Белый снег искрился на солнце, словно ободряя сестренок, которые уходили все дальше и дальше от дома, поднимаясь по плавному подъему пологой горы. До перевала их сопровождал старший брат, который нес за плечами большой мешок, лямки которого на плечи совсем не давили, потому что, несмотря на объем, он был нетяжелым – в нем лежало свернутое большое теплое одеяло из верблюжьей шерсти, в котором была спрятана икона Спаса, и запасная сменная одежда, которая могла пригодиться в тайге, чтобы переодеться в сухое. На одном плече брата висел тяжелый отцовский кавалерийский карабин, заряженный полной обоймой калибра 7,62 миллиметра самого убойного в то время патрона, а на втором он нес небольшую елочку, срубленную под самый корень.

Старшая из сестер – четырнадцатилетняя Евдокия – шла первой, протаптывая еще в неглубоком снегу тропу. Следом за ней шла восьмилетняя Пелагея, стараясь наступать след в след, а трехлетняя Маруся шла последней из сестер. У каждой из них была своя котомка за спиной, соразмерная и возрасту, и физической силе, в которых были распределены продукты: вяленое мясо, копченая и вяленая рыба, сушеные грибы, сухое молоко, пшено, рис, сухари, соль, чай и даже кусок сахара, и, конечно же, кедровые орешки, которыми можно одними питаться на протяжении долгого времени, если вдруг другие продукты закончатся. Мать каждой из дочерей положила в котомки по ложке и по металлической кружке. Кроме того, Евдокия и Пелагея несли котелки: для супа побольше, для чая – поменьше, топор, ножи, ножны которых были прикреплены к ремням, которые опоясывали овчинные полушубки. Овчинные полушубки доходили своими полами до валенок, но не были тяжелыми, как могло показаться со стороны, потому что были каждой по размеру. На головах у девчонок были теплые вязаные платки, на руках рукавички, тоже вязанные из теплого собачьего подшерстка. И, конечно же, у каждой в кармане были спички. А разжигать костер умела даже трехлетняя Маруся.

На перевале они остановились. Отсюда дома их деревни были не видны, но не из-за таежного редколесья из елей, лиственниц и молодых кедров, а из-за высоких сосен, росших у подножия горы, верхушки которых закрывали единственную улочку. Но отсюда хорошо было видно покрытое льдом русло Большой реки. Старший брат с тревогой посмотрел на реку, потом на низкое декабрьское солнце, которое перевалило свой дневной зенит, и заспешил:

– Прощевайте, сестренки. Дай бог, свидимся… Тропу-то не запамятовала? – обратился он к Евдокии.

– И ночью сыщу, – ответила она.

Брат передал ей отцовский карабин, помог надеть на плечи лямки большого мешка с одеждой, потом перекинул через её голову ремень карабина.

– А энту котомку? – спросил он.

– В руках попру.

– Ну, покедова! – сказал брат и, взяв елочку за комель, потянул её за собой, заметая протоптанные в снегу следы.

Сестренки некоторое время смотрели вслед возвращающемуся в деревню брату, слышали, как еловые ветви скребли незатвердевший еще снег, потом просто смотрели в ту сторону, где остался их дом. Наконец, Евдокия отчетливо поняла, что она осталась за старшую и что ей больше никто не подскажет, что делать, чтобы выжить самой и сохранить жизнь своим сестренкам.

– Нам пора. Маруся, иди за мной, ступай в мои следы – я широко шагать не буду, а ты, Пелагея, пойдешь за Марусей. Только не отставай. Ежели устанешь, скажи. Отдохнем.

И они пошли. Сначала медленно, Евдокия то и дело оглядывалась, но сестренки были хоть и младше нее, но были привычны и к морозу, и к ходьбе. Снега было здесь, на обдуваемой ветрами вершине горы, совсем мало, и они, насколько позволял скарб, шли быстро.

Тропа была лишь слегка припорошена снегом и легко угадывалась – была ниже уровня земли и почти не заросшая травой, которая желтыми пучками торчала из-под снега по сторонам. Тропа стала плавно спускаться по северному склону горы, на котором совсем не росли деревья, обходя глубокий лог справа, а потом так же плавно, по склону соседней горы стала подниматься вверх, петляя между редкими деревьями. Время, казалось, застыло на месте, но это было обманчивое впечатление, и Евдокия это понимала, поэтому остановки делали короткие, чтоб только немного отдышаться, и шли дальше.

