С другой стороны Онисима, метрах в двух – там место было поровнее, легли на снег отец и мать Онисима. Старик тоже смотрел на звезды и читал молитву, голос его постепенно становился все тише и тише.

Организм Онисима был еще сильным и сопротивлялся лютому морозу дольше всех. Первая душа вылетела из маленького тельца Игнашки, который, вскрикнув надрывно несколько раз, успокоился, погружаясь в ледяной сон, и Онисим видел, как его светлая душа взмыла в небо, к звездам, где её встретили Белокрылые Ангелы. А вслед за ней взмыла в небо душа его матери, потом отца, потом жены. И Белокрылые Ангелы встречали их там, на Небесах. Онисим, пораженный этим видением, пытался получше рассмотреть этих Божественных Ангелов, и ему удалось наконец-то это сделать: Белокрылые Ангелы начали к нему приближаться. Точнее, его душа, оставив на земле бренное тело, летела к ним. И Белокрылые Ангелы встретили её там, на Небесах, и повели к Господу…

Утренний снегопад утихомирил лютый ночной мороз, на улице потеплело, но низкое серое небо, с которого падали на землю снежинки, будто придавило все живое к земле и убавило яркость и звуки. Даже стройные желтоствольные сосны с ажурной зеленой хвоей на верхушке казались блекло-серыми, а что уж говорить про остальной мир? Да и сам мир скукожился почти до деревенских огородов – не были видны ни горы, ни тайга, ни Большая река. Река, конечно, была рядом, но снег прикрыл её своим белым покрывалом, сровняв, в зрительном восприятии, с берегами. И звуки были глухи и не звонки, словно в комнате с ватными стенами.

Сыновья Онисима стояли у загона для лошадей, где их перехватили верховые караульные, которые под утро вынырнули из теплой избы на улицу. Их допрашивал командир отряда.

– Еще раз спрашиваю: где родители? Где дед с бабкой?

Растерянные погодки сами этого не знали, проснувшись еще до рассвета, они обнаружили, что находятся в избе одни, сначала подумали, что родители и деды отправились в стайки скотину кормить. Но потом забеспокоились, что так долго их нет, оделись и пустились в поиски. На окраине деревни они увидели уже припорошенные, но еще различимые человеческие следы, которые вели к сосновому бору.

Но было странно и тревожно: почему же их не разбудили, не позвали с собой?

И братья решили, что нагонят их на лошадях, потому и вернулись к загону с лошадьми…

В это время к загону подскакали пятеро бойцов. Один из них – боец Матвеев – с ужасом в голосе крикнул:

– Они там, в логу, лежат мертвые!

– Что?! – рассвирепел старший энкавэдешник. – Кто допустил?! Где были караульные?! Всех отдам под трибунал!

Братья сначала застыли от такого страшного известия, но в следующе мгновение старший толкнул брата в бок, и они перемахнули изгородь, пробежали по загону, прячась за лошадей, перелезли через вторую изгородь и бросились бежать по полю в сторону спасительной тайги.

Старший энкавэдешник выхватил из кобуры револьвер и, прицелившись, выстрелил. Но то ли расстояние до беглецов было уже неблизкое, то ли от гнева руки дрожали – он промахнулся. Тогда скомандовал бойцам:

– Огонь!

Боец Матвеев передернул затвор винтовки, загоняя патрон в патронник, но делал он это медленно, а когда ему все же удалось справиться с винтовкой, лошадь под ним вдруг заходила, развернулась.

Раздалось четыре винтовочных выстрела, и звучали они в том приглушенном мире, словно игрушечные хлопушки, но один из бежавших братьев упал лицом в снег.

– Что ты телишься?! Уйдет! – закричал старший энкавэдешник и, выхватив из рук бойца Матвеева винтовку, облокотился на жердину изгороди и тщательно прицелился.

Старший брат оглянулся на своего младшего-погодку, упавшего лицом в снег, долю секунды раздумывал: вернуться к брату или нет? И этой доли секунды хватило на то, чтобы старший энкавэдешник нажал на спусковой крючок винтовки и пуля 7,62 калибра ударила прямо в сердце. Старший сын Онисима в последний раз взглянул на свою родную деревню и повалился спиной на снег, задрав голову. Последнее, что он увидел в своей земной жизни, это вдруг разверзнувшейся в низком сером небе голубой солнечный осколок-проем, куда летела светлая душа его брата…