Тропа была звериной, но свежих следов на тропе сначала не было: копытный зверь – марал, козел, косуля и кабарга – не проходил, а мелкий, пока снег был неглубок, заяц, лиса и куропатка, испещрил белое пространство вокруг.

Но все стало меняться, когда они миновали второй перевал и перед ними открылась широкая долина, впрочем, не ровная абсолютно, со вздымающимися то здесь, то там, поросшими густой тайгой горами, которые были намного ниже, чем оба этих перевала, которые они уже прошли, потому что эти перевалы являлись водоразделами: если раньше все ручьи и речки текли к Большой реке, теперь вся вода стремилась к Большому озеру, которое было еще очень далеко. Так вот, в этом месте, на тропе, они увидели свежий след марала, потом тропу пересек след горного козла, рядом с которым тянулся свежий след крупной собаки. Но даже восьмилетняя Пелагея понимала, что здесь собак нет – место-то совсем безлюдное.

– Дуня, – позвала негромко Пелагея.

– Что? – остановилась Евдокия.

– Дай котомку, – попросила Пелагея.

Евдокия передала котомку сестре, сняла карабин, передернула затвор, вогнав патрон в патронник. Некоторое время они шли медленно, настороженно. Солнце, как это бывает в конце декабря, стремительно село за горы, но было еще некоторое время светло благодаря белому снегу, который отражал свет невидимого уже солнца.

А тропа опять не стала спускаться резко вниз, напрямую, как протоптал бы неопытный человек, а шла по склону горы, лишь плавно спускаясь вниз или, так же плавно делая ответвление, поднималась на гребень хребта.

Евдокия хорошо помнила, где находится скит. Отсюда, когда она бывала здесь вместе с родителями, казалось, было уже совсем близко. Но сейчас было по-другому. Не было рядом ни родителей, ни даже старших братьев, и короткий день закончился. Лютый мороз устремился с небес на землю, от которого в логах деревья начали трещать так, будто ломающийся лед на реке по весне. И почему-то на небе не было ни луны, ни звезд, будто какая-то недобрая пелена окутала землю. Евдокия пропустила вперед сестренок, указывая рукой дорогу, когда они оглядывались, шла с карабином в руках, напряженно прислушиваясь и вглядываясь в пелену, будто можно было услышать, подкрадывающегося лютого зверя. От напряжения она устала так, как не уставала всю эту дорогу. И тогда решилась довериться Богу. Сняла мешок из-за спины, достала упакованную в одеяло икону Спаса, перекрестилась двумя перстами:

– Защити нас, Господи! – И, посмотрев на младшую сестренку, спросила: – Маруся, ты сможешь нести икону?

– А как её нести?

– Прислони к груди и иди. А мы за тобой.

И лишь Маруся сделала первый шаг, на небе вдруг появились яркие звезды, а вслед за ними и желтая яркая луна, и стало светло, почти как днем. Из-за хребта донесся вой волка, но сестренки, будто у них появилось второе дыхание, быстро шли по тропе, которая вскоре вывела их на ровную седловину между вершин хребта, где располагался скит.

Скит был скрыт от редкого случайного прохожего, идущего по звериной тропе, густым молодым ельником, но сам находился на небольшой таежной полянке, которая в солнечный день была полна света, отчего на ней летом буйно росло разнотравье, которое все теплое время года цвело таежными цветами, на которые слетались дикие пчелы и шмели, бабочки и прочие любители сладкого нектара и пыльцы. На краю, в самом низком месте, этой уютной полянки бил родник, который углубили, чтобы можно было черпать воду ведром, монахи-отшельники, крепители старой веры, которые и построили этот скит еще в конце девятнадцатого века. Могила одного из них находилась на другом краю полянки, на небольшой возвышенности. Над могилой стоял в человеческий рост крест из лиственницы, который от жары, мороза и от дождей немного растрескался, но не стал от этого менее прочным, а наоборот, затвердел, как камень. Второй монах-отшельник, который был моложе первого, ушел вместе с братьями отца сестренок в Монголию еще до их рождения.