Страшный стон понесся над землей. И был он нечеловеческий, потому как не мог так стонать человек, не мог! Так могла лишь стонать сама Вселенная, сотворившая и Бога, и человека! Огромный волк из самого сердца Азии бежал невероятными прыжками, пролетая над застывшими речками и логами, над горными хребтами и таежными чащами, над уснувшими в зимней спячке озерами и укрытой недавним снегопадом степью. Бежал, пока не оказался рядом с Большой рекой, и замер он на большом камне, внизу, в тени которого лежали тела в белом исподнем одеянии, от которых исходил необычайный свет – это светлые души покидали уже не дышащие, недвижные тела и устремлялись в небеса, где их встречали Белокрылые Ангелы. И взвыл волк неволчьим воем. И содрогнулась земля, и притихла. И притихло все живое на азиатской земле, потому что знали – страшен гнев Тенгри…

Громадный волк метнулся в поле, замер над застывающими в своей вечности телами совсем юных, еще не успевших стать мужчинами братьев, скосил свой недобрый взгляд на горящие избы и пустые сараи и взвыл опять. И огонь, подбирающийся к крышам крайних к реке двух изб, вдруг погас, а вдалеке, на ледяном русле Большой реки, заблеяли овцы, замычал скот и зафыркали лошади. Громадный волк ринулся к реке.

Настигнув вооруженный отряд НКВД, гнавший скот, овец и лошадей по льду реки, громадный волк сделал прыжок, изображая нападение. Бык и коровы сначала от страха замычали, попятились, стали разворачиваться и сначала медленно, потом все быстрее, в панике, тесниться, подпирая, сбивая в плотное единое стадо и табунок лошадей, и отару овец. И, когда эта живая масса достигла максимальной концентрации, лед треснул и образовалась огромная льдина, на которой оказался и скот кержаков, и гнавший его отряд НКВД. На льдину хлынула с невероятным напором ледяная вода, льдина стала раскалываться на части и затягиваться под впереди стоявший твердый лед.

Боец Матвеев отчаянно пришпорил коня, и тот, каким-то чудом перепрыгнув разлом, оказался на твердом льду. Конь под ним сначала взбрыкнул, но боец Матвеев удержался в седле и с ужасом смотрел на то, как уходят под лед кони, люди, скот, которые извергали последние в своей жизни, а потому и страшные в своей правде истошные крики, ржания, мычания… В какой-то момент все звуки слились в единый предсмертный рёв, и вдруг все стихло, как будто ничего и не было. И от этой тишины зазвенело в ушах. Громадный волк выждал, когда стих последний крик, оскалился на выжившего чудом бойца Матвеева, но трогать его не стал, а, развернувшись, не торопясь потрусил сначала вдоль русла Большой реки, а потом и вовсе исчез из виду, как будто растворился в морозном воздухе…

Семен проснулся, но не от ужаса, потому что понял, что сны снились неспроста и, когда в его избу вошел Сергей Лукич, сказал другу:

– Лукич, опять тот сон про староверов приснился. Наверное, уже последняя часть!

– Ты сделал, как я учил?

– Нет. Я понял, что нас это не касается. Эти сны про них. Сделать мы должны для них что-то важное. Вот и снится.

– Что? – не понял Сергей Лукич.

– Сейчас поймешь. Помнишь тот огромный камень в логу, где мы собирали мох на дома?

– Ну?

– Идем туда. Если сон в руку, то сам все и поймешь!

Семен катил на своей тележке, отталкиваясь короткими заостренными палками, по тропинке, которая когда-то еще была нахожена староверами и по которой, если верить сну, они уходили в свой последний путь. Сергей Лукич неспеша шел за другом, внимательно посматривая по сторонам – что же он мог пропустить такого, что увидел во сне Семен? Собаки Самур и Грай увязались за хозяевами – им эта тропа тоже была давно известна. И не только тропа – все эти прилегающие к избам места они уже давно избегали и излазили, изгнали всех крупных зверьков, знали, где гнездятся птицы, знали, куда могут прийти лисы, чтобы поживиться мышами-полевками, отгоняли их, не давая даже приблизиться к сараям с курами и цыплятами и к их местам выгула. Одна только хитрая и безжалостная ласка однажды ночью проникла в стайку и убила двух подросших цыплят, высосав вместе с кровью и их мозг. Но к её поимке подключилась Тайга, которая на генном уровне была знакома с этим самым страшным таежным зверем, если, конечно, не считать клещей. Знала все её повадки, места, где она могла сделать себе логово. И однажды утром Вовка на своем крыльце обнаружил выслеженный и передавленный весь выводок ласки вместе с ней самой.

Вовка, который проснулся чуть позднее отца и Семена, услышал негромкое, но требовательное поскуливание Тайги на крыльце. В этот раз она никакого подарка хозяину не сделала – ничего не принесла, но вскочила на лапы и сделала несколько нетерпеливых прыжков, призывая Вовку отправиться вслед за идущими по тропинке к сосновому бору мужиками и собаками. Все они, конечно, были для нее не указ – для нее существовало в этом мире только два человека: Вовка и Лука. Но Лука был для нее совсем еще щенок, который и ходить-то не умел – только ползал по ней под приглядом Вовки. Лука рос, становился тяжелее, имел острые локти и коленки, порой хватал своими ручонками за её длинные уши, выдергивал шерсть с боков, но она, как мудрая мать, все это терпела, вылизывая в ответ его уши, ручки и лицо. А из собак она подпускала к себе лишь Самура, признавая его вожаком собачьей стаи. Но себя она к этой стае не относила.

Вовка, который успел надеть только джинсы с висящим по привычке на ремне ножом в ножнах, не накинув даже рубашку, устремился вслед за отцом и Семеном. День обещал быть хорошим. Солнце, несмотря на ранее утро, уже приятно согревало кожу плеч, и Вовка понимал, если бы этот поход по тропе в сторону соснового бора был надолог, то его предупредили бы. Значит, это была всего лишь утренняя прогулка, может, подтверждение чьей-то истины в очередном споре. А поспорить отец с Семеном любили.

Весело размышляя над этим, Вовка взглянул на новую улицу из трех уже жилых домов и одного сруба, который все-таки, несмотря на то, что Семен скромно отказывался, уже поставили для него, но пока решили закончить отделку дома дяди Гриши. Вовке нравилась их новая улица, обращенная парадной частью к Большой реке – он часто смотрел с высокого крыльца на реку, на гранитные изрезанные скалы на противоположном берегу, с которых падали струйки водопадов, на новые дома, поставленные по одной линии. И он понимал, что, если так дальше пойдет, то будет у них настоящая красивая деревня, которую они выстроят своими руками и в которой жить его детям, детям дяди Гриши. И от того, что у них все получалось, от того, что вокруг было так спокойно и красиво, жизнь ему казалась счастливой. Тем более у него были и любимая Любаша, и любимый Лука, и живы были и деятельны родители, да и собака-несобака была у него на зависть любому. И он негромко свистнул, Тайга обернулась, внимательно посмотрела на хозяина, Вовка кивнул головой в направлении соснового бора, и Тайга, чуть прижимаясь к земле, длинная, словно смертоносная серая торпеда, устремилась в указанном направлении, впрочем, иногда оглядываясь на хозяина – недалеко ли отстал.

У соснового бора, когда подошел Вовка с Тайгой, спор между отцом и Семеном уже подходил к завершению, и по тому тону, каким задал вопрос отец:

– Гришка все еще дрыхнет? – было ясно, что Семен остался при своем мнении. Возможно, он скрыл какие-то весомые аргументы, с которыми Сергей Лукич и согласился бы. Но Семен о своих догадках промолчал, ссылаясь только на приснившийся сон.

Вовка на вопрос отца отреагировал спокойно:

– Отдыхают еще – ночью что-то Ванька плакал, наверное, зубы режутся… А об чем спор? – улыбнулся Вовка.

– Да какой спор?! С ним разве поспоришь – упрется рогом, как бык, – махнул рукой отец. – Я ему про Фому, он мне – про Ерему!

– Ну, не хотите говорить – и не надо, – улыбнулся Вовка и оглянулся назад.

По тропе к сосновому бору шел Григорий, а за ним, переваливаясь с боку на бок, вальяжно вышагивала Угба. Тайга при виде собаки беззвучно оскалилась.

– Ну что, Гришку подождем? – сказал примирительным тоном Семен.

– И подождем! – с напряжением в голосе сказал Сергей Лукич.

Когда подошел Григорий с Угбой, Сергей Лукич сказал вместо приветствия:

– Ему опять приснился сон. – Он сердито кивнул на Семена, – идем проверять: сон в руку или нет?

– А об чем сон? – спросил Григорий.

– Опять о староверах. О тех, кто жил здесь до нас, – сказал Сергей Лукич.

– И что? – не понял Григорий. – Они же все ушли в Монголию?

– Все, да не все. Скит помнишь? – спросил Сергей Лукич.

– Вы же без меня там охотились.

– А, точно, но рассказ про монашек слышал?

– Слышал.

– Так вот, если верить снам Семена… – Сергей Лукич назвал друга по имени, потому что легкая обида уже развеялась. – То монашки – это дочери старовера Онисима.

– Так.

– А сам он, Онисим, по сну Семена, лежит здесь, у большого камня. И он, и его жена, и его родители, и его самый младший сын. А двое старших сыновей-погодков были застрелены вон там, на поле.