Главное строение скита представляло из себя прочный, законопаченный мхом сруб, крытый от непогоды поверх прочных полубревен берестой, с низкой, но прочной дверью и узким застекленным окном, чтобы хозяин тайги не мог покуситься на провизию. Внутри довольно-таки просторного помещения располагалась печь, сложенная из камня песчаника с глиной с чугунной плитой и дверцей топки. Поддувало прикрывалось металлической заслонкой. Печь была при входе. Напротив, у другой стены, был умывальник, рядом с которым, в углу, стояла чурка с ведром, накрытым крышкой. Под узким окошком, которое смотрело на юг, стоял большой стол с двумя лавками с двух сторон, у другой стены от стола располагался просторный настил для сна, а на восточной стене был небольшой иконостас с одной уцелевшей старой потемневшей от времени металлической иконой, а перед иконостасом находился аналой – подставка для церковных книг, на верхней дощечке которого стояла оплавившаяся толстая свеча.

Рядом с основным срубом, который являлся и кельей для жилья монахов, и молельным местом, располагался дровяник, примыкающий к сараю, в котором хранились разные необходимые в хозяйстве приспособления: лопаты, грабли, большая зубчатая пила, старые ведра, чуть поодаль от сарая был сбитый из самодельных досок туалет, а метрах в двадцати от сруба, в самом нижнем месте полянки, стоял еще один небольшой сруб – это была баня, которая топилась по-черному, и постирочная заодно.

А все пространство между основным срубом и баней занимал когда-то огород, который за много лет зарос высокой травой, но почва которого была мягка и плодородна до сих пор. Евдокия это помнила еще с лета, когда они с отцом и старшими братьями приходили в скит, чтобы посмотреть, не течет ли крыша у срубов, не поселился ли зверь, используя срубы под логово, ну и заодно подчистить полянку от валежника, пустив его на дрова.

Евдокия вспомнила, как она отбирала ручку пилы у среднего брата, чтобы напилить чурок, потому что братья это делали легко и весело, вытягивая по очереди длинную пилу на себя, из-под острых зубьев которой вылетали веселые желтые опилки. И ей хотелось участвовать в этом веселье! А жизнь-то вон как поворачивалась: то, что было летней забавой, зимой обернулось жизненной необходимостью. И Евдокия мысленно поблагодарила Бога.

«Слава тебе, Господи, – благодарю тебя, Господи!.. Только ты, Господи, знаешь, что с нами будет!» – уже совсем по-взрослому подумала она и внимательно окинула взглядом освещенную луной полянку.

Следов крупного зверя видно не было, а то, что были видны следы мелких зверушек и птиц, так это только радовало: сестренки обожали и белочек с пушистыми хвостами, и белых зимой зайчиков, и даже рыжих лисиц, которые охотились на этих зайчиков. А что уж говорить про веселых синичек и красногрудых снегирей или про желто-красноголовых юрких щеглов, которые налетают за семенами на высокую траву, или свиристелей и дроздов, которые обожают красные гроздья дикой рябины или мягкие от мороза, если их, конечно, растаять, плоды яблони-дички.

Увидев в лунном свете скит, восьмилетняя Пелагея обессиленно выпустила из рук котомку и замерла, потому что сил двигаться у нее уже не было.

Трехлетняя Маруся оглянулась на старшую сестренку: «Дошли до места или нет?» и, поняв по вдруг расслабленной от усталости фигуре Пелагеи, широко зевнула, но из последних сил, покачиваясь, пошла, прижимая икону Спаса к черному на фоне белого снега срубу. Снега здесь, за вторым перевалом, на широкой седловине, было намного больше – он был почти вровень с её валенками, но он был еще совсем свежим, а потому рыхлым, не затрудняющим движения.

Евдокия, держа наперевес карабин, двинулась вслед за Марусей, но та, не зная, с какой стороны вход, остановилась.

Евдокия прислушалась – стояла зимняя звенящая тишина, оглянулась. Пелагея, словно заснув стоя, неподвижно стояла на том же месте. Евдокия сказала негромко Марусе:

– Стой здесь. – Вернулась за Пелагеей, закинула карабин на плечо, подняла со снега котомку, второй рукой обняла сестренку: – Сейчас печку растопим и будем спать. – И повела её к срубу.

Низенькая входная дверь была подоткнута той же палкой с рогулькой на конце, которую вырубил летом отец из верхушки упавшей березы, значит, здесь после них никого не было. Евдокия убрала палку, перекрестилась, открыла дверь, первой вошла в монашескую келью, перекрестилась на иконостас – расположение она помнила еще с лета, поставила к бревенчатой стене карабин, стянула со спины большой мешок, положила его на настил. У нее появилось почти непреодолимое желание лечь на этот настил и крепко-крепко уснуть, но, пересилив это искусительное желание, которое привело бы их всех к гибели, она вернулась ко входу, подняла со снега котомку, которую она выпустила из рук, когда открывала дверь, сказала:

– Слава богу, дошли! Еще чуть-чуть – и будем отдыхать!

Сестренки вошли в келью, Евдокия, перекрестившись, взяла у Маруси икону Спаса, поставила её на полочку иконостаса, опять перекрестилась, потом достала из кармана полушубка коробок спичек, чиркнула спичкой. Спичка вспыхнула с первого раза, Евдокия подожгла фитиль свечки, яркое, после ночной тьмы, стоявшей в келье, пламя, разгоняя тени, заиграло отблесками желтого теплого света на иконах, на стенах, на скудной мебели их пристанища. Евдокия помогла снять со спин сестренок котомки, положила их на скамейку, из своего мешка достала большое верблюжье одеяло, но раскладывать его на настиле не стала, а, осмотревшись, увидела у печки два веника. Взяв веник посвежее, вышла с ним на улицу, на всякий случай почистила его о снег и, вернувшись в келью, аккуратно смела пыль с настила.

– Все, можете залазить, пока не раздевайтесь, а чтобы не простыть – накиньте сверху одеяло. – Да, Пелагея, отвяжи от пояса котелок. Ночью за водой на родник я не пойду – чай сегодня будем кипятить из снега.

Пока сестренка отвязывала котелок, Евдокия подошла к печке, открыла на трубе заслонку, открыла дверцу топки. Рядом с печкой лежали три сухих полена, береста. Она положила в топку кусок бересты, сверху наложила лучины, которую нащипала большим ножом от полена, чиркнула спичкой. Береста и сухая лучина, потрескивая, вспыхнули, словно порох, ярко осветив теперь уже все помещение. Евдокия аккуратно положила сверху два полена, прикрыла дверцу.

– Все, сестренки, скоро будет жарко, но вы не раздевайтесь – дерево должно прогреться! А я быстро принесу еще дров и снега наберу в котелки.

И только тут Евдокия увидела, что входная дверь в келью распахнута настежь. И она поняла, что её подспудно беспокоило, пока она зажигала свечу, доставала одеяло из мешка с лямками, пока растапливала печь, – она поняла, что чувствовала все это время чей-то взгляд – незнакомый и настороженный, совсем бесстрашно-дикий, но вместе с тем и осмысленный. От этого Евдокии стало немного не по себе, и, если бы это она почувствовала где-нибудь в тайге или в горах, она, конечно, перепугалась бы сильно, но здесь, в келье, у нее за спиной был иконостас и горевшая свеча, младшие сестренки, которые обессилили так, что им было уже все равно: смотрит на них кто неизведанный и потому страшный или нет, трещавшая сухими поленьями печь, от которой теплый, еще слегка влажный, словно дымка, воздух поднимался к низкому, тяжелому, а потому прочному потолку. В конце концов рядом у стены стоял заряженный мощными патронами карабин, пуля которого с близкого расстояния убьет любого зверя на этой земле. Евдокия пристально смотрела в проем двери, но не видела того, кто смотрит на нее, наверное, в тот момент ей не дано было это видеть. Как не видела она никакого движения там, за пределами кельи. И она поняла, что бояться этого неосознанного еще ею взгляда ей не надо, и она, поклонившись – проем двери был низким, шагнула на улицу, прошла до дровяника, где набрала охапку поленьев, а потом натромбовала полные котелки снега.

А утром сестренки обнаружили возле кельи, на снегу, следы гигантского волка. А потом, когда Евдокия принесла с родника ведро воды и поставила варить с сухим молоком кашу из пшена, с низкого неба, затянутого с утра серыми тучами, повалил снег. Снег заваливал и малоснежные по сих пор перевалы, и звериную тропу, которую теперь даже знающий сюда дорогу человек не мог определить на глаз, и следы гигантского волка, и их следы, идущие через два перевала к скиту. И снег был спасением не только для сестренок – теперь даже на лошадях сюда было добраться трудно, а когда снег затвердеет – и вовсе невозможно, но и для всего живого. Снег укрывал от морозов и корни растений, и многочисленных мелких грызунов: мышей и бурундуков, которые, впрочем, уже залегли в зимнюю спячку, и куропаток, которые пробивали под снегом глубокие туннели, и даже берлогу хозяина тайги – медведя…

Семен проснулся, тряхнул головой.