– Кем застрелены? – спросил Григорий.

– Да погодь ты со своими вопросами – Семен потом подробно все расскажет, – сказал Сергей Лукич.

– Так в чем спор? – спросил, не удержавшись, Вовка.

– А в том, что я говорю, что надо идти налево – искать его сынов. Это ближе. А Семен говорит, что нужно идти в лог, к большому камню, там сначала искать самого Онисима, а потом, если сон в руку, идти искать его сынов.

Вовка, несмотря на всю серьезность гибели семьи староверов, улыбнулся:

– Так, пока вы спорили, можно было уже давно дойти и до большого камня, и на поле сходить.

– Может, разделимся? – спросил Григорий.

– И ты туда же, дядя Гриша! – засмеялся Вовка.

– Я вспомнил, – вдруг вступил в разговор Семен. – Когда мы собирали мох для сруба, я оголил тогда немного белый круглый камень. Еще удивился – откуда здесь такой камень? А сейчас думаю, что, может, это был и не камень вовсе, а человеческий череп?

– Ну, что ж молчал о самом главном? Ну, что ты за человек такой?! – И Сергей Лукич первым направился к большому камню.

Солнце взбиралось все выше и выше на небосвод, и его живительные лучи становились все теплее. Разнотравье, растущее по обе стороны еле заметной тропинки, было еще все в больших каплях утренней росы, и огромные сине-зеленые стрекозы с влажными от этой росы крыльями подставляли их солнечным лучам, расправляя их и отряхивая чуть заметными вибрирующими движениями. Рыжий, словно в тельняшке, шмель тоже уже проснулся с первыми лучами солнца, но так же, как и стрекоза, взлетать с травинки не спешил, не просушив свои крылышки и ворсинки, покрывающие его сбитое тело. И разноцветные бабочки выползали из-под травяных былинок на яркое солнышко и медленно разводили свои дивные крылышки, готовясь к прекрасно-бесконечному жаркому дню, насыщенному пыльцой и нектарами цветущих трав. И сколько таких дней отведено им судьбой – лишь Богу ведомо!

И на фоне этого великолепия Вовка не мог не улыбаться. Окружающий мир был прекрасен! И люди, которые были рядом с ним, тоже были добры и прекрасны! И у него в голове в это прекрасное летнее утро никак не укладывалось, что может быть совсем по-другому.

Первый человеческий череп Семен, помня место, где он собирал в прошлом году мох, нашел быстро. Рядом, буквально в полуметре, нашли и второй человеческий череп. Сомнений теперь ни у кого не было – страшный сон Семена оказался правдой. Но верить в это не хотелось, и Вовка принялся бережно убирать сухие веточки, еловые, выпотрошенные птицами и мышами, шишки, мох и оголил сначала одну кость, примыкающую к ней другую – это было похоже на человеческую руку, а потом и на кисть. Кости от времени были уже совсем чисты, омыты талой и дождевой водами.

Улыбка давно уже сползла с Вовкиного лица, а Семен все рассказывал и рассказывал, что увидел во сне.

– Это отец Онисима, а рядом с ним его мать, а сам Онисим с женой легли в снег вон там, метрах в двух отсюда. Место там поровнее. И жена его прижала к себе младшего сынишку – Игнашка его звали.

Семен, оставив тележку до спуска в лог передвигался исключительно с помощью рук. Перекинув короткие культи, облаченные в кожаные штаны с зашитыми и обрезанными штанинами, быстро отыскал во мху еще один человеческий череп.

– Все верно – это жена Онисима.

А ниже Семен на реберных костях нашел еще один маленький человеческий череп.

– А это Игнашка.

Черные тучи, казалось, накрыли и так темный из-за густых елей и огромных лиственниц влажный лог, Вовка ежился от этой невыносимой влаги и от, словно в кладбищенском склепе, холода, и желание было только одно – быстрее вырваться из этого жуткого темного мира, который создала не природа, нет! Которую устроил человек.

– И зачем они так? И ребенка малого загубили? – спросил Григорий.

– А как их судить? – спросил Семен. – Судить надо тех, кто сотворил это! Но и не нам это делать! А Господу! – И Семен перекрестился.

Сергей Лукич тоже перекрестился и низко поклонился староверу Онисиму и его семье.

– Все, Семен, пока больше не тревожь их. Нужно приготовить гробы, будем каждого перекладывать в отдельный гроб, а могилу выроем общую, место подходящее, на опушке соснового бора. Там и возвышенность – крест издалека видать будет, и песчаная почва. И копать будет легко, и покоиться будут в сухом месте… Да, как-то надо известить Прокопыча. Хоронить будем по староверческим обрядам.