«Совсем, что ли, с ума схожу? – подумал он. – И за что мне Господь посылает такие сны, как наяву? Зачем? И к чему бы это?»

Он посмотрел в окно, сжал пальцы в фиги и произнес:

– Ночь – прочь, сон – прочь! Ночь – прочь, сон – прочь! Ночь – прочь, сон – прочь!

«Надо бы Лукичу рассказать», – только подумал он, как по крыльцу раздались шаги, дверь растворилась и в избу вошел легкий на помине Сергей Лукич.

– Утро доброе, еще дрыхнешь?! Видел, какое небо низкое? Того и гляди снег повалит. Как будем добираться до места? – произнес, впрочем, спокойным голосом он.

– Да погодь ты! Мне опять такое снилось, Лукич, – начал говорить Семен.

– И что? Теперь охоту отменим? Сказал, как я тебя учил? – перебил Сергей Лукич.

– Сказал…

– Опять про энкавэдешников на лошадях? – спросил Сергей Лукич.

– Нет. Про сестренок, дочерей старовера… Но, как в кино, прямо вторая серия.

– Интересно, – сказал Сергей Лукич, – к чему бы это?.. Ну, ладно, по дороге расскажешь.

Погода для середины октября, учитывая здешнее высокогорье, стояла удивительно теплой и сухой. И хотя листва уже почти сплошь была ярко-желтой, она еще не облетала с берез и тополей. А на лиственницах хвоя была еще даже не до конца пожелтевшей. Но такая природная идиллия была хрупкой – лишь стоило тяжелым облакам обволочь плотно небо и сбросить на вершины ближайших гор первый снег, как все в одно мгновение поменяется: потянет с этих заснеженных гор холодом, а желтая листва, высушенная окончательно морозцем, начнет осыпаться, бесшумно кружась в прозрачном, пропитанном осенними запахами воздухе, укрывая еще совсем теплую землю золотым ковром. А если вдруг налетит порыв холодного ветра, так в мгновение ока березы и тополя оголятся, а лиственницы окончательно окрасятся в золотой цвет, который, как драгоценное обрамление, украсит елово-кедровую вечно-зеленую тайгу.

Сергей Лукич шел первым. За спиной у него привычно висели крест-накрест карабин и мелкокалиберная винтовка, на боку в деревянных ножнах висели большой тесак, которым можно даже медведя проткнуть насквозь, рядом металлическая фляжка со сладким чаем, а за голенищем бродней в мягких кожаных ножнах покоилась острая, словно бритва, финка из японского штыка. Под мышками он нес два больших мешка с сухарями, одеялами, прочими необходимыми для таежной жизни вещами, но самое ценное: патроны, свечи, спички, соль, сахар, чай, вяленое мясо, копченную рыбу, крупу – он сложил в рюкзак, который надел за спину, распустив по максимуму лямки. Сначала карабин и мелкокалиберная винтовка, а сверху – рюкзак, с надеждой, что пока огнестрельное оружие не понадобится.

За Сергеем Лукичом на низенькой тележке катил Семен, энергично отталкиваясь от земли короткими палками с заостренными концами, что было оптимальным при движении на относительно ровном пространстве по полю и сосновому бору. У него за спиной была короткая мелкашка и огромный мешок, который возвышался над его головой. Несмотря на свой размер, мешок был не очень тяжелым, чтобы он Семена не перевернул кверху культями – в нем было еще одно одеяло, кусок брезента – вдруг придется заночевать под открытым небом, одежда для переодевания и пустые котелки, тарелки, кружки и ложки.

Замыкал шествие Вовка. У него кроме мелкокалиберной винтовки за спиной и рюкзака с продуктами и топором в руках был мешок из-под картофеля. Мешок был наполнен только на треть, но был невероятно тяжелым – каменная соль была тяжела, как камень. А если учитывать, что тащить её нужно было в гору, то весила она, как чугун. И главное, ухватить её под мышку было невозможно, и забросить за спину тоже – била острым ребром по спине, приходилось нести мешок в руках, меняя по очереди руки, чтоб не затекали. Кроме того, Вовка вызвался еще нести и длинную зубчатую пилу с двумя деревянными ручками с двух краев. Она была нетяжелой, хотя и металлической, но из-за своих больших габаритов была не удобна для носки: если на веревке закрепить за спиной, то била сзади по ногам и нельзя было резко наклониться или присесть, а под мышкой – приходилось лавировать на тропе, чтобы не цеплять ветки.