Вовка перекрестился и тоже низко поклонился староверу Онисиму и его семье. И Григорий, как и Вовка, отпустивший бороду после переезда с Таежной сюда, тоже размашисто перекрестился и поклонился Онисиму.

К тому времени, когда старовер Прокопович со всем своим многочисленным семейством – на новом месте к его десятерым детям еще прибавились внук и внучка, приплыл на двух больших лодках в деревню Сергея Лукича, Вовка с Семеном изготовили из упавших еще в прошлые годы сосен шесть больших гробов и один маленький. Сосновые доски, несмотря на то что были уже почти сухими, все же пахли таежной свежестью. Дно гробов устелили ровным слоем мягкого зеленого мха, а уже на него аккуратно сложили обнаруженные человеческие черепа и кости. На доске каждой крышки гроба Семен подписал карандашом некрупными печатными буквами принадлежность косточек: «Онисим»; «Игнашка»; «жена Онисима»; «отец Онисима»; «мать Онисима»; «старший сын Онисима»; «второй сын Онисима».

Обивать тканью гробы не стали – не было черного сатина.

А в это время сам Сергей Лукич с Григорием на опушке соснового бора выкопали большую общую могилу. Копать её, несмотря на большой объем, было легко – влажноватый песок не был пропитан водой, потому был не очень тяжелым и держал форму, не ссыпаясь с лопат. Стены могилы, чтобы не сыпался внутрь её песок, укрепили остатками досок, которые Вовка изготовил бензопилой, распустив бревна.

Приплывшие на лодках староверы, помолившись, молча приступили к изготовлению пятиметрового восьмиконечного креста и вязанию из еловых веток большого венка.

Пока мужчины были заняты приготовлениями к похоронам, женщины и подросшие дети староверов перетаскивали небольшой скарб из лодок в свободную старую избу, где решили переночевать и должным образом помолиться за Рабов Божьих Онисима и его погибшую семью. Татьяна, Клавдия помогали им, а Любаша присматривала за своим Лукой и Иваном Клавдии. Одна из невесток Прокоповича тут же, на берегу, на зеленой травке, присматривала за своим малышом и за такой же маленькой еще племянницей.

Несмотря на трагический повод для встречи, все были рады друг другу, женщины сдержанно улыбались, а ребятня весело визжала, возясь друг с другом. Были довольны все, кроме ревнивицы Тайги, которая, увидев чужих ребятишек рядом с Лукой, молча оскалилась, но потом шумно втянув воздух крупными ноздрями, почуяла запах грудного молока, исходивший от малышей староверов, и скалиться перестала. Но Вовка все же увел её с собой на опушку соснового бора, где помог отцу и дяде Грише доделать могилу.

Сделав дела, мужчины уселись на бревна у сруба Семена, а женщины, перетаскав вещи из лодок, приступили к готовке. Семен, в который раз стараясь не упустить никакие подробности, рассказывал про свои реалистичные сны – Прокопович и его старшие сыновья внимательно слушали и, хотя были сдержанны, эмоций старались не проявлять, но было видно, что рассказ Семена их поразил до глубины души. Они крестились двумя пальцами, кланялись на восток и продолжали слушать дальше. А в это время женщины в больших ведрах и котелках варили уху из свежей рыбы, которую привезли староверы, готовили салаты из яиц и свежей зелени, варили зеленый чай с молоком.

Хоронили старовера Онисима и его семью на следующий день. Перед тем как опустить гробы в могилу, Прокопович провел обряд отпевания. Отпевание проводили рядом с выкопанной могилой, которую в тот день немного углубили, освежили, под пятиметровым восьмиконечным крестом, который поддерживали в вертикальном положении Вовка и старший сын Прокопыча. Мужчины, каждый на свой лад, крестились, женщины в черных платках с малыми детьми на руках плакали – каждая из них тоже знала все подробности страшной трагедии, разыгравшейся здесь уже более восьмидесяти лет назад. Но безвинных людей было все равно жаль, особенно маленького Игнашку. И женщины плакали, но так, чтобы не испугать своих детей, молча, промокая кончиками платков текущие по щекам слезы.

Когда опустили гробы в могилу и засыпали их мягким песком, в изголовье усопших, по староверческой традиции, установили крест. А на него облокотили венок из еловых веток.

Восьмиконечный пятиметровый крест был виден из любой точки деревни Лукича и стал он не только памятным крестом, похороненным здесь, но и, пока не возведена часовня, будет служить местом обращения молитв, идущих в поле, в сосновый бор или в тайгу проходящих здесь путников.