Но, несмотря на все эти тяжести и неудобства, у всех у них было приподнятое настроение и от того, что наконец-то занялись любимым и главным делом своей жизни, и от того, что сменили обстановку – все-таки, в общем-то, однообразной деревенской жизни, и от того, что все пока складывалось хорошо и погода, хоть и небо заволокло низкими серыми тучами, была и теплой, и безветренной, а главное, сухой.

Через каждые метров двести-триста они останавливались для небольшой передышки, бросали мешки на землю, Сергей Лукич доставал из пачки папиросу, но прикуривать не прикуривал, чтобы не расслабляться, и, немного отдохнув, шли дальше. По полю, за деревней, несмотря на то что оно было почти горизонтальным, идти, как ни странно, было тяжелее всего. А было это из-за того, что они еще не приспособились, не разогрелись. По сосновому бору, несмотря на то что он уже плавно поднимался вверх, было идти уже легче, а уж когда начался подъем в гору, поросшую редколесьем, их тела окончательно вошли в привычку – естественно, лишь приходилось чаще делать короткие остановки, чтобы перевести дыхание.

Собаки, которые нетерпеливо повизгивали, увидев охотничьи сборы, лишь только небольшой караван втянулся на поле, умчались далеко вперед, радостно извещая хозяев и тайгу своим коротким звонким лаем. И для них охота была большим праздником и даже не потому, что они оказывались в горах, в тайге, где им можно было носиться где хочешь и охотиться на кого хочешь, но и потому что на охоте они становились ближе, как нигде, к своим любимым хозяевам – были самыми близкими друзьями и самыми востребованными и ценными партнерами.

Солонец решили сделать недалеко от деревни, чтобы ближе было таскать мясо подстреленного марала, на склоне горы, еще до первого большого перевала. Чуть заметная звериная тропа, идущая по этому склону, в одном месте выходила на почти ровную десятиметровую в ширину площадку. По центру этой площадки не росли деревья, а значит, была оптимальная видимость в ночное и предрассветное время, и зверь был открыт для выстрела, не заслонен толстыми стволами. Но две молодые еще лиственницы росли как раз на краю этой площадки, делая это место удобным для постройки укрытия с бойницами. Каменную соль разложили на другом конце площадки, в семи-восьми метрах от предполагаемого укрытия. Но само укрытие сейчас строить не стали, потому что требовалось время, чтобы зверь распробовал соль и привык ходить сюда регулярно ночью.

Избавившись от тяжелого мешка с солью, Вовка взял один мешок у отца, а второй у Семена, отдав ему свой более удобный для носки рюкзак. И это было очень кстати, потому что Семен, забросив на лямках за спину свою тележку, стал подниматься в гору, отталкиваясь от земли руками, выбрасывая культи вперед. Так было и легче и быстрее, и они двинулись дальше, вверх на перевал.

Сергей Лукич, внимательно посматривающий на Семена, рюкзак, который тому отдал Вовка, забирать, чтобы не обидеть друга, не стал, в который раз удивлялся его силе воли, его тяге не быть обузой, а, наоборот, быть настоящим, равноценным партнером в их охотничьей артели, и от того, что Сергей Лукич понимал, что его друг в трудную минуту не подведет, не струсит, он улыбался.

– А вот и белые мухи полетели, – немного удивленно и радостно сказал Вовка, увидев первые падающие с неба снежинки.

– Хорошо, что успели, – произнес, глядя на висящее прямо над головой серое небо, Сергей Лукич. – Подъем на первый перевал здесь самый тяжелый. Дальше легче. Второй перевал более пологий будет.

– Да знаю я, – произнес Семен.

– Откуда?! Ты же не был еще здесь? – спросил Сергей Лукич.

– Так я сон видел! Пока все точь-в-точь!

– Может, ты и скит знаешь, где находится? – с недоверием спросил Сергей Лукич.

– Конечно, знаю, – сказал Семен. – Если, конечно, сон в руку.

– А почему ты его не рассказываешь? – спросил Сергей Лукич.

– А когда? – спросил Семен.

– А прямо сейчас! – с вызовом сказал Лукич. – Что там, за перевалом?

– За перевалом тропа пойдет правее, сильно не спускаясь вниз по склону, плавно поднимемся на второй перевал, с него будет плавный спуск по склону хребта и в седловине, на еловой полянке, стоит скит, – как на уроке, ответил Семен.

– Это я тебе рассказывал? – с недоверием спросил Сергей Лукич…

Вовка, услышав, что его отец с Семеном опять начинают спорить, улыбнулся, весело мотнул головой и, не теряя времени, устремился на перевал, благо до него оставалось каких-то метров сто, и, оставив там мешки, спустился опять вниз.

– Папа, Семен, давайте мешок, рюкзак и тележку подниму на перевал, пока вы спорите, – сказал он.

– А мы и не спорим, правда, Семен? – улыбнулся Сергей Лукич.

– Не спорим. Не хочешь верить, ну и не верь, – произнес Семен.

– Ладно, вечером подробно все расскажешь, – примирительно сказал Сергей Лукич.

– К вечеру ты, Лукич, и сам все сам увидишь! – сказал Семен.

С перевала тропа плавно уходила вниз по склону горы. Звериная тропа была хорошо заметна, а первые снежинки, кружившиеся в воздухе, казалось, еще не достигали земли, потому что либо таяли, либо были еще так редки, что оседали в основном на пожухшей траве, на ветках низеньких колючих кустарников. Но надо было спешить, и Семен, надев свой рюкзак, отчаянно заработал руками, отталкиваясь от уже сухой, но еще не промерзшей каменистой почвы. Тележка, удерживая его грузное, обрубленное тело, легко катилась под уклон, а сам Семен, словно спортсмен-сноубордист, искусно управлял ею, перераспределяя вес тела то на один, то на другой бок.

Сергей Лукич с Вовкой еле поспевали за ним, но не останавливали его, а наоборот, подбадривали:

– Давай, Семен, не задерживайся! А мешки мы сами перетаскаем, сделав по две ходки за каждый раз!

Все прекрасно понимали: когда навалит снег, придется у тележки менять колеса на короткие лыжи, а это займет много времени. Да и снег еще совсем рыхлый – покатятся ли лыжи?

Семен, доверяя своему сну, не боясь сбиться с пути, гнал по тропе. У него было приподнято-радостное настроение от того, что он ощущал силу в своих руках и теле, и от того, что был причастен, несмотря на инвалидность, к такому серьезному мужскому занятию, как охота. И он был не в тягость своему другу – Лукичу, ни его сыну Вовке, что рос на его глазах и незаметно превратился в крепкого и ловкого мужика, который, если потребуется, дотащит его со всей его поклажей на любую гору. Но Вовка в этот первый охотничий сезон на новом месте с ними охотиться не останется – лишь поможет донести мешки с вещами и продуктами, да напилить и наколоть дров и уйдет обратно к беременной жене, да и матери помочь надо – мало ли что может случиться на новом месте. И Семен с легкой грустью вспомнил давно обжитые места в деревне Таежной и охотничьи угодья, на которых они с Лукичом, Григорием и Ламой охотились столько лет.

Когда Семен достиг второго перевала, снег уже шел вовсю, превратившись из отдельных кружащихся снежинок в сплошной белый поток, который бесшумно опускался на землю, укрывая все своим белым полотном. И от ощущения этой белой новизны и от легкого морозца, которым пах этот снег, настроение у Семена, от того, что теперь труднее придется добираться до скита, не испортилось, а осталось таким же радостным, как и было. И он, недолго думая: менять ли колеса на лыжи, устремился вперед, рыхля колесами и без того рыхлый еще снег. И первый снег не сильно затруднил его движение, и он теперь катил уже по склону хребта. Справа у него оставался сам хребет, а слева, если бы не снежная завеса, открывался бы вид на огромную долину, которая тянулась до самого Большого озера.

Чем ниже по склону хребта спускался Семен, тем деревья росли чаще и были выше и разлапистее. Тайга становилась все больше похожей на ту, в которой они охотились у деревни Таежной. И это радовало и глаз, и душу Семена. Он, несмотря на быстрое движение, осматривался по сторонам и вдруг увидел совсем свежий волчий след. Волчий след пересекал тропу и уходил вверх, на хребет. Семен остановился, рассматривая след. След был необычайно крупным. И это, с одной стороны, настораживало – с таким волком, если он нападет, справиться будет сложно, а с другой стороны, судя по тем прыжкам, он уже ушел далеко, на хребет, и вряд ли заинтересуется им, Семеном. А вот собакой?

– Грай! Ко мне! – крикнул Семен.

Лайка, которая ушла вперед, вернулась на зов хозяина, подбежала, вильнула хвостом, но, почувствовав волчий дух, оскалилась и ощетинилась, глядя внимательно по сторонам. Потом, сунув нос в волчий след, шумно потянула воздух и через мгновение вдруг притихла, жалобно взвизгнув.

Семен с удивлением наблюдал за поведением собаки, потом, видимо, что-то поняв, перекинул через спину мелкокалиберную винтовку, которую он взял в руки, когда увидел следы, сказал:

– Что, Грай, не по зубам добыча?

Собака виновато вильнула хвостом и преданно посмотрела прямо в глаза хозяину, говоря, что, если надо – я не задумываясь отдам за тебя свою жизнь! Но поможет ли это?

– Ладно, Грай, не убегай далеко, – сказал Семен и потрепал по-дружески пса за ухом.

Собака поняла слова Семена и далеко уже не убегала, пока они не спустились на седловину, поросшую густым ельником. Здесь кобелек рванул в чащу, откуда вскоре послышался его призывной лай.

– Да иду уже! – сказал Семен, удивляясь точностям деталей своего сна. В жизни все так и было, и он уже знал, что за ельником будет поляна, на которой расположился скит староверов. Но, судя по спокойному лаю собаки, никого из людей там нет. И Семен начал пробираться сквозь густой ельник.

И то, что он увидел на поляне, его не удивило: все было, как во сне: и сама главная изба, и изба-постирочная, и сарай с дровяником, и деревянный туалет, и даже небольшой погост на краю поляны – только на нем стоял не один старый крест, как во сне, а еще два. Один постарее, а один совсем свежий – этого года. Он еще не успел рассохнуть и потрескаться от времени и непогоды. Семен глянул на дверь главной избы, которая была подоткнута палкой, чтобы зверь не зашел внутрь, проехал к погосту, перекрестился на кресты, наклонил голову, прочитал короткую молитву:

– Упокой души грешные рабов Твоих…

Семен прочитал имена, вырезанные на верхних перекладинах крестов.

– Евдокии и Пелагеи. Прости им вольные и невольные прегрешения, даруй им Царствие Небесное! И пусть земля им будет пухом.

«Значит, Маруся, еще жива, – подумал Семен. – Но где же она? Не заявится ли домой?»

Он подъехал к избе, убрал палку и толкнул дверь. Дверь легко и бесшумно отворилась и Семен, перекрестившись, перекинул тело через порог.

После дневного света, хоть и приглушенного падающим снегом, ему показалось, что в скиту темно. Но вскоре глаза Семена обвыкли, тем более что стекла единственного окна были чисто вымыты и света с улицы было достаточно, чтобы все рассмотреть в деталях. Семен, который первым делом прикоснулся рукой к печи, а потом заглянул в топку, чтобы определить – давно ли она топилась, вдруг увидел у иконостаса белую человеческую фигуру. От этого видения Семен даже внутренне вздрогнул, но в следующее мгновение понял, что это была скульптура в половину человеческого роста, которая стояла на деревянном постаменте. Семен, не отрывая взгляда, подобрался поближе к ней, с удивлением разглядывая черты лица, глаза, изящные руки, державшие светлолицего младенца, прикрытые накидкой длинные волнистые волосы, складки белой одежды. Женщина и её младенец, словно живые, светились изнутри, и тут Семен понял, кто перед ним, и бухнулся лбом о пол:

– О, Пресвятая Богородица, Матерь Божья! Заступница земли Русской! Спаси и сохрани нас, грешных! Спаси и сохрани нашу землю, наши горы, озера и реки, нашу кормилицу-тайгу!

А потом Семен рассматривал мраморную скульптуру, которая была удивительно красива, и не мог понять – откуда она могла появиться в этом скиту. Ведь у православных, даже старой веры, для проведения религиозных обрядов приняты были иконы. А скульптура? Из белого светящегося мрамора? На эти вопросы Семен не знал ответов, потому что Лукич, дав слово майору Блинову никому не рассказывать, о чем они говорили, уединившись тогда на бревна, ничего своему другу Семену не рассказал.